По ту сторону грани

Неделя в новой квартире прошла в состоянии подвешенной нереальности. Дни были похожи друг на друга: подъем по будильнику, завтрак по инструкции, продукты, оставленные Артёмом, были расфасованы по дням, онлайн-сессия с врачом, два часа редактирования скучных отчетов по экологии для фонда. Окно было единственным развлечением. Дмитрий мог стоять у него часами, наблюдая, как живёт обычный мир: мать катит коляску, почтальон разносит письма, старушка выходит курить на балкон. Он был зрителем в аквариуме, и стекло было прочным, хотя и невидимым. Браслет на лодыжке, холодный и невесомый, напоминал о его границах. Выходить на улицу его не заставляли. Это было разрешено. И именно этот факт — разрешено, а не приказано — вызывал парадоксальный ступор. Первые три дня он не решался переступить порог. На четвёртый, движимый не стремлением к свободе, а клаустрофобией от идеальной, тихой клетки, он вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Он стоял на лестничной площадке, и мир обрушился на него звуками, запахами, пространством. Гул машин с улицы, запах жареного лука из чьей-то квартиры, эхо шагов в подъезде. Его ноги стали ватными. Он спустился, опираясь на перила. Выход во двор был испытанием. Солнце, даже осеннее, резало глаза. Он сделал круг по асфальтированной дорожке, чувствуя спиной воображаемый прицел. Никто не обращал на него внимания. Он был невидимкой. Это было и облегчением, и новой формой одиночества. Он стал выходить каждый день. Сначала — только во двор. Потом — до угла улицы, чтобы купить в киоске бутылку минеральной воды. Он молча протягивал деньги, молча брал сдачу. Язык казался тяжёлым и бесполезным. Его мир всё ещё был беззвучным, только теперь тишину нарушал городской гул, а не гул в собственной голове. Однажды, возвращаясь с прогулки, он обнаружил на столе в прихожей простой мобильный телефон и записку от Артёма: «Для связи. Мой номер записан первый. Второй — экстренная помощь. Батарея заряжена». Телефон был кнопочным, без доступа в интернет, только звонки и SMS. Дмитрий взял его в руки, ощущая холод пластика. Это был не инструмент свободы, а ещё одна привязь, но на этот раз — с возможностью подать сигнал. Словно ему выдали свисток в случае, если он начнёт тонуть. Вечером того же дня телефон вибрировал. Не звенел. Вибрация отдалась в ладони, как удар током. Сообщение: «Завтра свободен? Выпьем пива. Знаю место. А.» Дмитрий смотрел на экран. Пиво. Публичное место. Встреча, не обусловленная проверкой или передачей приказа. Это выходило за рамки протокола. Или… это и был новый протокол? Социализация под наблюдением? Он не знал. Но скука и та же самая, подспудная тоска по хоть какому-то контакту, пусть и с тюремщиком, заставили его ответить: «Да. Где?» Место оказалось небольшим, полуподвальным баром в старом квартале, в двух остановках на трамвае от его дома. Не туристическим, а местным. Панельные стены, длинная стойка из темного дерева, столики у запотевших окон. Пахло хмелем, жареными орехами и влажной одеждой. Дмитрий пришёл раньше, сел за столик в углу, спиной к стене, как привык. Он наблюдал за людьми: пара что-то горячо обсуждала, старик с газетой пил вино, бармен лениво протирал бокалы. Никто не смотрел на него. Артём появился через десять минут. Он был без своей обычной «рабочей» одежды, в тёмной куртке и джинсах, выглядел непривычно расслабленным. — Нашёл, молодец, — сказал он, снимая куртку и садясь напротив. — Что будешь? Здесь светлое разливное неплохое. — Я… не знаю. Давай светлое. Артём кивнул, поймал взгляд бармена, показал два пальца. Пиво принесли в высоких стеклянных кружках, с толстой шапкой пены. Дмитрий взял свою, ощутил холод и тяжесть. Он не пил алкоголь с… он даже не помнил. При Олеге это было запрещено. У Арсения — не обсуждалось, его просто не было в рационе. Он сделал небольшой глоток. Вкус был странным, горьковатым, шипучим. Он не понравился. Но это был вкус. Отличный от безвкусной еды, воды, воздуха. Это был вкус чего-то чужого, взрослого, мирского. — Как обживаешься? — спросил Артём, отпивая из своей кружки. — Нормально. Всё есть. — Гуляешь? — Да. До магазина. Иногда дальше. — Хорошо. Надо привыкать. Город тихий, безопасный. Наступила пауза. Шум голосов, звон бокалов заполнял её, но между ними висело напряжение невысказанного. — Арсений… он… — начал Дмитрий и тут же замолчал. — Он знает, что мы здесь, — спокойно сказал Артём. — Я докладываю. Он одобрил. Считает это… элементом адаптации. Дмитрий кивнул. Так и есть. Ничего личного. Всё — часть плана. — А ты? — вдруг спросил он, смотря на пену в кружке. — Что теперь? Будешь… присматривать за мной и всё? Артём покачал головой. — Нет. Я буду навещать тебя, помогать с бытом, передавать задания и отчёты. Но у меня… есть другие обязанности. И свои планы. — Какие? — вопрос вырвался не из любопытства, а из потребности понять, что есть жизнь за пределами его собственной драмы. Артём задумался, крутя кружку в руках. Он смотрел не на Дмитрия, а куда-то в прошлое. — Я… собираюсь навестить одного человека. Давно. Очень давно его не видел. Думал, что потерял навсегда. А теперь… теперь появилась возможность. Пусть даже ненадолго. В его голосе прозвучала непривычная мягкость, почти нежность, и грусть. Дмитрий узнал эту интонацию. Он слышал её у себя в голове, когда думал о том, что осталось от Дмитрия Орлова. — Кто он? — тихо спросил он. Артём встретился с ним взглядом, и в его глазах было решение — доверить часть правды. — Человек, которого я люблю. Его зовут Виктор. Он… далеко. В Австралии. И он очень болен. Не телом. Душой. Его сломали. Давно. Почти уничтожили. Но он жив. И мне нужно его увидеть. Хотя бы раз. Пока… пока ещё не поздно. Виктор. Австралия. Сломали. Обрывки фраз, которые Дмитрий слышал раньше, складывались в ужасающую картину. Он вспомнил, как Артём однажды в сердцах бросил Арсению: «Ты же не отдал Виктора!». Это был тот самый Виктор. Отец Арсения. И… любовь Артёма. Ещё одна жертва...Ещё одна сломленная жизнь, упрятанная на край света. — Арсений разрешает? — выдохнул Дмитрий. —Он… обеспечивает возможность. Билеты, безопасность. Не потому что хочет, а потому что должен. Старый долг. И потому что я просил. Очень долго просил. Артём отпил пива, и его рука дрогнула. — Мы все здесь… все призраки прошлого, Дима. Ты, я, Виктор… даже Арсений, хоть он и пытается этим управлять. Все мы ранены одной и той же войной. Это признание, эта общность боли, странным образом согрела Дмитрия. Он не был одинок в своём уродстве. Рядом был другой калека, любивший своего калеку. — Я рад за тебя, — сказал он искренне. — Что сможешь его увидеть. — Спасибо, — Артём слабо улыбнулся. — А ты… тебе нужно двигаться дальше. Не застревать в этой квартире. Это не жизнь. Это — ожидание. А ждать больше нечего. Дмитрий опустил глаза. — Что мне делать? Я не умею. Всё, что умел — подчиняться. Сначала ему, потом… другому ему. — Тогда начни с малого. С самого простого. Не с подчинения, а с выбора. Например… запишись на курсы немецкого. Не онлайн. Настоящие. В Volkshochschule. Там люди, обычные. Им плевать, кто ты и откуда. Ты будешь просто ещё один иностранец, который коверкает артикли. Это безопасно. И это… шаг. В мир. Курсы. Учебная аудитория. Люди. Разговоры. Страх сжал Дмитрия ледяной рукой. Он представил себя среди незнакомцев, их взгляды, вопросы. — Я не смогу… — Сможешь. Будешь ходить раз в неделю. На первое время — достаточно. Я помогу записаться. Это будет твоё задание. От Арсения. — Артём посмотрел на него твёрдо. — Но внутри ты можешь считать это своим собственным выбором. Первым за долгое время. Дмитрий взял кружку, сделал большой глоток. Горький вкус уже не казался таким чуждым. Он обжигал горло, согревал изнутри. Курсы. Шаг. Не в пропасть. А… куда-то. Пусть даже в туман. — Хорошо, — сказал он тихо. — Помоги записаться. — Отлично. — Артём поднял свою кружку. — За первые шаги. Они всегда самые трудные. Они чокнулись. Звон стекла прозвучал неожиданно громко и ясно. Для Дмитрия это был не просто бытовой жест. Это был ритуал. Ритуал вхождения во что-то новое, хрупкое и пугающее. Он снова отпил. Пиво казалось уже менее горьким. Или он просто начинал привыкать ко вкусу этой новой, странной, ограниченной свободы. Свободы, границы которой были очерчены чужими руками, но внутри которых ему впервые за много лет предложили сделать свой, пусть крошечный, выбор. И он, к собственному удивлению, сделал его.