Петербургская ночь.

Холод петербургской ночи был привычным любовником. Он не кусал мою кожу, как смертных; он был лаской, возвращением к основополагающей истине. Город дышал вокруг меня, живое существо из камня и воды, электрического света и глубокой исторической тени. Мой город. Я родилась здесь в 1894 году, в год восшествия на престол последнего из Романовых, – факт, который теперь казался не столько историей, сколько личным воспоминанием, померкшим по краям. Я видела всё – блеск поэтических салонов, где я, молодая женщина из хорошей семьи, когда-то спорила о достоинствах Ахматовой и Гумилёва; дымную магию кино, где моя подруга, великая Вера Холодная, научила меня видеть искусство в мерцающих изображениях. Я никогда не понимала, почему здесь освистывали Чаплина. Он был гением. Тот мир теперь обратился в пепел. Мой красавец Саша, чей смех всё ещё был слабым эхом в самые тихие часы ночи, остался в грязи Великой войны. Февральская революция казалась предательством его жертвы, а Октябрьская отправила меня в долгую ночь изгнания. Мне было двадцать шесть, я умирала от испанки в дешёвой парижской комнате, когда он нашёл меня. Доктор. Вампир, чей след спустя десятилетия затеряется в дыму другой мировой войны. Он подарил мне эту вечность. А сегодня у вечности была особая жажда. Обычно я не охочусь. Но не так. У меня есть договорённость. Добрая женщина, главный лаборант в центре переливания крови, снабжает меня донорскими пакетами. Однажды я помог её маленькому сыну победить лейкемию, проделав небольшую манипуляцию с его клеточной структурой, которую можно освоить за столетие. Она не задаёт вопросов, хотя, должно быть, знает. Щедрая денежная благодарность, которую я добавляю к пакетам с первой отрицательной группой крови, безусловно, помогает тишине. Всё чисто, клинически и этично. Небольшая потеря крови даже полезна, говорят врачи. Но сегодня вечером крупная авария на Обводном канале мобилизовала все силы города на помощь живым, по-настоящему уязвимым. Колодец был пересох. И кроме того, я предпочитаю живой источник. Его тепло, пульсацию жизненной силы на твоих губах… и, если быть до конца честной, я, если не считать диетических ограничений, гетеросексуальная женщина с потребностями. Век не притупляет эти желания, а утончает их, делает острее. Поэтому сегодня вечером я пойду на охоту. Совмещу приятное с полезным. Моими охотничьими угодьями на этот вечер стали не туманные набережные Фонтанки, а пульсирующий, современный зверь – ночной клуб под названием «Защита Лужина». Бас гудел сквозь древний паркет, вульгарное биение сердца. Я двигался сквозь толпу – аномалия, которую они чувствовали, но не могли постичь. Волна беспокойства, отводимые взгляды, подсознательное почтение. Я был волком в стаде неоновых овец. И тут я увидел его. Он сидел один за барной стойкой, потягивая стакан янтарного виски. Не задумчивый, не пытаясь казаться интересным. Он просто был. В нём была какая-то тишина, неподвижность, которая казалась совершенно неуместной. Ему было под сорок, с задумчивым, слегка усталым взглядом, который говорил о том, что он всю жизнь читал, а не кричал. Он был моей целью. Я подошла, и море людей расступилось, не понимая, почему. «Это место занято?» — спросила я низким контральто, призванным прорезать шум. Он поднял взгляд, и его взгляд не застыл от мгновенного, гормонального восторга, как у большинства мужчин. Ему было любопытно. «Теперь», — сказал он, и на его губах заиграла лёгкая, интеллигентная улыбка. «Алексей». «Варвара». Разговор начался с обычных пустяков – музыка, публика. Но потом тема изменилась. Он спросил, что привело меня сюда. Я ответил, что предпочитаю места с историей, что новая краска часто скрывает гнилые стены. «Вы говорите так, будто вы из другого времени», — заметил он не без доброты. «У меня старые вкусы, — признал я. — Поэзия. Немое кино. Чаплин». Его глаза загорелись. «Наконец-то здравомыслящий человек. Все помнят бродягу, но забывают глубокую трагедию в его глазах. Всеобщность его борьбы». Это было неожиданно. Мы глубоко задумались об искусстве. Он разбирался во всём. Не только в именах и датах, но и в его душе. Он цитировал Блока с небрежным благоговением, разбирал символику в постановках Мейерхольда. Он говорил о Серебряном веке не как о мёртвой эпохе в учебнике, а как о живом, дышащем и трагически угасшем мире. «Какая жалость», — сказал он, помешивая виски. «Здесь было создано столько красоты, а потом её поглотило… всё это». Он неопределённо обвёл рукой не только клуб, но и весь суетливый потребительский век за его пределами. В тот момент он был не просто добычей. Он был реликвией, как и я. Одиноким островком понимания в мелководном море. Хищник во мне всё ещё жил, жажда пульсировала в моих жилах, но теперь она сплелась с подлинным, человеческим влечением. Охота превратилась в ухаживание. «Здесь ужасное место для разговоров о Блоке», — сказал я, наклоняясь ближе. «Моя квартира неподалёку. У меня есть первое издание „Двенадцати“». Это не было ложью. Он посмотрел на меня, посмотрел внимательно, и кивнул. «Я бы с удовольствием». Моя квартира – капсула времени на крыше современного здания. Высокие потолки, дореволюционная лепнина, книжные полки, скрипящие под тяжестью. Я об этом позаботился. Из неё открывался вид на Неву, серебристую ленту в ночи. Он вошёл, молча, впитывая атмосферу. «Это как музей», — прошептал он. «Моя жизнь — музей», — ответил я. Мы не смотрели в книгу. Мы стояли у окна, глядя на город, и расстояние между нами исчезало. Он коснулся моей щеки, его пальцы согрелись от моей вечной прохлады. Я повернула лицо к его ладони – жест, которого не делала уже несколько десятилетий. Поцелуй не был поспешным. Он стал открытием. Его тепло опьяняло. Мои руки потянулись к его рубашке, расстёгивая пуговицы, обнажая кожу на груди. Я слышала, как учащается его сердцебиение, этот восхитительный ритм взывал к самым глубинам моей души. Он возился с застёжкой моего платья, его пальцы были на удивление ловкими. Ткань слиплась у моих ног. Мы стояли нагими перед широким окном, город расстилался под нами, словно земля обетованная. Эстетика обнажённого человеческого тела – его, твёрдого, тёплого и уязвимого; моего, бледного, нестареющего и сильного – сама по себе была поэмой. Он был прекрасен в своей смертности. Я подвела его к кровати, бескрайнему полотну чёрного шёлка. Мы погрузились в неё. Мои руки исследовали его живот, изгиб спины, спускаясь всё ниже. Я взяла его в руку, чувствуя, как он твердеет под моей прохладной ладонью. Он ахнул – короткий, резкий вдох, словно музыка. Я гладила его, медленно, усваивая его ритм, чувствуя биение жизни в нём. Его руки были на моей груди, на талии, он притягивал меня ближе, словно мог впитать мой холод в своё тепло. Он вошёл в меня со вздохом, на который ответил мой собственный. В миссионерской позе, лицом к лицу. Я хотела его видеть. Я обхватила его ногами за талию, прижимая к себе. Его толчки были уверенными, глубокими, каждый разжигал огонь в моём животе и жажду в горле. Я чувствовала запах крови, приливающей к поверхности его кожи, аромат пота. Это был сладкий, металлический аромат. Я перевернула нас, забираясь на него. Девушка сверху. Мне хотелось контроля. Я медленно оседлала его, запрокинув голову, мои рыжие волосы каскадом ниспадали на спину. Его руки сжимали мои бёдра, его потемневшие от удовольствия глаза были устремлены на меня. Двойственность моего существования никогда не была столь сильной: женщина, приближающаяся к кульминации, и хищник, чувствующий неистовый, прекрасный ритм его яремной вены всего в нескольких дюймах от моих губ. Оргазм накрыл меня волной шёлкового электричества. Он последовал за мной через мгновение, его тело выгнулось подо мной, и тихий стон сорвался с его губ. Он был опустошён, уязвим, идеален. Он лежал подо мной, бездыханный, с закрытыми глазами. Идеальная картина посткоитального доверия. Вот он, тот самый момент. Я склонила голову к его шее. Он вздохнул, приняв это за поцелуй. Мои губы коснулись тёплой кожи, где пульсировала его жизнь, сильная и яркая. Я вдохнула его запах в последний раз – мыло, пот, виски и он сам … И тогда я нанес удар. Мои клыки, обычно скрытые, вонзились в его плоть с точностью и безболезненностью скальпеля хирурга. Он напрягся на долю секунды, приглушённый звук удивления застрял в горле, но было поздно. Эндорфины, удовольствие, моё собственное едва заметное влияние — всё это превратило боль в шокирующую, всепоглощающую эйфорию. Его кровь хлынула мне в рот. Это было… возвышенно. Тёплое и насыщенное, со сложным вкусом – виски, который он пил, уникальный почерк его жизни, его интеллект, его одиночество. Это был напиток, намного превосходящий любую донорскую кровь из пакета. Это была сама жизнь. Я пил много, но осторожно. Я взял ровно столько. Ровно столько, чтобы утолить голод, почувствовать, как жизненная сила струится по моим застывшим венам, почувствовать мимолетный отголосок утраченной мной смертности. Недостаточно, чтобы навредить. Никогда не достаточно, чтобы навредить. Его прерывистое дыхание начало замедляться, переходя в глубокий, размеренный ритм сна. Сочетание потери крови, сексуального истощения и моей воли было мощным наркотиком. Я вытащил клыки и нежно, интимно облизал маленькие, уже заживающие ранки. Я рухнула рядом с ним, положив голову ему на грудь. Ровный, медленный стук его сердца был моей колыбельной. Вкус его крови был на моих губах, медный поцелуй. Я чувствовала себя более живой, более сытой, чем когда-либо за последние годы. Утренний свет, бледный и разбавленный петербургской дымкой, проникал в окна. Алексей пошевелился рядом со мной. Я уже проснулся, в простом халате, с двумя чашками кофе в руках. Он застонал, приложив руку ко лбу. «Какая ночь», — пробормотал он со смущённой, но приятной улыбкой на лице. «Виски, должно быть, оказалось крепче, чем я думал. Помню… разговоры. Стихи. Возвращение сюда…» Он нахмурился. Остальное было блаженным, туманным пятном. Я уже отредактировал воспоминания, сотканные из страстного, традиционного секса и глубокого сна. «Это был хороший вечер», — тихо сказала я, протягивая ему кофе. Он взял её, его пальцы коснулись моих. Он не вздрогнул от их прохлады. «Так и было. Я… я обычно так не делаю». «Я тоже», — сказал я, и это была правда. Он пил кофе, время от времени поглядывая на городской пейзаж за окном. «Этот вид невероятен. Он кажется… вневременным». «Бывают и такие моменты», — согласился я. Он ушёл через час, обменявшись номерами, и мы оба знали, что он никогда не позвонит. Он был в стабильном состоянии, здоров, немного устал, но жив. Очень даже жив. Он ушёл сам, как и всегда. Я стояла у окна, наблюдая, как он исчезает в людском потоке на улице внизу – ещё один смертный, спешащий навстречу своей конечной судьбе. Солнце светило слабо, но я всё равно держался в тени. Жажда была утолена, потребность удовлетворена. На данный момент. Я отвернулась от окна, но призрак его тепла всё ещё согревал мою кожу, призрачный привкус его крови всё ещё ощущался на языке. Мой город снова позаботился обо мне. Как всегда. Он знал своё.