По ту сторону грани

Запись в цифровом дневнике. «...пятнадцатого. Утро началось с отчёта от Кирилла. Холдинг «Игнатьев-Констракшн» потерял тендер на реконструкцию порта в Таллине. Наши швейцарские партнёры мягко, но недвусмысленно намекнули эстонцам на «нестабильность» в руководстве компании. Прямых доказательств причастности Олега к тем старым историям с экологическими нарушениями мы не давали. Достаточно намёка. Пусть сами додумают. Первая фаланга сжата. Дмитрий сегодня на завтраке попросил мёд. Четко, по протоколу. Видел в его глазах не жадность, а проблеск чего-то вроде... тестирования границ. Не своих. Моих. Проверяет, насколько система, которую я построил, действительно стабильна и справедлива. Дал разрешение с условием. Это важно. Он должен видеть причинно-следственные связи, которые не меняются от моего настроения. В отличие от того, что было раньше. Его показатели по-прежнему на грани. Тревожность падает, но кошмары участились. Врач говорит, это нормально: психика начинает перерабатывать тот шлак, что в неё залили. Как вскрытие нарыва. Больно, но необходимо. Интересно, что в этих кошмарах теперь часто фигурирую я. Не как спаситель. Как... препятствие. Он во сне пытается бежать к Олегу, а я преграждаю путь. Врач считает это позитивным переносом. Мол, я становлюсь значимой фигурой, замещающей старую патологическую привязанность. Возможно. Но чувствую себя скорее тюремщиком, чем терапевтом. Нога сегодня ноет. Погода меняется. Напоминание о цене. Пуля была выпущена человеком Олега. Звонила Вероника. Говорит, Игнатьев прислал очередную няню. «Супер-профессионала» с безупречными рекомендациями. Вероника, умница, отправила рекомендации на проверку в наше агентство. Предварительный ответ: рекомендации поддельные, биография «няни» сшита белыми нитками. Значит, старик не оставляет попыток внедрить своего человека. Не для того, чтобы навредить детям. Нет. Чтобы иметь рычаг. Видеть через её глаза. Контролировать. Я велел Веронике няню «нанять», но ограничить доступ. Пусть гуляет с детьми только в пределах участка под наблюдением нашей охраны. Игру в кошки-мышки он начал. Придётся играть. Иногда думаю, не проще ли было бы... убрать их обоих. И Олега, и Игнатьева. Физически. Есть контакты, возможности. Но это путь в никуда. Война без конца. Убийство Игнатьева ... это уже не война, это землетрясение в нашем мире. Рухнут структуры, начнётся дележ, в хаосе сгорят и мои активы, и, что важнее, безопасность Вероники. Нет. Нужно выдавливать. Методично, как талую воду из подвала. Пока не останется сырости и плесени. Пока они не станут не опаснее, чем старые, дряхлеющие львы в клетке. Дмитрий этого не поймёт. Для него есть только чёрное и белое, жизнь или смерть Олега. Мне приходится просчитывать ходы и риски на десять лет вперёд. На совещании с немецкими партнёрами по новому проекту почувствовал странное отчуждение. Они говорят о прибыли, о технологиях, о «зелёном» будущем. А у меня в голове — схема особняка Олега, расписание смен охраны, которую Дмитрий нарисовал по памяти, и глаза сестры, в которых читается усталость, но и упрямство. Она держится. Держится ради детей. И, кажется, ради меня. Чтобы я не сорвался. После ужина была сессия с Дмитрием по досье. Он вспомнил, что у Олега есть привычка каждую среду лично проверять сейф в библиотеке. Не доверяет никому. И что в этой библиотеке, за ложной панелью, есть небольшой тайник с флешкой. Дмитрий видел, как Олег туда что-то прятал в день, когда получил известие о смерти какого-то конкурента. Мелочь? Возможно. Но из таких мелочей складывается картина. Я передал информацию Кириллу. Пусть наши IT-спецы подумают, как можно использовать этот ритуал и потенциальное содержимое флешки. Не для взлома. Для демонстрации того, что мы знаем. Иногда осведомлённость — более мощное оружие, чем действие. Провёл вечерний инструктаж охраны по новым протоколам для Вероники. Устал. Нога гудит. Иногда ловлю себя на мысли, что завидую Дмитрию в его чёрно-белом мире. Ему нужно просто выжить и, в идеале, убить. У меня же… бесконечное управление кризисами. Балансирование. Ответственность за тех, кто не просил меня её брать. Я не могу позволить себе такой роскоши сдаться. Завтра рано вставать. Новый раунд переговоров с японцами. Нужно быть в форме. Сильной, непробиваемой. Никто не должен видеть трещин. Никто». Арсений откинулся в кресле, отключив диктофон. Тишина кабинета давила на уши. Он потянулся к нижнему ящику стола, вынул небольшую шкатулку, а из неё — потертую фотографию. Молодой, улыбающийся Виктор Ветринский, его отец, обнимает десятилетнего Арсения на фоне резеденции Игнатьева. Он убрал фотографию, запер ящик. Его лицо снова стало непроницаемой маской. Маской хозяина, стратега, доминанта. Под ней кипела усталость, холодная ярость и та самая стальная решимость, которая не позволяла ему сломаться. Потому что если он сломается — рухнет всё. И Дмитрий с его пепельными волосами и глазами-безднами, и Вероника с её детьми, и дело его отца, и его собственная, хрупкая конструкция под названием «нормальная жизнь», которую он пытался выстроить на руинах. Он погасил свет и вышел в коридор, слегка прихрамывая. Его шаги были твёрдыми и неумолимыми. Как шаги человека, который нёс свой крест не потому, что хотел, а потому, что больше некому. И потому, что в глубине души он знал: это единственный путь, который имеет смысл. Даже если он ведёт через кромешную тьму и бесконечную, изматывающую войну на всех фронтах сразу.