ставка на проигрыш

***

                     Дождь барабанил по окну дорогого клуба, за которым бушевал ночной Сеул. Внутри царила своя буря — из громкой музыки, смеха и звона бокалов. Хан Донмин, прислонившись к стойке бара, с насмешливой улыбкой наблюдал за игрой в бильярд. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по фигуре Санхека, который только что забил решающий шар. Друзья Санхека ликовали, хлопая его по спине. — Отличный удар, Санхек! Но, кажется, ты проиграл по-крупному, — один из них, Наото, злорадно ухмыльнулся. Санхек выпрямился, вытирая мел с пальцев. Он был красив — по-спортивному подтянут, с открытым, добрым лицом и глазами цвета теплого шоколада. Слишком добрым для этой компании. — О чем ты? Ставка была на сто тысяч вон. Я только что выиграл. Наото покачал головой, его взгляд встретился с взглядом Донмином через зал. Между ними пробежало понимание. — Ставка была не на деньги, друг. Она была на тебя. Санхек нахмурился. — Что? Донмин медленно подошел к ним, его дорогие туфли бесшумно ступали по бархатному полу. Он остановился прямо перед Санхеком, изучая его с ног до головы, как покупатель изучает товар. — Наш спор был простым, — голос Донмина был низким и бархатным, но в нем слышалась сталь. — Я утверждал, что смогу заставить любого в этой комнате сделать то, что я захочу. Наото поспорил, что ты, его лучший друг, неподкупен. Он проиграл. А значит, проиграл ты. Санхек почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он оглядел своих «друзей». На их лицах он видел лишь возбуждение и любопытство. — Что это значит? — его голос прозвучал тише. — Это значит, — Донмин приблизил свое лицо к его лицу, так близко, что Санхек почувствовал запах его дорогого парфюма, — что на ближайшие три месяца ты — мой. Ты будешь изображать мою вторую половину. Идеально. Без вопросов. Взамен… Ну, твой друг Наото не будет должен мне весьма крупную сумму, которую он проиграл в покер на прошлой неделе. Удар был точен. Санхек знал о денежных проблемах Наото. Значит, его подставили. Продали. За долги. — Ты сумасшедший, — прошептал Санхек. — Я не буду этого делать. — Будешь, — парировал Донмин. — Или Наото будет разбираться с моими… коллекторами. А они, должен сказать, не такие терпеливые, как я. Взгляд Санхека встретился с взглядом Наото. В его глазах он увидел не раскаяние, а животный страх и мольбу. Сердце Санхека упало. Он был в ловушке. — Хорошо, — выдавил он, чувствуя, как горечь наполняет его рот. — Три месяца. Донмин улыбнулся — победоносной, холодной улыбкой. — Отлично. Начинаем прямо сейчас. Поцелуй меня. Вокруг засвистели и заулюлюкали. Санхек замер. Он смотрел на насмешливые губы Донмина, на его уверенное, прекрасное и такое отвратительное в этот момент лицо. — Целуй, Санхек! Таковы правила игры! — крикнул Наото, и в его голосе слышалось пьяное облегчение. Это стало последней каплей. Санхек шагнул вперед и грубо прижался губами к губам Донмина. Это был не поцелуй. Это было столкновение. Жесткое, бездушное, наполненное ненавистью и унижением. Губы Донмина были мягкими и неподвижными, он принимал этот поцелуй как дань. Санхек отпрянул, чувствуя тошноту. — Неплохо для начала, — заметил Донмин, проводя языком по губе. — Но в следующий раз постарайся изобразить хоть каплю чувств. Я люблю, когда мои игрушки выглядят убедительно. С этого момента жизнь Санхека превратилась в отрепетированный спектакль. Он сопровождал Донмина на светские рауты, ужины с бизнес-партнерами, семейные обеды. Он учился улыбаться в нужные моменты, касаться его руки с показной нежностью, слушать его рассказы с обожающим взглядом. Донмин был требовательным режиссером. Он поправлял его, критиковал, заставлял переигрывать сцены снова и снова, пока не добивался идеала. Но что-то пошло не так. Однажды вечером, возвращаясь с благотворительного гала-концерта, они сидели на заднем сиденье лимузина. Санхек, уставший от притворства, смотрел в окно. — Сегодня ты был почти убедителен, — раздался голос Донмина. — Когда рассказывал той старой даме о нашей «первой встрече». Я почти поверил, что ты влюблен. Санхек фыркнул. — Не обольщайся. Я хороший актер. Ты сам меня научил. — Актеры играют роли. Ты же… Ты играешь самого себя. Просто другую его версию. — Ту, что тебе нужна, — мрачно заметил Санхек. Донмин помолчал, глядя на его профиль. — А какая ты версия настоящая, Санхек? Та, что позволила другу продать себя? Этот удар попал в самое больное место. Санхек резко обернулся, его глаза горели. — Настоящий я ненавидит тебя всем сердцем, Донмин. Настоящий я считает тебя манипулятивным, бесчувственным ублюдком, который получает удовольствие, ломая людей. Вместо гнева на лице Донмина промелькнуло что-то похожее на интерес. — Наконец-то искренность. Я начинал скучать. — Иди к черту. — Поздно. Ты уже здесь, со мной. Их отношения стали странным танцем ненависти и притяжения. Донмин дразнил его, проверял границы, искал слабые места. Санхек отбивался, но с каждым днем его ненависть становилась более сложной, почти интимной. Он начал замечать мелочи. То, как Донмин морщит лоб, когда читает контракты. Как он невольно улыбается, когда пьет дорогой эспрессо. Как его холодные глаза иногда, совсем на секунду, становятся пустыми и усталыми. Однажды ночью, после особенно изматывающего приема, где Санхеку пришлось отбиваться от навязчивых вопросов репортеров, они вернулись в пентхаус Донмина. Санхек, не выдержав, рухнул на диван. — Черт, я ненавижу этих людей, — прошептал он, закрывая глаза. — Привыкнешь, — Донмин налил ему виски. — Или притворишься, что привык. В этом и есть весь секрет. Санхек взял бокал, их пальцы соприкоснулись. И в этот раз электрический разряд был другим. Не отвратительным, а тревожащим. — Почему ты это делаешь? — тихо спросил Санхек. — У тебя есть деньги, власть, влияние. Зачем тебе эта жалкая комедия? Донмин сел рядом, слишком близко. — Скучно, Санхек. Невыносимо скучно. А ты… Ты непредсказуем. Ты смотришь на меня так, как будто хочешь меня убить, а не поцеловать. Это освежает. — Ты ненормальный. — Возможно, — Донмин прикоснулся к его щеке. Его прикосновение, обычно холодное и собственническое, на этот раз было почти нежным. — Но ты все еще здесь. Их взгляды встретились. Музыка, доносившаяся из скрытых динамиков, казалась вдруг слишком громкой. Гнев Санхека куда-то испарился, оставив после себя только усталость и странное, щемящее любопытство. Он видел в глазах Донмина не насмешку, а вопрос. Донмин наклонился и поцеловал его. На этот раз это не было столкновением. Это было исследование. Медленное, тщательное. Губы Донмина были мягкими, но настойчивыми. Его язык скользнул в его рот, и Санхек ответил. Его тело предало его, отозвавшись на этот поцелуй дрожью, которую он не мог контролировать. Он ненавидел себя в этот момент. Ненавидел за то, что его тело реагирует на человека, который унизил его. Но он не мог остановиться. Его руки сами поднялись и вцепились в волосы Донмина, притягивая его ближе. Когда они оторвались, оба дышали неровно. — Вот видишь, — прошептал Донмин, его голос был хриплым. — Ты не так уж и ненавидишь меня. — Заткнись, — простонал Санхек. — Просто… заткнись. Он снова поцеловал его, уже с отчаянием, пытаясь заглушить голос разума. Это был поцелуй-капитуляция. Поцелуй-самобичевание. Донмин повел его в спальню. Его прикосновения были властными, но уже не вызывали отторжения. Санхек отдавался, его тело, долгое время бывшее в напряжении, наконец расслабилось, поддаваясь ласкам. Донмин раздевал его медленно, с какой-то новой, почти благоговейной тщательностью. Его губы обжигали кожу Санхека, оставляя следы на его шее, груди, животе. — Ты такой… живой, — прошептал Донмин, и в его голосе прозвучало что-то похожее на изумление. — Такой горячий. Санхек не отвечал. Он закрыл глаза, позволяя ощущениям захлестнуть себя. Он чувствовал, как Донмин готовит его, его пальцы скользят внутрь, растягивая, и на этот раз это не было больно. Это было… интенсивно. Он стонал, запрокинув голову, его руки впивались в шелковые простыни. Донмин перевернул его, укладывая на четвереньки. Поза «догги стайл» была унизительной, но по какой-то извращенной причине именно это и заводило Санхека еще сильнее. Он чувствовал себя полностью подконтрольным, открытым, лишенным всякой защиты. И в этом была своя свобода. — Проси, — приказал Донмин, его голос гремел у него за спиной. — Проси меня. — Нет… — прошептал Санхек, но это был слабый, беспомощный протест. — Проси, Санхек-а. Я хочу слышать, как ты молишь меня. И Санхек сломался. — Пожалуйста… — его голос сорвался. — Донмин, пожалуйста… Донмин усмехнулся, но это почему-то в осознании Санхека звучало не злобно, скорее разжигающе его внутреннюю страсть к этому плохому по всем параметрам человеку. — Пожалуйста, что? — казалось, Донмин издевался до конца, добивая, уничтожая и доводя Ли до крайности. — Пожалуйста... — Санхек задыхался, у него будто ком был в горле, но он... — Пожалуйста, трахни меня, Донмин, — он смог. Это было все, что тому было нужно. Донмин вошел в него одним резким, глубоким толчком. Санхек вскрикнул, но не от боли, а от невыносимого наслаждения. Донмин двигался с жестокой, безжалостной ритмичностью, его руки держали Санхека за бедра, не давая ему уйти. Звуки их тел, хриплое дыхание Донмина и громкие, постыдные стоны Санхека наполняли комнату. Санхека уже не заботило, что это унизительно. Он потерял себя в этом шторме, в этом болезненном, животном соединении. Донмин наклонился, его грудь прижалась к его спине, его губы нашли его ухо. — Ты мой, — он шипел, входя в него снова и снова. — Скажи это. — Твой… — рыдал Санхек, его тело трепетало на грани. — Я твой… Это была правда, которая жгла его изнутри страшнее любой лжи. Оргазм накатил на них волной, мучительной и освобождающей. Донмин издал низкий, гортанный стон, впиваясь зубами в его плечо, и Санхек почувствовал, как его заполняет горячая сперма. Его собственное тело содрогнулось, и он кончил с тихим плачем, его семя брызнуло на шелковые простыни. Они рухнули на кровать, Донмин все еще прижимал его к себе сзади, его дыхание было горячим на его шее. Наступила тишина, нарушаемая только их тяжелыми вздохами. И тут Санхек услышал это. Тихий, довольный смешок. А потом голос Донмин, снова холодный и насмешливый, каким он был в ту первую ночь в клубе. — Наото будет рад узнать, что его долг почти оплачен. Ты был великолепен, Санхек. Лучше, чем я мог предположить. Ледышка пронзила сердце Санхека. Он замер. Вся страсть, вся отдача, вся эта иллюзия близости рассыпалась в прах в одно мгновение. — Что? — его голос прозвучал чужим. Донмин отпустил его и перевернулся на спину. — Наото. Его долг. Каждая наша… близость, — он произнес это слово с оттенком брезгливости, — сокращала его долг на определенную сумму. Сегодняшняя ночь была последним платежом. Он свободен. А ты… Выполнил свою часть договора. Санхек лежал, не двигаясь. Он чувствовал, как по его щеке скатывается горячая слеза и впитывается в подушку. Он был не просто использован. Он был куплен. Расплачен за долги своего бывшего друга. А все эти нежные моменты, эти поцелуи, эта кажущаяся близость… Все это было частью расчета. Он медленно поднялся с кровати. Его тело болело, душа была разорвана в клочья. Он стал одеваться, его движения были механическими. — Уходишь? — спросил Донмин, не глядя на него. — Контракт завершен. Ты свободен. Санхек не ответил. Он вышел из спальни, прошел через гостиную и вышел из пентхауса. Дверь закрылась с тихим щелчком. Он спустился на лифте и вышел на пустынную улицу. Шел дождь, такой же холодный, как и у него внутри. Он достал телефон и набрал номер Наото. Тот ответил сразу. — Санхек! Как дела? Донмин сказал… — Твой долг погашен, — прервал его Санхек. Его голос был плоским, безжизненным. — Поздравляю. Больше мы не знакомы. Он положил трубку, не слушая оправданий. Потом он вынул сим-карту, сломал ее и выбросил в урну. Донмин стоял у окна своего пентхауса и смотрел, как одинокая фигура Санхека растворяется в ночном городе и дожде. В его руке он держал телефон, на экране которого горело уведомление о переводе от Наото. Но сумма была не та. Она была в десять раз больше первоначального долга. И в комментарии к переводу было лишь два слова: «Молчи. Навсегда.» Он сделал это не для Наото. Он сделал это, чтобы привязать Санхека к себе еще на несколько недель. Чтобы продлить эту игру. Но что-то пошло не так. Он проиграл. Проиграл свою собственную игру. Он повернулся и посмотрел на свою идеальную, пустую спальню. На смятую простыню, где еще хранилось тепло тела Санхека. И впервые за долгие годы Хан Донмин почувствовал не скуку, а нечто иное. Нечто острое, режущее и очень, очень тихое. Одиночество. А на улице дождь смывал все следы, оставленные Санхеком, как будто его и не было никогда. Но в пентхаусе наверху остался запах его парфюма, следы его слез на подушке и глухая, ноющая боль в груди, которая навязчиво напоминала, что некоторые ставки проигрываются навсегда.                     

***