Этюд

Их кухня никогда не была чистой. Люди бы назвали это «своеобразием», кто-то — «эстетикой», кто-то — «романтикой». На деле же ни одно из этих слов не описывало правду.        Неидеальные стены с цветочными обоями, кухонный плиточный фартук, который лишился пары элементов мозаики справа сверху и где-то в центре имел съезд изображения, установленного явно некачественно; графики, записки, претензии на пожелтевшем от времени холодильнике, стоявшем у входа. Газеты, которыми залепляли старые деревянные окна, то и дело отходили по углам и давали жёлтому свету пробраться внутрь. Это превращало пространство в решето из лучей, что поднимали, задевали и окрашивали пыль, витавшую в воздухе и танцевавшую от вздоха или шороха хозяев.        Стол, плотно прижатый к подоконнику, был занят цветами хозяйки дома. Пожилая женщина, казалось, берегла каждый, как своего ребёнка. Давала им имена, выхаживала в болезнях, но с возрастом позабыла. Жильцы по какой-то причине продолжали эту тенденцию, что в корне неправильна, но расцветало каждый сезон как по часам. Только отклеивающиеся бумажки на горшках служили им напоминанием о старых личностях.        Рядом — стопки книг в мягкой обёртке, облупленной и сломанной на корешках, с торчащими уличными листами и загнутыми краями, использовавшимися вместо закладки. Кипы бумаг, пятна от туши на прописях, дереве и мягкой подушке одного единственного родного стула, подходящего под гарнитур. Всё остальное настолько несуразное, что даже вписывалось. Будто бы сложно убрать старый подсвечник, которым никто никогда не пользовался, но который создавал смысл, или переставить большой шкаф со стеклянными дверцами, в клетке которого уживались остатки хрустального сервиза и очередной книжной коллекции, для которой не нашлось места в личных комнатах. Стул у окна больше декор — подставка под сумки и одежду. Ничего личного к зелёной обивке для них нет. Просто где-то давно сломалась ножка, и мебель неприятно скрипит каждый раз, когда грозится соскользнуть со стопки макулатуры и расшибить чугунный радиатор. Поэтому никто и не рискует.        Казалось странным, как они вообще нашли это место. Скорее оно само прилетело им в руки на шпальтах газет и словах знакомых. Небольшая арендная плата подкупила, а разрешение «вынести весь хлам» почти сделало пространство идеальным. Но никто из них не рискнул в чужой дом со своими устоями. Тут уже была история, в которой хотелось писать. Не в душных стенах пансионата, не на улицах, покрытых пеплом сигарет прохожих, а именно здесь. Место, которое могло объединить, рассорить и привести в порядок полный хаос. Хотелось писать такие же истории, укутанные запахом пыли, кофе и книг, расставленные по полкам с разной методикой и разным шрифтом.        Чуя не знал, как выходило уживаться. Они вообще это не делали по всем принципам канона — как старая пара били посуду. Не ту, что с красивыми узорами и голубыми элементами, а ту, что стоила копейки и была куплена ещё в первые студенческие годы. Очевидный факт: не нравится — съезжай. Но они от чего-то цеплялись за соседство. Может привычнее, а может жить так было легче, проще. Когда есть возможность уцепиться за тень, пройтись по болевым точкам или просто прочитать своё очередное произведение. Может быть не только своё.        Пока первый почти живёт в архивах. Живой, не зазнавшийся учёный, мудрец. Может быть немного литератор, немного мастер, немного искатель. Он, как всегда, в одних и тех же лоферах и классическом пиджаке, из-под которого небрежно выглядывает невыглаженная рубашка, надетая в спешке, чтобы не опоздать к своей музе из старых полок и миллионов слов. Возможно, он был таким раньше, возможно, остался таким и сейчас.        Но второй — всегда в секрете от всех — писатель, вдохновлённый ренессансом и заезженными ролями. Дазай старается превзойти себя, прыгнуть выше головы, но каждый раз спотыкается о свои привычки и классические образы. Ничего личного, ничего общего, хоть и такое родное, что рука каждый раз трясётся, не в силах отойти от портрета звёздного романтика в какой-то перебитой фазе, где избыток чувств выливается в меланхолию быстрее, чем догорает пепел на сигаретной бумаге.        Они курят. Много, как положено их эпохе, как прописано в рекламных полях, как нарисовано на маленьких иконках красивых упаковок, что, вероятнее всего, губят жизнь. Никто не уверен, а им, по сути, плевать, когда маленькие зерна пыли смешиваются с серым дымом, изображая свои ореолы, о которых каждый говорит по-разному. Кто-то — «эстетично», кому-то — «фу, снова надымил», но всё равно это составляет компанию. Почти романтика из жёлтого света закатного солнца и слов на повышенных тонах.        Они не уживаются в творчестве. Вообще. В своих принципах, идеалах, жизнях, которые выписывают полями на листы. Всё равно сталкиваются на этой кухне, когда Чуя ярко алым полосует чужую рукопись. Не со злости — хоть доля экспрессии в этом есть. Дазай говорит, что ему бы в художники, с пятнами краски на щеках, под стать взрывному характеру. Что Чуя мог бы стать известнее, чем Моне, если бы выворачивал свои эмоции не в стол. Говорит: «Тебе не хватает жизни. В этих твоих рекламных строках на газете совсем нет искусства». И остаётся прав, как никто другой — потому что это про работу, а не самовыражение. Чуя всё равно громко фыркает под нос, мешая слова, где между «оставь эти слова для своих дам» всегда появляется: «Если бы я был художником, то утопил бы тебя в банке краски», по настроению.        В их пространстве нет правил, но есть заезженные сценарии, когда поочерёдно выворачивают друг друга от любимого или приятного.        — Нет, ты слышал? — громкий стук классической обуви заставляет паркет немного жалобно скрипнуть. Дазай почти вваливается в кухню и разрывает одним собой всё спокойствие, что было до. Держит в руках листы и даже не стесняется скинуть парочку, будто бы подбирает нужный абзац, рассыпая остатки прямо под ноги, проходясь по своей же писанине и оставляя отпечатки подошвы.        — Ваш текст, как и вы — заурядны. Заурядны? — он очевидно выпаливает слова профессора с нескрываемым возмущением, почти насмешкой, будто бы такого не могло быть даже в теории.        Чуя даже не стремится утешать. Лишь уголки его губ едва заметно вздрагивают в улыбке, пока он медленно отпивает кофе. Напротив, Дазай размахивает листами, как дирижёр, каждый его жест полон драматизма. Это всё в некотором роде состязание. Сначала было «кто лучше», а потом превратилось в «у кого выговор будет изощрённее», и это очевидно победитель недели. Даже более, судя по тому, как Дазай расхаживает туда-сюда, напоминает больше приступ паники. Стоило бы волноваться, если бы Накахара не знал его достаточно хорошо, или заткнуть рот каким-нибудь свёртком бумаги, когда он со стороны быстро говорит: «Нет–нет, ты только послушай».        — Мир мог бы быть спокойным, но я чувствовал в себе шум, — он очерчивает каждое слово в шаге, — как если бы слушал шаги того, кто уходит, ещё пока тот рядом. — В глазах Дазая — не более чем любовь к своей работе, как к ребёнку, которого он вынашивал. Чуя не может осуждать его из-за излишней живости от слова «заурядно». — И тогда я понял: покой — роскошь, которую мы не заслужили, — он заскакивает на стул, из-за чего от потрёпанной обивки вздымается облачко пыли, и тут же садится скрипом на стол. — А движение — наша вечная плата. — Дазай зачитывает последние слова, будто бы готов выкрикнуть «эврика» и раскидать листы. Впрочем, последнее он правда делает, из-за чего на деревянной поверхности стола расцветает очередное чернильное пятно.        — Это Альберт Камю? — усмехается Чуя и отставляет свою чашку.        Кажется, его настроение посидеть в тишине уже сорвано, так что он вступает в разговор и смотрит, как Дазай с деловитым видом исправляет: «Моя интерпретация», и соскакивает со своего пьедестала, чтобы не начать кричать что-то вроде «Воображение, господа! Это всё не должно быть достоверным», потому что этим он занимался на прошлой неделе, а повторяться для него почти что считалось смертным грехом, из-за которого он уверует в Бога и пойдёт вымаливать прощения. Чуя смотрит на эту картину не моргая и мысль все же проскакивает. Он почти может уловить себя за кончик языка когда шепчет: «А может и правда утопить тебя в банке краски?»