тайны холодного подвала.

дверь подъезда открывается с тяжёлым скрипом. громкие шаги растворяются эхом на лестнице, дыхание сбитое. широкоплечая фигура опирается спиной о стену на лестничной клетке, дрожащими руками подкуривая. всё ещё слышит испуганный вскрик в голове. вспоминает, как из руки вырывается ткань тёплой толстовки, а ноги отказываются бежать вслед. он молится всем Богам, чтобы никто из жителей подъезда в это время не смотрел в окно. обещает себе, что больше никто не станет свидетелем его поражения. тот парень выглядел достаточно мило. Рома всего лишь попросил помочь сдвинуть заглохшую машину с места, как тот ринулся бежать. разве такая простая просьба может испугать? или, может, так повлияло ненавязчивое прикосновение к плечу? он пытался догнать, но первая и последняя попытка вышла боком. видимо, встречному на перекрёстке юноше не судьба заполнить холодные стены своим прахом. только жаль, что Рома не верит в судьбу, и если жертва удачно вырвалась из крепкой хватки при первой встрече, вторая обернётся ей сущим адом. Рома всегда подмечал их странные схожести. по началу, не обращал внимания, думал — совпадение, но приклеивая очередную фотку на стену, видит, как одинаково и живо у них горят глаза, как сияют улыбки. чувствует через изображения, как сильно кипит в жилах кровь от веселья и радости любым мелочам. всё это Рома ломает, превращая смех в истошный крик. улыбаться они уже не могут так, как раньше — нет зубов, рот полон крови. вместо веселья, в глазах тухлая пустота. они умирают со слезами на глазах и изуродованным телом — это расплата за счастливую жизнь. иногда, Рома не сразу останавливался, смахивая с ледяной, бледной щеки последнюю солёную каплю. некоторые тела становились подвальным прахом не сразу, как теряли пульс. выражение их лиц было по особенному красивым, и Рома не мог держать себя в руках — на время оставлял о себе память в лишённой жизни душе. делился генами, и кончал внутрь с особым удовольствием. мог уже не связывать, не удерживать, ведь тело больше не сопротивляется. мёртвые послушно принимают в себя возбуждённый член. не кричат, не оскорбляют, не вырываются — для Ромы сплошное наслаждение. каждый раз, распечатывая фотку, он чувствует необычное облегчение. смотрит сначала на яркую улыбку, а потом на белоснежный труп. они становятся намного красивее, когда мертвы. и это Ромина заслуга. второй окурок летит в угол подъезда. шаги продолжают приближаться к квартире, и парень даёт себе второе обещание — сделать вырвавшуюся жертву частью холодного подвала. *** — вправо! — звучит хрипло в темноте, освещённой тусклым светом настольной лампы. Антон проводит линию в сторону, — да нет же, дурак! вправо! — так и скажи! — фыркает юноша, стирая ластиком получившуюся полосу. выводит такую же, но в другую сторону. — так и сказал! — голос поднимается, злится. Антон закатывает глаза, и откидывается спиной о спинку стула. — ты сказал — влево… — и хмурится, сам же неуверенный в своих словах. поворачивает голову в кромешную тьму, смотрит туда, вглядываясь, — или вправо? тяжёлые, медленные шаги приближаются сбоку. — ты с кем разговариваешь? — звучит глубоким басом почти над ухом. — а? — Антон поднимает глаза, — да я… рисую. Рома со вздохом копошит рукой в кармане. на получающийся рисунок, ставит банку, наполненную красными капсулами. — таблетки выпей. — я ещё не дорисовал! — мне плевать, — фигура отстраняется, уходя в темень и приближаясь к двери, — не хочу всю ночь слушать твой бред. Антон закатывает глаза, сжимая челюсти. бред? он называет это бредом? — мерзость! — лепечет голос в темноте, — разве с помощью бреда, можно нарисовать такую красоту, а? — тоже не понимаю, — расстроенно вздыхая, Антон кладет подбородок на стол, — ты ведь мне никак не вредишь. не знаю, почему он тебя так не любит. — потому что дурак, — выпаливает с особой твёрдостью. на это, Петров лишь тихо хихикает. бросает взгляд на таблетки и улыбка падает с лица, превращая его выражение в сгусток тоски и печали. — нам пора прощаться. — о, чёрт, Антон, какой же ты глупый! Петров сводит брови к переносице, с непониманием смотря в пустоту. — всмысле? — что тебе мешает просто их не пить? — он говорит, что так надо… — голос звучит тише, Антон поджимает губы. — а сам он их пьёт? — голос приближается к самому уху, но очертания фигуры его обладателя, всё ещё мелькают в трёх метрах, — ему ведь тоже много чего прописали врачи! помнишь? — но у него же нет… — сглатывает, — невидимых друзей. — разве невидимые друзья — это проблема? — нет, — и мотает головой из стороны в сторону. — тогда не устраняй нас! слышишь, Антон? не устраняй! — на последнем слове, голос срывается на рёв. он повторяет последние слова раз за разом, с новой силой. глаза слезятся, устремлённые на таблетки, а рядом с ними — стакан воды. НЕ УСТРАНЯЙ, АНТОН. НЕ УСТРАНЯЙ. НЕ УСТРАНЯЙ. НЕ УСТРАНЯЙ. СЛЫШИШЬ? НЕ УСТРАНЯЙ. НЕ УСТРАНЯЙ. НЕ УСТРАНЯЙ. первая слеза скатывается по щеке. на голову снова давят солнечные горячие лучи, по другому — жуткая мигрень. рука теряет контроль, и две таблетки оказываются во рту, закиданные дрожащей рукой, запитые тёплым стаканом воды. ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛ? ПРЕДАТЕЛЬ. УБЛЮДОК. ХОЧЕШЬ УСТРАНИТЬ НАС? МЫ — УЖЕ ЧАСТЬ ТЕБЯ. ХОЧЕШЬ УБИТЬ НАС? ТАК УБЕЙ И СЕБЯ. УБЕЙ СЕБЯ. УБЕЙ СЕБЯ. УБЕЙ СЕБЯ. дышать становится почти невозможно, и Антон сжимает в руках собственное горло. с подбородка капают горячие слёзы, капают на футболку, оставляя влажные пятна. внутри всё сводит болью, из лёгких вырывается хриплый крик. Антон кричит приглушённо, но набирая силу, будто желая заглушить голоса этими криками. смотрит замыленными от слёз глазами на рисунок, что рисовал минут пять назад. первая полоса поперёк перечёркивает получавшуюся бабочку, вторая — с особым нажимом. линий становится всё больше, почти полностью закрашивая в чёрный рисунок. они всегда любили портить его рисунки. руки дрожат сильнее, глаза он жмурит, и когда орать становится уже невозможно от нехватки воздуха, челюсти резко сжимаются, зубы впиваются в губу с удвоенной силой. мелкие пятна крови попадают на футболку, перемешиваясь со слезами. боль с неистовой скоростью растекается по губе и Антон набирает в себе силы открыть глаза. опускает голову и размыто видит каплю за каплей, льющуюся с лица. хмурится, подставляет ладони, наблюдая, как те окрашиваются в красный. СМОТРИ. СМОТРИ, ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛ, АНТОН. НРАВИТСЯ, КОГДА БОЛЬНО? ДА? ТЫ БОЛЕН. ТЫ БОЛЕН. ТЫ БОЛЕН, АНТОН. БОЛЕН. голова тяжелеет. в голове раз за разом повторяется «болен». усиливается не только плач, но одновременно и с ним — кровь. её становится больше с каждым разом, и Антон чувствует, как губа опухает. слышит звук лопающегося воздушного шара. а, нет, это не шар. всего лишь укушенная губа. и ладони, и стол заливаются кровью. её хлынуло, будто с ведра, и тогда голова полностью теряет равновесие, роняя лицо в алую лужу. *** — эй… — отдалённо звучит в ушах, — алё, гараж, — голос приобретает форму, и в нём Антон узнаёт Рому. открывает медленно глаза. внутри чувство, будто щас вырвет, вокруг — непривычная тишина. лоб ужасно болит, как и спина, а глаза опухшие от короткого сна. Антон поднимает голову, осматривая комнату. смотрит на свои руки — те чисты. смотрит на стол и рисунок — бабочка уже не закрашена чёрным, а плоская поверхность не залита кровью. пальцы касаются нижней губы — та до невозможности целая и нетронутая. очередная галлюцинация. голос из темноты никогда не приводил к чему-то хорошему. Антон не знает, почему каждый раз, слыша его, поддаётся и рисует по указаниям. темнота называет себя его «другом», но разве её можно сравнить с божьими коровками, ползающими у цветов возле подъезда? они никогда не приказывали Антону себя убить, и никогда не обвиняли в ужасных болях. они только хихикают и здороваются. может, разговор с ними поддерживать куда сложнее, чем с темнотой, но приятнее дружить. хотя, может, Антон просто не пытался? ему нечасто удаётся с ними увидиться, ведь в последнее время Рома всё реже позволяет ему выходить из дома. Рома, в последнее время, впринципе холоден, но за три года у Петрова вошло в привычку сначала таять в нежных объятиях, а потом — получать по лицу. — м?… — потирает глаза, рассматривая лицо Пятифанова. — опять за столом уснул? — Рома отходит, садится на край кровати и усмехается, — у тебя шишка на лбу. Антон округляет глаза, беспокойно касается лба пальцами и аккуратно проводит. и вправду — это место твёрдое и болючее. Петров и так никогда не считал себя красивым, и беспокоится о ещё одном недостатке на лице — ещё более бредово, чем упасть ебалом в кровавую лужу. он вспоминает то, что видел, и бросает глаза на оранжевый блокнот на столе. что удивляло всегда Антошу — так это то, что Рома ни разу не открывал эту книжку. не смотрел заметок Петрова, не читал вслух, не высмеивал, как часто делал с рисунками, нарисованными под гневом голоса темноты, и твердил Антону в лицо, что тот болен. младшего до сих пор, по сей день это слово встречает во снах и голосах. одного твёрдого, ужесточенного «болен» хватает, чтобы Петров упал и начал задыхаться. в голове до сих пор эхом звучит смех. ни одного человека — это была самая настоящая толпа, и всех как один в голос кричали, что Антон болен. БОЛЕН! БОЛЕН! БОЛЕН! БОЛЕН! и снова писк в ушах, заставляющий схватиться за голову. шишка болит сильнее — в неё отдаёт осадок сильной мигрени, которую Антон в блокноте описывает солнечными, горячими лучами, направленными в область лба. таблетки не сразу срабатывают даже после сна, то ли потому, что Антон настолько поехавший, то ли потому, что не находится в достаточно комфортных условиях для ремиссии. Рома говорит, что ремиссия Антону не светит. а светит ли она тебе, дорогой? или уже позабыл об установленном врачами диагнозе? тебя признали психопатом, отправили в дурдом, а теперь ты так беспардонно перевешиваешь собственные грехи. насколько же сильно твоё психическое состояние подкосило, что не помнишь, какие мягкие на ощупь белые стены? какая холодная ткань у старой, смирительной рубашки? Пятифанов никогда не подвергался срывам. умел отлично наёбывать ради того, чтобы признали невменяемым настолько, чтобы повязать руки. когда игра в истеричку кончилась — лишь улыбался и кивал, подтверждая, что пришёл в себя. знал, что ответить, чтобы психиатры признали его ремиссию. знал, как взглянуть, какую интонацию подобрать, как показаться полностью адекватным, а сам при первом же возвращении домой отдрачивал на снафф-видео. потом удачно встретил Антона. удачно заслужил доверие, точно также удачно перед встречей откопав информацию о диагностированной шизофрении младшего. ему даже показалось милое лицо очень знакомым. кажется, Антон тоже лежал в дурке? об этом Рома у него не интересовался. Рома ненавидит живых людей. живых внутри, живых настолько, что улыбка сияет, как натуральное золото. порой задумывался, что даже, в какой то мере, облегчает им жизнь, забирая её навсегда. этих людей ещё не коснулся переломный момент, превращающий жизнь в пиздец, тушащий в глазах искру. так и зачем Роме позволять этому моменту касаться их, когда можно просто убить, не дав им шанса даже предугадать причины будущей печали? наверное, это и есть главная причина их с Антоном отношений. Антон и так мёртв. *** он изнеможенно прислоняется к стене плечом. внутренние органы выворачивает наизнанку, мутит от белых плит вокруг и нежеланного аромата сырости. единственное спасение — липкие пятна чужой крови на руках и одежде. вожделение, наполняющее грудь, помогает отвлечься от фантомного гула в ушах. кто-то упрекал Рому в том, что он позабыл о белых стенах? абсолютная ложь. наверное, поэтому так ненавидит эту ванную. она вся белая, до такой степени, словно если выключишь свет, стены будут отдавать его сами. он, отмывая последнее спасение с рук, вспоминал, как одной из своих жертв вскрыл артерию, подставил под струю горлышко бутылки и наполнил ее почти до самых краёв свежей кровью. рассыпав прах юного парня по подвалу, принёс его остатки в ванную и разлил по стенам. хочет признать, что белый цвет красив, но только с пятнами крови — олицетворение грязного финала. ещё это идеально описывает то, как самое светлое и дышащее полной грудью может испачкаться в падших прелестях. самое приятное было — это привести туда Антона и показать свои творения, но он закричал. пришлось дать лёгкого леща за то, что не ценит настоящего искусства. лучше бы уделял внимание не детским бредовым рисункам, а настоящей красоте. засохшая кровь стекает в раковину. Рома всё ещё чувствует липкость и грязь на руках — рад этому, знает, что будет чувствовать её ещё ближайшие полтора часа, а вот от окрашенной в насыщенный-бежевый оттенок воды, стекающей в раковину с его же рук, отвращённо кривится. не любит, когда они перемешиваются — сумасшедший цвет становится уже не таким красочным и ярким, и это в какой-то мере даже угнетает. ему нравится, когда кровь красна настолько, что почти горит своим цветом. впрочем, ему абсолютно также нравятся и алые, бордовые окрасы, какое-то время делил счастливых людей на два типа — до ужаса добрых, милых с яркой кровью в жилах, и заурядно избалованных, высокомерных — с тёмной. и тех, и тех убивать было приятно; добрых потому, что не заслужили будущего горя, а ещё потому, что сердце ласково и трепетно терзает грусть, когда милые глаза стеклянеют и засыхают. эгоисты же, в свою очередь, получают наказание, потому и выслуживают своим телом куда дольше в живом состоянии, чем в мёртвом. повтор этих мыслей мог бы заставить Рому улыбнуться, но видя свои руки чистыми, сравнивает их со стенами вокруг. к горлу подбирается тошнота, и ноги сами ведут к выходу, заставляя почти выбежать из ванной, громко хлопая дверью. бежит на кухню — там спокойнее с красными шторами. — что-то случилось? остановиться Пятифанова заставляет Антон, мешающий чай. стоит у столешницы, и ложка в чашке замирает, а глаза с удивлением и подбирающимся к горлу страхом, осматривают высокорослую фигуру перед собой. — нет, просто голова закружилась, — Рома сглатывает, хмуря брови. лицо натягивает холодную гримасу, внушая, что всё нормально. — это кровь? — глаза Антона бегают по синей футболке, точнее — крупным пятнам на ней. — оу, да… — давит слабую, едва заметную улыбку, — я же только с работы, Антош, а там у нас каждый день происходит непонятно что, — Пятифанов почёсывает затылок, — вот, сегодня один пизданулся руками прям в стекло, попал в вену осколок — всё своей кровью залил! ну и меня заляпал… — там было много крови? Рома усмехается. устремляет глаза в пол, задумчиво вырисовывая на светлой поверхности черты лица своей крайней жертвы перед смертью. вмиг успокаивается, и произносит тихо, почти под нос: — очень. *** кончик ножа нежно касается плеча. ведёт по коже, щекочет, находит лишь одно чистое место. резко втыкает окровавленное лезвие — вместо крика, парень издаёт лишь жалобный хриплый вой, ведь горло давно надорвалось. кровь течёт отовсюду — рот с наполовину выбитыми челюстями, мягкие щеки с дырками от ножа и остальные изрезанные части тела. Рома вынимает нож, прислоняя к губам и с особым удовольствием слизывая с лезвия кровь. оставляя красные пятна на собственных губах, он отходит, внимательно рассматривая свой шедевр. он превратил ещё одно красивое, молодое тело в кусок вонючего фарша, и это не может не радовать. кровь капает с едва живого юноши тихим ручейком, и Рома обводит взглядом секатор на металлическом столе. испачканные в чужой крови губы растягиваются в умиротворённую улыбку. достал нож — режь. в твоём сознании новая брешь. я заполню её новым смыслом! смыслом безжалостного убийства. *** — жуть… — Антон едва заставляет себя начать снова помешивать сахар в чае. вновь прокручивает в голове тот самый момент, когда увидел белую ванную окровавленной, и ни разу так и не задался вопросом — чья кровь была на стенах. если бы и задался — вспомнил, что любимый работает на скотобойне, хоть так и не понял бы, зачем размазывать животную кровь по стенам и показывать это. вспоминает, как больно Ромочка ударил тогда по щеке, назвал нытиком, и так сильно злился, что едва не стискивал челюсти. разве такое ты заслужил, когда вскрикнул? разве такое ты заслужил, когда болен? Антон не готов отвечать на вопросы, что шепчут голоса из другого конца комнаты. сам ответа не знает, и знать, если честно, не хочет.