Исповедь На Ледяной Могиле.

      Коппер-9 утопал в рассеянном свету далёкого Сатурна. Была очередная ночь, и снежные хлопья лениво стекались к бесплодной земле.       Сервоприводы тихо скрипели, шорохом бледной пелены разносясь по округе с каждым совершённым шагом. Эн — всё ещё высокий, отлитый переливающимся на свету ярко-серым металлом — неторопливо подходил к пункту своего назначения.       Он остановился резко, и хвост за спиной замер вместе с ним. Вокруг было тихо и практически безмолвно — лишь вой далёких ветров песнью разбавлял висевшее бесшумие.       Эн опустил взор золотистых монокуляров себе под ноги, и торчавший из земли промёрзший штырь ржавой арматуры поприветствовал его неизменным молчанием.       Эн заговорил, и под высоким воротом тёмного плаща не было видно его клыкастой пасти:       — Прошёл год с тех пор как ты... — его голос негромким механическим набатом разнёсся по территории вокруг. — ...умерла...       Демонтажник замолк, и мир вновь погрузился в свистящую ветром тишину. В его сознании — там, где-то в центральном процессоре — было очень много мыслей, но слова не шли. Слишком много всего произошло за последние триста шестьдесят пять дней и пятнадцать часов.       Эн глубоко вздохнул через рот, и его хвост очень медленно, но вместе с этим до невозможности нервно заболтался из стороны в сторону. Когда он выдохнул, раскалившийся воздух клубами пара взметнулся к небесам.       — Я всё ещё... жив... — пожалуй, это слово подходило сюда лучше, чем какое-либо ещё. — И... даже попытался бросить убийства... найти себя, но...       Перед линией взгляда золотистой оптики пронеслось хаотичными, статичными картинками: он во врчебном халате и с ремонтным комплектом наперевес, он же, но уже стоящий перед на посту учителя перед группой рабочих, имитирующих своей оболочкой человеческих детей, в рабочем комбинезоне, переносящий тяжести в своих руках, а потом — в чёрной рубашке и брюках, стоящий за барной стойкой.       — Но у меня... не вышло... — Эн сделал паузу, собираясь с мыслями. — ...что-то в моём коде... программе новой, может... воспротивилось этому... — он увёл взгляд, и хлопья снега под его металлическими стопами заблестели серебром. — ...а может не программа твоя, а просто... больная привычка...       Из грудного сегмента демонтажника вырвался тихий, невесёлый смешок. В кислотно-жёлтых огнях отразилось болезненное смирение и... просто смирение.       — Видимо... убийца навсегда останется убийцей... — он вновь взглянул на рукотворный могильный камень. — ...я не могу сказать, что сожалею... хочу но... просто не могу...       Его манипулятор квадратной кистью потянулся к левому карману и нырнулв него. Пальцы — плоские, тонкие, практически прямоугольные — нащупали там твёрдое, пластиковое нечто. Эн вытащил его наружу, и карточка удостоверения заблестела в рассеянном свету окольцованной планеты. С чёрно-белой фотографии на него смотрела, застыв в моменте, его собственная копия.       — ...я вступил в ООР... Теперь сопровождаю рабочих на поверхность и защищаю их... — в памяти снова вспыхнули картины. — ...от всего...       Лязг искрящегося металла, вспышки бесчисленных автоматных очередей, падающие на землю корпуса рабочих — защищаемых им и противостоящих им. Хаотичные изображения проплывали перед линией восприятия в хаотичном, не поддающимся контролю в порядке. И единожды он увидел крест — косой, кислотно-жёлтый и очень ему знакомый. Фантомный срип двух столкнувшихся виброклинков ударил по аудиодатчикам.       Эн нахмурился, поджав селикон губ друг к другу, а после, шурша одеждами, вернул твёрдую карточку обратно в карман.       — У меня... появилась квартира... — тон демонтажника изменился очень резко, изнутри зазвенев гордостью и практически радостью. — ...полностью моя и только моя... моя собственная территория, мои собственные вещи, моя собственная... тишина...       Эн был рад этому. Он был рад тому, что впервые за все три цикла его активности у него было что-то, что принадлежало одному лишь ему. Что-то, что так просто не отберут, не сломают и за что не осудят.       А потом... потом Эн вспомнил... их.       Улыбка несуществовавшим фантомом растворилась с его искусственного лица, и болезненная усталость заставила практически потухнуть яркость золотистой оптики.       — Мы с Ви редко общаемся... — он снова сделал паузу. — ...я не знаю, чем она живёт, что хочет и... о чём думает...       Стройный силуэт, блестевший ярко-красным шарфом на мгновение вспыхнул статичным изображением, а после канул обратно во тьму.       — ...она всё ещё секретничает... даже после всего произошедшего секретничает... — в голосе Эна не было злобы — лишь изнемождённость, укрытая насыпью из зудящего под бронепластинами раздражения. — ...я не знаю, чувствует ли она ко мне что-то ещё... я надеюсь, что нет... потому что я не чувствую больше ничего...       Прозрачная колба за спиной дёрнулась в раздражении. Жидкость нанитов в ней забилась о твёрдые стенки.       — А если и чувствовал... не думаю, что у нас вышло бы построить что-то... что не рухнуло бы в первые месяцы... — он сжал пальцы в кулак, а после разжал их, силясь сбросить напряжение. — ...я устал пытаться понять её... устал копаться в голове... устал ждать и терпеть...       ...       ...       Пурпурная оптика — яркая и до сих пор любимая — болью обожгла ядро, и его большая металлическая ладонь накрыла ноющую грудь. Золотистый светодиод на внешней стороне блестел в ночном мраке.       — Мы с Узи... больше не вместе, — было бы у него человеческое сердце — замерло бы на мгновение где-то под рёбрами. Но у него сердца не было — лишь ядро и насосы в неживой структуре. — Она ненавидит меня теперь... У неё есть... у неё есть полное право на это...       Эн в очередной раз замолк, и его разум начал утопать в картинах воспоминаний минувших дней.

* * *

      В комнате Узи — её личной спальне с компьютером, кроватью, холодильником и другими вещами — было очень холодно и светило фиолетовыми настенными лампами. Повисшая в стенах тишина раздирала рассудок серебристыми когтями демонтажников.       Узи — всё ещё одетая привычным чёрным — сидела в рабочем кресле, сложив одну тонкую ногу на другую и оперевшись острым подбодком на сложенные кисти. Её оптика — двухцветная, золотисто-пурпурная — немигающим взглядом прожигала в его корпусе дыру.       — Эн... — окликнула его она. — ...скажи, это правда?       Эн — высокий и сидящий на её застеленной кровати — казалось, пытался сжаться как можно сильнее. Стать как можно меньше и незначительные. Незаметнее: сгорбленная спина, поджарые друг к другу ноги, опущенная голова, стиснутые в замок ладони и прикованный к полу взор двух золотистых колец. Хвост за спиной беспокойно отбивал колбой по пурпурному одеялу.       Не получив ответа, Узи спросила ещё раз:       — Эн... — она повторила и голос её дрожал в нерешительности. Рабочая отчаянно пыталась задавить её, но самоконтроль подводил, как и всегда. — ...скажи мне... — слова не давались, застревали в глотке и не желали выходить наружу, но она заставила их, как и заставляла бессмысленное множество раз в прошлом. — ...это ты убил маму..?       Эн молчал. Молчал секунду, две, три, четыре, а затем закивал — слабо и практически незаметно. Давший о себе знать голос вторил состоянию владельца, звуча тихо и совершенно бессильно:       — Да...       Эн... знал что сейчас начнётся. Чувствовал, что это конец. Конец всего — дружбы, товарищества, любви и отношений. Чувствовал, оттого и не поднимал взгляда. Даже сейчас не поднимал.       Узи замерла, и её взгляд — два обратившихся кольцами пятна — стеклом застыл вместе с ней. Вокруг стало совсем тихо, и в этой тишине мерное гудение электроламп казалось оглушительные раскалывающецся на части планеты.       Слова все как один застряли у рабочей где-то глубоко внутри. В её глазах молчанием разрослось неверие, отчаянным криком переплелось с болью, пронзительным воплем загремело предательство и пурпурными бликами отпечатались практически пролившимися слезами.       Узи беззвучно согнулась пополам и её металлические ладони щитом накрыли глянцевый дисплей, а из её рта вырвалось лишь одинокое:       — Уходи... — её голос прозвучал с дрожью и сломленной плаксивостью.       Эн на мгновение застыл, и тогда, в тот самый момент, он поднял свой золотистый взор. Сидящая в кресле рабочая была совершенно неподвижна и беззвучна. Она плакала, и он был в этом уверен.       — Узи, я... — он попытался сказать что-то, убедить в чём-то, успокоить, исправить ситуацию. Но он не знал, что ему говорить. Совсем не знал,       — Уходи... — повторила она.       Эн медленно встал, и матарс шумно выпрямился без его веса. Демонтажник сделал шаг, но не к двери — к ней, к Узи, и протянул свою тяжёлую руку в её сторону. Он хотел коснуться её, убрать ладони с дисплея, увидеть, обнять...       — Узи... прошу тебя... дай мне...       — Я СКАЗАЛА ТЕБЕ УЙТИ!!!       Крик — оглушительный и неестественный — прокатился по помещению. Свет в комнате заморгал с бесконтрольной переодичностью. Она подскочила с кресла и убрала ладони от своего дисплея. Её спину разорвало вырвавшимися наружу бледно-серыми перепончатыми крыльями и бесчисленными нитями органических отростков. А затем удар — нефизический и скорушительный — врезался в грудь Эна вместе со вспыхнувшей голограммой Сверх-вычислителя.       Разрозилось грохотом, с которым корпус Эна телекинетической атакой врезался в толстую металлическую дверь. Толстая баррикада сорвалась с креплений и вылетела наружу. Тело демонтажника вылетело вслед за ней, и росшая на пути стена остановило полёт. Толстый сплав прогнулся вместе с затылком и спиной демонтажника.       Узи — обезумевшая, рязъярённая фурия — влетела в коридор мгновением позже, и врезалась в его корпус на полной скорости. Она кричала — не как зверь, а как человек, — громко, визжаще и истерично. Цифровые слёзы беззвучно катились по её дисплею, когда она занесла кулак и ударила, а потом ещё раз и ещё.       От её ударов и их аномальной силы у Эна сгибался белоснежный металл тела. Она забивала его — жестоко и иррационально, совершенно не целясь. Масло каплями разлеталось вокруг, заполняя помещение сладковатым, едва уловимым запахом трав. Стеклянные осколки дисплея и монокуляров демонтажника мусором усеивали холодный пол.       Корпус Эна обращался практически неузнаваемым, изуродованным и избитым мессивом. Он не чувствовал боли, но система вопила бесконечными ошибками. Демонтажник пытался закрываться, изворачиваться, но заражённая была сильнее, целее и яроснее. Каждая попытка оборачивалась новой глубокой вмятиной.       Его хвост-кабель маячил за чужой спиной — один из двух шансов на спасение, которым он не собирался пользоваться.       В зубастой пасти Эна — у самой гортани — что-то тихо щёлкнуло, и инфразвуковая установка встала на место вместе с шелестом нанометалла. Демонтажник широко раскрыл свой рот, и когда Ухи занесла кулак для очередного удара — пронзительный визг мощнейшей звуковой волной прокатился по всей квартире.       От этого визга пошёл прозрачной рябью ледяной воздух, задрожали твёрдые металлические стены и полопались, разлетевшись на части, светильники в коридоре, кухне, ванной, спальнях и кабинете. А вместе с ними, лопнул дисплей и хрупкие светодиоды на руках заражённой рабочей.       Узи не закричала — замолкла, когда органическое нечто внутри её тела зазбоило и закровоточило в ответ на звук. Она растерялась, потерявшись в пространстве и лишившись всех способов в нём ориентироваться.       Эн увидел в этой длительной заминке окно для действия, и резким толчком сбросил казавшийся на его фоне маленьким корпус с себя. Грохот чужого падения распространился по округе с утихшим визгом инфразвука.       В разгромленной квартире повисла гнетущая, холодная тишина. Два изуродованных, израненный и постепенно восстанавливающихся тела лежали по разные стороны коридора. Травянистый запах масла и кислотный запах крови смешивались между собой под дребезжание падавших на землю электрических искр: техника в квартире была уничтожена практически полностью.       — ...ненавижу тебя...

* * *

      — Больше мы не разговаривали, — воспоминания жгли и кололи фантомной болью ядро. Эн едва сдержал порыв коснуться груди. — Она... не предпринимает никаких попыток отомстить... сделать ещё больнее... сторонится и избегает... Я не знаю, надолго ли...       Непокрытые фуражкой серебристые пряди встрепенулись от ледяного ветра: погода портилась и скоро должна была начаться снежная буря.       — Я... не боюсь её — только беспокоюсь... — щелчок системы инструментального оснащения утонул в вое злящегося ветра, и раскрывшийся заместо правой ладони цветок ЭМИ-излучателя заблесел металлическими лепестками. Эн обратил на него свой взор, приподняв. — ...в конце концов как бы иронично это не было... но в вопросе борьбы с заражёнными я гораздо опытнее чем Ви или... Джей...       Силуэт бывшей командирши обжёг грудь фантомом боли — корпус всё ещё помнил место, где она закрепила вирусную скобу, и Эн поморщился, словно от удара. Забавно: боли не знал никогда, но почему-то фантомную ощущал всё равно.       — Я видел Джей во время вылазок... она несколько раз нападала, но... мне всегда удавалось отогнать её с минимальными потерями в группе. Больше я не знаю ничего. Мы не разговаривали.       Снова тихо щёлкнуло и кратко блеснуло белым. Олигодактилийная ладонь вернулась на своё законное место.       — Это... — Эн осёкся, а после вздохнул — не понравилось, как фраза должна была звучать. — ...пожалуй, это всё, что я хотел тебе рассказать... сестра.       Демонтажник поморщился. «Сестра». Это слово даже произносить теперь было неприятно. Практически мерзко и болезненно.       — Всё, что я хотел рассказать, но не всё, что я хотел сказать... — нырнувший в карман манипулятор ухватился за что-то мягкое, шершавое и очень старое. Он вытащил это наружу. — ...это последний раз... когда мы с тобой видимся... — бант — угольно-чёрный, потёртый, подобранный им после последней схватки, практически неощутимой тяжестью осел на ладони. — Я не знаю, где ты сейчас: растворилась в коде Узи или застряла где-то в аду, но я прошу тебя... — тихо хлопнуло, когда старый бант приземлился в нескольких дюймах от пустой могилы. — ...не возвращайся. Просто не возвращайся.       Эн развернулся — молча и практически бесшумно. Буря надвигалась. Хлопья белоснежной пыли толщей засыпали всё вокруг.       Лязг металла раскрывшихся крыльев утонул в протяжном, нескончаемом гуле. Демонтажник взмыл резко, с рывком, кислотно-жёлтые светодиоды смазанным следом тянулись след за ним, а одинокая могила навечно осталась погребённой под снегом.