Кто украл мой кактус?

Утро Юнги начиналось не с будильника, а с запаха. Сначала горьковатый, обжигающий аромат свежесмолотых зерен, затем — насыщенный, глубокий звук виниловой пластинки, которую он ставил на вертушку, едва открыв глаза. Его квартира была храмом порядка и тишины. Минимализм здесь был не стилем, а необходимостью, способом оградить свой внутренний мир от внешнего хаоса. Каждая вещь имела свое место: книги стояли ровно, по корешкам, пульт от телевизора лежал параллельно краю журнального столика, а на кухне не было ни одной немытой чашки. Его ритуал был отточен до автоматизма. Кофе в черной керамической круге. Наушники, погружающие в симфонию или джаз. Бесшумное движение по светлому ламинату. Воздух был чист и прохладен, пахло цитрусовым очистителем и легким озоном после вчерашней уборки. И посреди этой стерильной, почти музейной тишины, на подоконнике в гостиной, жило единственное доказательство того, что Юнги все еще был человеком, а не роботом. Агуст. Кактус вида цереус, старый, морщинистый, с бледно-зеленым телом, испещренным шрамами времени. Ему было лет двадцать, не меньше. Он переехал с Юнги из родительского дома и видел все: первые слезы, ночи перед экзаменами, тихую радость первого заработка. Агуст был молчаливым свидетелем и хранителем. Юнги подошел к нему, сделав глоток кофе. «С добрым утром, старик», — тихо сказал он, проводя пальцем по горшку, стараясь не задеть колючки. — «Пора на солнышко». Он не просто поливал Агуста по графику (вторник и суббота, ровно 50 мл отстоянной воды). Он ухаживал за ним. Раз в неделю Юнги вооружался пинцетом и ватными палочками и аккуратно, с хирургической точностью, счищал пыль с каждой ареолы, с каждой замысловатой бороздки на его теле. Это был акт медитации. В тот день солнце было особенно навязчивым и ярким. Оно заливало гостиную, и Юнги подумал, что Агусту не помешает настоящий, нефильтрованный стеклом, солнечный свет. Он бережно взял тяжелый глиняный горшок и вынес его на лестничную клетку, на широкий подоконник у оконного проема. Там было идеально: светло, тепло и безопасно. Никто не ходил по их этажу, кроме него да старенькой мисс Ким из квартиры напротив. «Погрейсь, — сказал он, похлопывая по грубому горшку. — Я вернусь к вечеру». Дела заняли больше времени, чем он ожидал. Когда Юнги вернулся, было уже темно. Он, как всегда, поднялся по лестнице, нащупывая ключи в кармане. Его взгляд автоматически скользнул к подоконнику, чтобы поприветствовать Агуста. Подоконник был пуст. Юнги замер. Мозг отказывался обрабатывать информацию. Он несколько раз моргнул, словно пытаясь стереть галлюцинацию. Он подошел ближе, провел рукой по холодному камню подоконника. Ни пылинки. Ни соринки. Только призрачный круг, где стоял горшок. Он не закричал. Не рухнул на пол. Юнги никогда не был человеком бурных реакций. Вместо этого он медленно побледнел, как полотно. Кровь отхлынула от лица, оставив кожу матово-белой. Он повернулся и вошел в квартиру, дверь за ним захлопнулась с глухим стуком. Он ходил по своей безупречной квартире кругами. Из гостиной на кухню, из кухни в спальню, обратно. Его губы беззвучно шевелились, повторяя одну и ту же мантру, заклинание против абсурда происходящего: «Этого не может быть. Этого не может быть. Этого не может быть». Он проверил все шкафы, заглянул под кровать, в душевую кабину. Словно Агуст, двадцатикилограммовый кактус в массивном горшке, мог сам доползти до ванны и спрятаться за шампунем. Осознание накатило, холодное и тяжелое. Его украли. Кто-то вошел на его этаж и взял его Агуста. Его молчаливого, колючего, немого друга. Юнги сел за компьютер. Его пальцы летали по клавиатуре с непривычной резкостью. Он не был эмоционален, но был одержим. Через полчаса принтер выплюнул двадцать идеальных листов. Объявление было лаконичным, как и все в его жизни. «ПРОПАЛ КАКТУС. Вид: Цереус, возраст ок. 20 лет. Высокий, зеленый, колючий. В глиняном горшке ручной работы. Очень важен для меня. ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ. Это не шутка.» Ниже был его номер телефона. Он развесил листовки на всех досках объявлений в округе, в лифтах, у подъездов. Мир, возможно, смеялся бы над парнем, ищущим кактус, но Юнги смотрел на это с смертельной серьезностью. Тэхен увидел плакат на следующее утро, выходя из своего подъезда в соседнем доме. Он возвращался с ночной смены и мечтал только о подушке. Его взгляд зацепился за кричащий заголовок: «ПРОПАЛ КАКТУС». Он фыркнул. «Мило», — подумал он. И тогда он прочитал описание. «Цереус... глиняный горшок ручной работы...» Сердце Тэхена пропустило удар, а затем забилось с бешеной силой. Медленно, как в замедленной съемке, он поднял голову и посмотрел на окно своей квартиры на третьем этаже. На его собственном подоконнике, ярко освещенный утренним солнцем, стоял тот самый высокий, зеленый, колючий цереус. Боб. Именно так Тэхен назвал его вчера вечером. Он нашел его одиноко стоящим на подоконнике в соседнем подъезде, на лестничной клетке. Рядом не было ни души, и вид у него был такой... брошенный. Решительный. Тэхен был уверен — его выкинули. Кто еще оставил бы такое великолепное, полное достоинства растение умирать в одиночестве на бетоне? Он «спас» его. Принес домой, оттер пыль (хотя кактус был поразительно чистым), поставил на самое солнечное место и, глядя в его колючую, стоическую морду, сказал: «Не волнуйся, приятель. Теперь ты дома. Я назову тебя Боб». И самое невероятное — Тэхен чувствовал связь. Боб, казалось, вписался в его хаотичную, заставленную растениями квартиру с музыкой инди и разбросанными свитерами как родной. Он выглядел... счастливым. А теперь этот плакат. Это объявление. «Очень важен для меня». Вознаграждение. Не шутка. Тэхен чувствовал, как по его спине бегут мурашки. Он скомкал флаер и сунул в карман. Нет. Нет, нет, нет. Он не мог просто так отдать Боба. Он его спас. Они уже подружились. Он даже рассказал ему о проблемах на работе. «Ладно, — прошептал он себе, быстро заходя в подъезд. — Я верну его. Но не сейчас. Мне нужно... подготовить Боба. Подготовить себя. Может, через день-два. Я просто подожду». День прошел. Затем другой. Тэхен не спал, ворочаясь и глядя на кактус, который теперь выглядел не спасенным, а похищенным. Его совесть грызла его с той же настойчивостью, с какой он поливал свои фикусы. А тем временем Юнги не сидел сложа руки. Его расследование было методичным. Он опросил мисс Ким (она ничего не видела, но выразила соболезнования), проверил камеры у входа в подъезд (они не работали последние пять лет) и методом исключения пришел к выводу, что «похититель» должен быть из соседних домов. Кто-то, кто видел Агуста и счел его ничейным. Он обошел все близлежащие подъезды, вглядываясь в окна первых и вторых этажей. И вот, в золотых лучах заходящего солнца, заглянув в арку между домами, он увидел это. В одном из окон на третьем этаже соседнего здания стоял знакомый силуэт. Высокий, гордый, невероятно узнаваемый. Его Агуст. Сердце Юнги упало и тут же подпрыгнуло от ярости и облегчения. Он не побежал. Он вернулся в свою квартию, взял один из оставшихся флаеров и медленным, измеренным шагом направился к дому Тэхена. Его лицо было каменной маской. Тэхен услышал звонок в дверь и вздрогнул, чуть не уронив кружку с чаем. Он не ждал гостей. Сердце бешено заколотилось, предчувствуя недоброе. Он подошел к двери и выглянул в глазок. На площадке стоял тот самый парень с плаката. Высокий, с идеальной осанкой, в простой черной футболке и темных джинсах. Его лицо было невозмутимо, но в глазах горел лед. В одной руке он сжимал тот самый злополучный флаер. Тэхену стало плохо. Он глубоко вздохнул, молясь всем богам, и открыл дверь. Они стояли друг напротив друга несколько секунд, измеряя взглядами. Юнги первым нарушил тишину. Его голос был ровным, тихим, но каждое слово было отточенным лезвием. Он не кричал, не обвинял. Он просто произнес то, что видел своими глазами. Он посмотрел прямо за спину Тэхена, вглубь солнечной комнаты, где на подоконнике, в лучах заката, стоял его Агуст, и спросил: — У тебя случайно нет кактуса, который выглядит… подозрительно счастливым? Воздух застыл. Вопрос повис между ними, абсурдный и идеально точный. Тэхен почувствовал, как земля уходит из-под его ног. Игра была окончена. — Я спас его! — выпалил Тэхен, отступая на шаг назад и широко расставив руки, как будто защищая невидимую стену между Юнги и кактусом. — Он стоял там один-одинешенек! На нем была табличка «выбросить»? Нет! О нем просто забыли! Юнги вошел без приглашения, его взгляд скользнул по заставленной растениями квартире, по гитаре в углу, по разбросанным пледам. Хаос. Идеальная среда для похитителя кактусов. Он направился прямиком к подоконнику, где Агуст-Боб возлежал, как патриций среди плющей и суккулентов. — Это не котенок, мокрый и дрожащий под дождем, — холодно парировал Юнги, наклоняясь, чтобы осмотреть колючки. — Это цереус. Ему двадцать лет. Он пережил три переезда и мой университет. Ему не нужна твоя опека, ему нужен график полива и отсутствие сквозняков. — А ему, может, и нужна любовь, ты подумал об этом? — Тэхен подошел ближе, нарушая личное пространство Юнги с обаятельной наглостью. — Ты с ним разговариваешь? Кроме как «доброе утро, вот твои 50 миллилитров воды»? Я ему музыку включаю! Боб обожает инди-фолк! Юнги медленно повернулся к нему. В его глазах читалось такое неподдельное, такое глубинное недоумение, что Тэхен на секунду засомневался в базовых принципах мироздания. — Он… что? — голос Юнги дал крошечную трещину. — Обожает инди-фолк! — повторил Тэхен, уже веря в это сам. — И я читаю ему вслух. Не просто так, а с выражением. Юнги закрыл глаза, сделав глубокий вдох, будто пытаясь вдонуть в себя весь кислород в комнате. Он скрипел зубами. Буквально. Слышался тихий скрежет. Он смотрел на Агуста, который и впрямь выглядел… пышнее? Более зеленым? Или это ему только казалось? — Хорошо, — выдохнул он, открывая глаза. В них читалось решение, далекое от радости, но единственно возможное. — Я не могу оставить его здесь, в этом… тропическом безумии. Но и забрать силой после того, как ты… «полюбил» его… неэтично. Тэхен удивленно поднял бровь. — Поэтому, — Юнги произнес это слово с весом судьи, выносящего приговор, — мы установим режим совместного попечения. — То есть? — не понял Тэхен. — Понедельник, среда, пятница — у меня. Вторник, четверг, суббота — у тебя. Воскресенье… — он запнулся, — воскресенье он отдыхает ото всех. Так началась их странная жизнь. По понедельникам, средам и пятницам ровно в 10:00 Юнги появлялся на пороге Тэхена с пустыми руками, но с видом ревизора из санэпидстанции. Он заходил, молча подходил к Агусту и проводил комплексный осмотр. — Влажность почвы — 78%. Это на 8% выше оптимального, — бормотал он, тыча в землю электронным гигрометром. — Я его вчера полил! — оправдывался Тэхен, наблюдая за этим. — Я вижу. И, кажется, чаем. В почве есть следы танина. — Он просил! Ну, глазами! Юнги лишь качал головой и аккуратно вытирал пыль с горшка специальной салфеткой из микрофибры. По вторникам, четвергам и субботам Тэхен, наоборот, приносил Агуста к Юнги. Он вваливался в стерильную квартиру, как ураган, нарушая тишину и порядок. — Смотри, Боб соскучился по своим японским минималистичным корням! — объявлял он, водружая горшок на привычное место. — Его имя — Агуст, — парировал Юнги, но его протест тонул в потоке речи Тэхена. — Мы вчера слушали новый альбом, ему особенно понравился трек с банджо. Правда, Боб? — Тэхен подмигивал кактусу. В один из таких дней, когда Тэхен с упоением рассказывал, что «Боб сегодня утром явно намекал, что хочет на завтрак овсянку с ягодами», Юнги, как раз делавший глоток своего идеального черного кофе, поперхнулся. Он закашлялся, пытаясь сохранить лицо, но по щекам текли слезы. Смех прорвался сквозь все барьеры, хриплый и неуверенный. Тэхен замолк и смотрел на него с торжествующим восторгом. — Что? Он правда любит овсянку! Прошло несколько недель. В одну из «своих» суббот Тэхен появился на пороге квартиры Юнги без кактуса, но с двумя картонными стаканами, из которых исходил соблазнительный аромат. — Перемирие? — предложил он, протягивая один стакан. Юнги, открывший дверь, медленно взял предложенный стакан. Его пальцы слегка коснулись пальцев Тэхена. Он посмотрел на напиток, потом на улыбающегося Тэхена. — Он без сахара? — спросил Юнги своим ровным, проверяющим тоном. Тэхен сиял. — Нет. Сладкий, — он сделал театральную паузу, глядя Юнги прямо в глаза, — как я. Уголки губ Юнги дрогнули. Прямоугольный, серьезный мир его квартиры на секунду перекосился, наполнившись теплым, карамельным светом. Он опустил взгляд, поднося стакан к губам, чтобы скрыть предательскую улыбку, которая все же мелькнула в его глазах — быстрая, как вспышка, и такая же яркая. — Не сомневаюсь, — тихо, почти беззвучно, пробормотал он в ароматную пену, и это прозвучало почти как признание. График «совместного попечения» давно превратился в фикцию. Юнги теперь заходил к Тэхену не только в свои дни, но и просто так. Слово «проверить состояние почвы» стало самым прозрачным предлогом в истории, но Тэхен никогда его не разоблачал. Он лишь распахивал дверь с сияющей улыбкой, словно ждал именно его. Их «растительные свидания» стали ритуалом. Сегодня, например, они пересаживали Агуста-Боба. Вернее, Юнги пересаживал, а Тэхен ассистировал с энтузиазмом, но без капли полезного умения. — Держи ровно, — сквозь зуба просил Юнги, придерживая стебель, пока Тэхен пытался насыпать в новый, более просторный горшок специальный грунт для кактусов, который Юнги принес с собой в запечатанном пакете с биркой «проверено в лабораторных условиях». — Я держу! Он же не хрустальная ваза, — ворчал Тэхен, рассыпая половину земли на газету, постеленную на полу. — Для меня — хрустальная, — отрезал Юнги. — И отодвинь тот кактус-декаратор подальше, он загораживает свет. — Это не декаратор, это Фред! — возмутился Тэхен, указывая на небольшой опунцию с ушастыми сегментами. — И он ревнует. Юнги только тяжело вздохнул, закрепляя Агуста в грунте. Его движения были точными и выверенными, в отличие от хаотичных размахиваний Тэхена. Квартира Тэхена, всегда немного запыленная и пахнущая землей, полиэтиленовыми пакетами и свежесваренным кофе, постепенно переставала казаться Юнги зоной бедствия. Она становилась… уютной. Жилой. — Ну вот, — Юнги вытер лоб тыльной стороной ладони, оставив на коже легкую коричневую полоску. — Теперь ему на год хватит. — Отлично сработано, парни! — Тэхен хлопнул Юнги по плечу, отчего тот вздрогнул, но не отстранился. — Теперь нужно отметить это новым другом для Боба. С этими словами Тэхен подбежал к подоконнику и вернулся с еще одним небольшим горшочком, где сидел круглый, пухлый маммиллярия, усыпанный белыми пушинками-колючками. — Знакомься, это Роки! — объявил Тэхен с торжествующим видом. Юнги уставился на новый кактус, потом на Тэхена, потом снова на кактус. На его лице медленно, как восход солнца, проступило выражение безмерного ужаса и обреченности. — Ты, — произнес он с ледяным спокойствием, — только что умножил катастрофу. — Я умножил семью! — поправил его Тэхен, ставя Роки рядом с Агустом. — Смотри, как они мило смотрятся вместе! Боб теперь будет чувствовать себя менее одиноко, когда он у тебя. — Он двадцать лет прекрасно себя чувствовал в одиночестве! Он — стоик! А этот… этот пушистый шарик… — Юнги не находил слов. — Он милашка! И он добавит разнообразия в твой спартанский интерьер. Дальше последовал спор о том, кактус ли Роки вообще, который плавно перетек в дискуссию о правильном расположении горшков относительно солнца. Тэхен, доказывая свою точку зрения, схватил чашку с водой для полива и, размахивая ею, пролил добрую половину на стол. — Ой! Юнги, не говоря ни слова, вздохнул, достал из кармана (он всегда носил с собой) ту самую салфетку из микрофибры и начал вытирать лужу. Тэхен, пытаясь помочь, схватился за другой край салфетки. Их пальцы встретились в мокром пятне. Движения Юнги замерли. Тэхен тоже не отдернул руку. Они стояли, склонившись над столом, в нескольких сантиметрах друг от друга, и тишина повисла в воздухе, густая и звонкая, прерываемая лишь тиканьем часов-будильника Тэхена в форме кота. Прошла секунда, другая. Никто не убрал руку. Первым отозвался Тэхен. Он медленно высвободил пальцы, словно нехотя. — Извини, — прошептал он, и в его голосе не было привычного балагурства. — Ничего страшного, — так же тихо ответил Юнги, заканчивая уборку. Его щеки были слегка розовыми. И в такие моменты становилось видно, как Юнги меняется. Его плечи, всегда напряженные и подтянутые, расслаблялись. Ледяная скорлупа таяла, обнажая мягкую, почти незаметную улыбку, которая все чаще появлялась на его губах в ответ на глупые шутки Тэхена. Он начал смеяться. Сначала тихо, сдавленно, как будто стесняясь самого звука. Потом все громче и свободнее. Его смех был низким, бархатным, и Тэхен готов был рассказывать глупости часами, только чтобы услышать его снова. В тот вечер они устали. Пересадка, полив, бесконечные споры и смех сделали свое дело. Они сидели на диване, залитые теплым светом настольной лампы, и обсуждали что-то неважное. Голоса стали тише, слова — медленнее. Внезапно Юнги понял, что Тэхен ему уже минуту не отвечает. Он повернул голову и замер. Тэхен уснул. Он сидел, откинув голову на спинку дивана, рот был приоткрыт, длинные ресницы отбрасывали тени на щеки. Он дышал ровно и глубоко, совершенно беззащитный и мирный. Юнги смотрел на него. На эту бурю в образе человека, которая вломилась в его упорядоченную жизнь и перевернула все с ног на голову. Сначала украл кактус, потом похитил тишину, а теперь… Теперь что? Он встал с дивана беззвучно, как тень, накрыл Тэхена сбившимся с другого конца пледом, поправив его с неожиданной нежностью. Потом подошел к кухне, налил в кружку остывающий чай, который Тэхен заварил еще пару часов назад, и поставил ее на журнальный столик рядом с диваном, чтобы он был под рукой, когда тот проснется. Он постоял еще мгновение, глядя на спящее лицо, озаренное мягким светом. И тогда, наклонившись так близко, что его шепот был едва слышен даже ему самому, Юнги прошептал в тишину комнаты, обращаясь к тому, кто его уже не слышал: — Ты хуже моего кактуса… тоже везде растёшь. И, повернувшись, он вышел, притворив за собой дверь с тихим-тихим щелчком, оставив за ней спящего парня, два кактуса на подоконнике и тихий, теплый чай, дожидающийся своего часа. Зима пришла внезапно и властно, за одну ночь превратив город в хрустальную шкатулку. За окнами квартиры Тэхена кружился густой снег, застилая белым покрывалом крыши и огни фонарей. Внутри же было царство уюта — пахло имбирным печеньем и хвоей, тихо потрескивали поленья в камине (вернее, в каминном приложении на телевизоре, но иллюзия была безупречной), а по колонкам лилась меланхоличная инди-баллада. Юнги сидел на широком подоконнике, прислонив лоб к холодному стеклу. Его Агуст-Боб, величественный и сморщенный, стоял рядом, будто созерцая зимнюю спячку мира вместе со своим хозяином. – Ну что, как он? Не замерз? — Тэхен подошел, держа в руках два пузатых стакана с дымящимся чаем с корицей и апельсином. – Кактусы рода Цереус переносят понижение температур до +5 градусов. В помещении +23 ему ничего не угрожает, — отчеканил Юнги, не отрывая взгляда от метели за окном. Его поза была напряженной, пальцы бессознательно сжимались в кулаки, прячась в рукава свитера. Тэхен молча наблюдал за ним секунду. Затем отставил чашки, взял с дивана мягкий клетчатый плед и, не говоря ни слова, набросил его на плечи Юнги. Юнги вздрогнул от неожиданности и обернулся. –Что ты делаешь?  – Ты замёрз больше, чем кактус, — просто сказал Тэхен, укутывая его с упрямой нежностью. — Весь в себя втянулся, как будто пытаешься согреться силой мысли. – Я не нуждаюсь в укрытии, — попытался возразить Юнги, но его голос потерял привычную сталь. Под пледом было невыносимо тепло. – Ага, — Тэхен мягко улыбнулся, поправляя складки. — Так же, как Агуст “не нуждается в любви”? Юнги не нашелся что ответить. Он просто смотрел на Тэхена, на его теплые, чуть беспокойные глаза, на упрямую прядь волос, упавшую на лоб. Впервые за весь вечник он не парировал. Не сыпал фактами. Он просто позволял себе быть укутанным. Тэхен вздохнул, его дыхание превратилось в маленькое облачко в холодном воздухе у окна. Он прислонился к косяку рядом с Юнги, глядя в ту же снежную мглу. – Знаешь, — начал он тихо, почти под аккорды гитары из колонок, — я иногда забирал его к себе… не только ради солнца. Юнги медленно повернул к нему голову. – Бывали дни, когда эта квартира казалась слишком большой и тихой. И тогда я шел «спасать» Боба. Ставил его тут, на подоконник, включал музыку… и просто говорил с ним. О работе. О глупостях. О том, как прошел день. – Тэхен говорил так, будто признавался в чем-то постыдном и очень личном. «Он… он создавал ощущение, что я не один. Что в комнате есть кто-то еще, кто дышит, слушает. Пусть даже и колючий». Юнги слушал, не двигаясь. Он всегда думал, что Тэхен — это вихрь, которому неведомы тишина и одиночество. А оказалось, что он просто умеет лучше других скрывать дыры в собственной душе, заклеивая их растениями, музыкой и навязчивой заботой о других. — Я не знал, — тихо произнес Юнги. Это было все, что он смог сказать. – Я знал, что не знаешь, — Тэхен обернулся к нему, и его улыбка была немного грустной. — Ты видел только хаос и нарушение правил. Они стояли так, плечом к плечу, в нескольких сантиметрах друг от друга, глядя на то, как снег заметает следы на пустынной улице. Тишина между ними была живой, пульсирующей. И тогда Тэхен, будто нечаянно, коснулся тыльной стороной ладони его руки. На этот раз это не было случайным столкновением у пролитой воды. Это был медленный, осознанный жест. Легкое, едва ощутимое прикосновение кожи к коже. Юнги замер. Он почувствовал, как по его руке, а затем и по всему телу, пробежала волна тепла, тысячу раз более жаркого, чем под пледиком. Он не отдернул руку. Он не сдвинулся с места. Он просто позволил этому случиться. Позволил тыльной стороне ладони Тэхена мягко, почти невесомо лежать на его руке. Воздух между ними дрожал, как струна. В нем витали все несказанные слова, все украденные взгляды, все смехи, подавленные в ладонь, и все те дни, когда Юнги приходил под предлогом заботы о кактусе, а на деле — просто чтобы посмотреть на это солнце в человеческом обличье. Никто не делал шаг. Никто не говорил ни слова. Они просто стояли у окна, в теплом круге света, под звуки тихой музыки, а их руки касались — молчаливое признание, более красноречивое, чем любая клятва. За спиной у них на подоконнике старый кактус по имени Агуст-Боб, казалось, растопыривал свои колючки чуть шире, наблюдая за тем, как в зимней спячке просыпается что-то новое, хрупкое и бесконечно теплое. Весна ворвалась в город стремительно и властно. Воздух стал теплым и тягучим, а солнце заглядывало в окна так настойчиво, что даже строгий интерьер Юнги казался теперь дружелюбным. Но главное чудо случилось не на улице, а на подоконнике у Тэхена. Однажды утром Юнги, пришедший с своим электронным гигрометром и запасом дистиллированной воды, замер на пороге, уставившись на Агуста-Боба. Его лицо, обычно такое невозмутимое, выражало чистейшее изумление. Посреди частокола старых, могучих колючек, у самой макушки, распустился цветок. Маленький, нежный, ослепительно-белый. Он казался невозможным хрустальным колокольчиком, выросшим на скале, трепетным и совершенным в каждой детали. — Тэхен, — позвал Юнги, и голос его дрогнул. Тэхен подошел, вытирая руки о полотенце, и его лицо озарилось такой восторженной, победоносной улыбкой, будто он лично руководил процессом цветения. — Видишь? — прошептал он, подходя так близко, что его плечо коснулось плеча Юнги. — А ты говорил, «ему нужен только график полива». Даже самые колючие умеют цвести, если их любить. Юнги не нашел, что возразить. Он просто смотрел на цветок, чувствуя, как в его собственном каменно-упорядоченном мире что-то треснуло и распускается похожим, хрупким и прекрасным бутоном. — Ему нужен новый горшок, — наконец выдохнул он, переходя в привычный режим практичности, чтобы скрыть переполнявшие его чувства. — Этот стал ему мал. Корни, вероятно, уже оплели весь земляной ком. — Команда «кактус-спасения» к твоим услугам! — объявил Тэхен, хватая с полки свежий пакет с грунтом. — Только давай без твоих лабораторных замеров сегодня. Работаем по наитию! Их совместная пересадка давно уже превратилась из военной операции в слаженный, хоть и беспорядочный, танец. Юнги, с невозмутимым видом хирурга, аккуратно извлек Агуста из старого горшка, стараясь не повредить ни один корешок. Тэхен, в свою очередь, насыпал землю, комментируя процесс. — Так, Боб, держись! Твой личный садовник-тиран тебя сейчас переселит в пентхаус. С видом на… мой диван. — Если ты не перестанешь трясти горшок, у него будет вид на хаос, — парировал Юнги, но в его голосе не было привычной строгости, лишь легкая, почти невесомая усталость от его дурачеств. — Хаос — это творческий беспорядок! В отличие от твоего музея восковых фигур. Ты там пылинки на полу по именам зовешь? — Только те, что заслужили, — невозмутимо ответил Юнги, и Тэхен фыркнул от смеха. Они пачкали руки в земле, их локти сталкивались, а смех становился все более общим и беззаботным. В какой-то момент Тэхен, пытаясь протереть со лба пот, оставил коричневое пятно на щеке. Юнги, не выдержав, протянул руку и смахнул его большим пальцем. Жест был настолько естественным и нежным, что они оба на секунду замерли, глядя друг на друга. Воздух снова сгустился, как и в тот зимний вечер. Наконец, Агуст был водворен в новый, просторный «пентхаус». Они отступили на шаг, любуясь своей работой. Весеннее солнце заливало комнату, в его лучах плясали золотые пылинки. Тишина повисла теплая, бархатная, нарушаемая лишь щебетом птиц за окном. И в этой тишине Тэхен сказал совсем тихо, почти не глядя на Юнги: — А если я заберу его насовсем? Юнги, все еще наблюдавший за кактусом, медленно повернул к нему голову. В его глазах не было ни гнева, ни раздражения, лишь глубокая, спокойная усталость от этой затянувшейся игры. — Только через мой труп, — ответил он, но слова прозвучали без единой капли злости. Как констатация факта. Как «небо — голубое». Тэхен обернулся. Его глаза сияли озорством и чем-то еще, более серьезным и трепетным. — Тогда, — сказал он, делая крошечный шаг вперед, — я заберу тебя с ним. Юнги замер. Его мозг, всегда такой быстрый и точный, на секунду отказал. Он открыл рот, чтобы огрызнуться, чтобы сказать что-то резкое и отдаляющее, чтобы восстановить безопасную дистанцию. Но не успел. Тэхен наклонился и быстро, стремительно, как ласточка, коснулся его гб своими. Это был не поцелуй, а скорее вопрос. Легкое, почти невесомое прикосновение, длящееся всего одно бесконечное мгновение. Коротко, как будто пробуя воздух на вкус. Вкус весны, земли и чего-то невероятно, опасно сладкого. Мгновение замерло. Пылинки застыли в солнечных лучах. Даже птицы, казалось, замолкли. Тэхен отстранился, его губы растянулись в самой ослепительной, самой победоносной улыбке, которую Юнги когда-либо видел. — Ну что, — прошептал он, его дыхание смешивалось с дыханием Юнги, — теперь у нас общий кактус. Официально. Юнги смотрел на него. Смотрел на это солнечное, безбашенное, невероятное существо, которое вломилось в его жизнь, украло растение, перевернуло все с ног на голову и теперь… теперь украло поцелуй. И самое ужасное, что Юнги не хотел его назад. Он не оттолкнул Тэхена. Не ушел. Он просто стоял, чувствуя, как по его щекам разливается румянец, а в груди расправляет крылья что-то теплое и светлое. Он смотрел на Тэхена, и в его обычно строгих, ясных глазах плавился лед, уступая место мягкому, беззащитному изумлению. Потом его губы дрогнули. Сначала неуверенно, затем все шире. И наконец, он улыбнулся. По-настоящему. Широко и открыто, впервые не пытаясь спрятать эту улыбку в плечо или в чашку с кофе. — Только, — тихо, почти шепотом, сказал Юнги, — не забудь его полить. Тэхен рассмеялся, счастливый и громкий, и звук этого смеха заполнил всю комнату, всю вселенную. А на подоконнике, купаясь в лучах весеннего солнца, цвел старый кактус по имени Агуст-Боб. И его маленький белый цветок был похож на звезду, на надежду, на самое начало чего-то нового и прекрасного.