Удивленная бесконечность

— Ну чего ты там копаешься? — доносится с балкона. Арсений наверняка не злится, хотя Антон бы и сам ворчал в такой ситуации: хотели начать отмечать на закате, но провозились и уже стемнело. В теплых сумерках сидеть на балконе, откуда открывается отличный вид, кстати, тоже будет замечательно, но ждать уже не хочется. Поэтому на себя, зависшего на кухне возле полки с бокалами, Антон бы тоже ворчал. Ворчать — это вообще про Антона, хотя он ни за что в этом не признается. В каждой паре должно быть такое разделение: один умный, другой красивый. Один веселый, другой сдержанный. Одному что-то не нравится, другому... тоже не нравится. — Я сейчас начну пить из горла! — обещают с балкона, и Антон решает поторопиться. — Девственниц мог бы и оставить! — кричит он в густую и душную синюю тьму под фырканье за дверями. Да, на двоих им две тысячи пять. Нет, не надоело. С девственницами в поместье туговато: раз в неделю, конечно, заходит дочь поселкового главы, чтобы помочь с хозяйством — но им прекрасно известно, что большую часть времени Катенька проводит в библиотеке за чтением приключенческих романов, а затем путает книги местами и отчаянно это отрицает. На уборку при таком режиме дня остается часа два от силы — но Арсений продолжает ее звать, подсовывая между романами учебники и безвредные колдовские трактаты. Такие нынче времена: невинных дев в доме больше не водится, только образованные и виноватые. Тяжелые шампуры с мясом, золотистым от угля и мягким от сока, ложатся на поднос. Вопреки стереотипам, в их доме свинина существует только в прожарке well done — уж Антон-то знает, как сильно Арсений не любит ощущение сырого влажного мяса на зубах, даже если к нему в комплекте идет кровь. Чужие немытые шеи вообще — не его эстетика; его — это… — Да что у тебя там стряслось, — не выдерживает Арсений, драматично врываясь к нему на кухню. Все как он любит: двери распахиваются словно сами собой, вдали мелькает невесть откуда взявшаяся молния, а усилившийся ветер колышет занавески, заставляя их вздуваться пузырями и опадать. Будь Антон той самой несуществующей девственницей, самое время было бы завизжать и закрыть лицо руками. А дальше — мрачная тень на стене, мощный раскат грома, набежавшая гроза... Порыв теплого ветра обдает голые ноги, и Антон поворачивается с подносом и бокалами в руках. — Держи, — не растерявшись, сует он и то, и другое Арсению, и тот послушно все забирает. — Ничего не забыли? — Себя усадить за стол забыли, — бубнит Арсений, уже ни капли не драматично возвращаясь на балкон. Домашние тапочки смешно шлепают его по пяткам, и Антон кусает себя за нижнюю губу, чтобы не захихикать. Расставив бокалы, Арсений опирается ладонями о стол, глядя на догорающее небо за рекой: его спина в глазах Антона смазывается, наслаивается на другую картинку — восьмисотлетней давности. Они познакомились в Тулузе, в краткую передышку между крестовыми походами, пока та принадлежала катарам. Антон, тогда носивший совсем другое имя, оказался в городе проездом; того же нельзя было сказать об Арсении, во все времена падком на скопления еретиков. В Тулузе у него была сеть знакомств, обеспечившая им тихий ужин и кров над головой. Душистое южное лето никак не отступало, держась на улицах до последнего, словно тоже хотело насладиться оставшимися днями свободы. Где-то на севере копили силы французы, и плелись интриги при папском дворе, и железо доспехов ждало своего часа, чтобы снова быть начищенным к бою — но все это было зыбко, далеко и неощутимо, пока птицы пели громче труб. — Лучше бы вам уезжать поскорее, — задумчиво проговорил Арсений, опираясь на каменный балкон, увитый плющом. В лиловом вечернем свете он казался совсем беззаботным — плащ с капюшоном скрадывал строгость осанки, тени прятали поджатые уголки губ. — Ходят слухи. Раймунда-младшего вот-вот отлучат от церкви, и бароны севера снова явятся под эти стены. — А вы? — бездумно спросил Антон, наблюдая за тонкими длинными пальцами, выкручивающими листья плюща. Уезжать не хотелось, возвращаться в покои — тоже; хотелось прирасти к Арсению, балкону и улице и день ото дня наблюдать, как вызревают на небе крупные гроздья звезд. — А я останусь, — вздохнул Арсений и повернулся к нему лицом. Усмехнулся: — Давно не участвовал в битвах. Должны же быть какие-то преимущества в том, что мы с вами не печемся о потере души. — Тогда я останусь тоже, — горячно заявил Антон. Может быть, его желание сбылось, если спустя восемьсот лет они все еще стоят на одном балконе. Антон убавляет свет, оставляя только пару ламп по углам, и шагает к нему. Чем дольше он живет, тем скоротечнее становится время. Антон с трудом может вспомнить детство, не уверен, что достоверно опишет первые годы после обращения, вряд ли воскресит образы своих первых друзей, однако строгое и уставшее лицо Арсения в тот вечер помнит почему-то до ломоты в зубах отчетливо. — Пить-то будем? — буднично уточняет Арсений, ни капли не строгий и не уставший, толкая его плечом. — Или постоим да разойдемся? — Куда это ты собрался расходиться, — вяло отбивается Антон, притягивая его к себе. — Еще скажи, спать пойдем. — А что, нет? — поднимает брови тот и поворачивает голову, комично распахнув глаза. — А я-то думал... Хочется закатить глаза, и Антон себе не отказывает. Мерцающие светильники мягко очерчивают дикий виноград, буйно разросшийся в этом году, в одну из ламп громко бьется толстый мотылек. С реки должно тянуть свежей прохладой, но нет. Сколько ни любуйся пасторальными пейзажами, а с Арсения станется действительно начать хлестать из горла — причем не в смысле несуществующих девственниц, а в самом приземленном. Приходится с сожалением отступить от него и заняться делом. — Ну наконец-то, — комментирует Арсений, усаживаясь напротив. Любовный взгляд, брошенный им на бокал, мог бы вызвать приступ ревности, а довольная улыбка — довести до греха. — Чего это ты посуде ухмыляешься? — наигранно подозрительно уточняет Антон, двигая к нему бокал и не забывая ласково пройтись ладонью по белоснежному вороту рубашки. — Посуде ли? — ухмыляется тот, умудряясь играть обеими бровями одновременно. Невозможное создание. — Может, вспомнил, как ты впервые споил меня на том приеме. Антон бы поспорил, что скорее напился тогда сам, чем споил Арсения, но все же, поразмыслив, польщенно хмыкает. Таких, как они, почти не берет алкоголь, однако есть способы почувствовать голову хмельной. — Стоит добавить лишь старый советский... — начинает он нарочито серьезно, и Арсений фыркает, качая головой. — Не та эпоха, какой еще советский, — перебивает он. — Хорошо, — не спорит с ним Антон. — Старая добрая вербена, доволен? Старая, как твой... — Тихо, тихо, — снова прерывает его Арсений. — Смотри лучше, какая луна красивая! «Волна бежит на этот берег, волна бежит и что-то бредит, и ковш на небе перевернут» ... Как же мы налакались тогда этого Тайского рома, помнишь? — Это песня Сплина, — смеется Антон, — а ром на пляже, если ты про тот пляж, мы пили лет за сто до рождения его солиста. — Да? — удивляется Арсений. — А почему я тогда помню длинный берег, красный закат, торговцев ракушками… И у тебя стрижка эта еще была, совершенно дурацкая. Антон морщится и едва удерживается от того, чтобы телекинетически тыкнуть его в бок. — Никогда у меня не было дурацких стрижек. — Коне-ечно-о… — Никогда! — спорит он. — И это опять не тот год, и даже не Тай, это вообще в Индии вроде было. И ковш на небе перевернут, и звезда летит за ворот, и ты ворчишь, что у тебя песок в… — Да? Арсений уходит в воспоминания, потом многозначительно хмыкает и, улыбнувшись, подносит бокал ближе к себе, катая содержимое, как вино. Красиво. — Давно мы не были в Индии, — начинает он тем тоном, который материализует идею в билеты быстрее, чем успеваешь сказать «самолет». — Так ты сам сказал, что больше никакой Азии, — мгновенно возражает Антон, — и тут я согласен. Нечего нам делать в Индии, опять же будешь кошмарить бедных йогов. — Но это весело! — возмущается тот. — Ага, конечно весело. Особенно тем, кто теперь пытается повторить выкрутасы великого Шри Арсения, не подозревая, что его необыкновенное здоровье и ловкость — вовсе не продукт тренировок. — Шри Арджуна. Я в итоге нашел эквивалент своего имени на Хинди. — Хуинди! — Зато они теперь хорошо кушают и не бухают, — довольно улыбается Арсений, — а я почти демиург. Антон только ласково смотрит на него и вздыхает, приподнимая бокал. — За тебя, мой лунный свет, — говорит он, и внутри что-то предательски лопается. Любовь к Арсению обычно кажется ему такой огромной, размером с черное небо, и тогда ее можно черпать этим звёздным ковшом из песни — и не убудет. Но сейчас она трогательная, уютная и даже немного тесная, как переулки Тулузы, как маленький балкончик их первого дома, как объятия, из которых ни вылезти не хочется, ни выпустить. — За тебя, моя удивленная бесконечность, — Арсений тоже поднимает бокал. Он произносит какую-то чушь, но Антон видит точно, что за привычной ширмой шутки тоже — огромное море любви, которое прятать никто не собирается, это так, скорее привычка подмечать странности. — Удивленная бесконечность? — Ну, — Арсений улыбается, — восьмисотлетие. Бесконечность и два нуля. Удивленных! Он таращит глаза, дожидаясь, пока Антона пробьет на смех, а потом наклоняется ближе. — Это она в афиге от того, как долго ты меня терпишь? — придуривается он, тоже двигаясь вперед. — Это значит, — говорит Арсений уже совсем другим тоном, — что я тебя люблю. Вечно изменчивый, вечно постоянный; вечный мудрец, вечный дурак. Что такое восемьсот лет? Когда позади оказываются и притирки в быту, и несбывшиеся ожидания, и попытки быть порознь — остается только понимание, что ни с кем другим ты не смог бы быть рядом так долго. Пройденная вместе дорога многократно больше их самих. С реки тянет долгожданной прохладой — ветер историй закручивается над головами, несет обрывки неизведанных запахов из мест, в которые только предстоит попасть.