Первым уроком в среду

      Светлые кучевые тучи заполонили небо: утреннее свежее пространство не было тёмным, но и тёплое солнце не светило. Едва заметная туманность и влажный воздух меланхолично действовали на недавно проснувшегося, но уже идущего в школу Нурлана. На его плечах висели чёрное длинное пальто в пол и нетяжёлый серый рюкзак — в нём лежала лишь половина нужных учебников, потому что оставшуюся часть нёс Макаров по их общему договору. Прикид десятиклассника не соответствовал аристократичной верхней одежде — спортивные штаны и свободная футболка — из-за того что в расписание на среду десятому математическому классу поставили физкультуру первым уроком. Сердце буквально скрежетало от перспективы идти на занятие, вместо того чтобы поспать лишний час, однако в начале учебного года совесть всё-таки подгоняла, да и какую-никакую репутацию перед новым учителем физкультуры нужно было заслужить — как минимум для того, чтобы со спокойной душой прогуливать в дальнейшем.       Едва вслушиваясь в музыку, что играла в правом наушнике, Сабуров тешил себя мыслями, что идёт на урок только из-за репутации — он прилежный ученик, и ему положено присутствовать на всех занятиях. Хорошая посещаемость будет гарантировать пятёрку в аттестате, и плевать, что Нурлан мог бы сдать все нормативы полугодия за один урок на отличную оценку, плевать — на него особенно сильно и с особенной высоты — на нового учителя, который с самого первого урока заставлял сердце трепетать своей младой невинностью: светлыми голубыми глазами, растрёпанными волосами, казавшимися такими мягкими, что голову сносило только от их вида; звонким голосом, частыми шутками и нескончаемой добротой к ученикам. Ветер, казалось, обдувал практически всё тело, потому что чёртово пальто совершенно не грело, но первый урок держал тело в таком предвкушении, что кровь циркулировала по организму в разы быстрее, а сердце, пусть и тарабанило излишне часто, будто застыло в немом ожидании. Нурлану очень не хотелось, но тело перестало подчиняться разуму, количество любовных чувств, ещё без их понимания, подскочило по геометрической прогрессии, и лишь поведение оставалось под контролем.       Сабуров уверенной походкой зашел в школу и, поздоровавшись с парнями помладше, дежурившими в гардеробе старшего звена, сдал пальто. Школьники, в основном ученики девятых-одиннадцатых классов, большими кучами вваливались в фойе первого этажа и толпились у гардероба — приходили за несколько минут до звонка. Где-то недалеко привычно кричала техничка. Школьная благодать.        Пришедшие пораньше одноклассники уже спросили у Щербакова, куда именно подходить, и написали в классный чат — занятие будет в спортзале корпуса младшего звена. Он часто пустовал, и это было многим удобнее, чем толпиться сразу несколькими классами в старшем корпусе.       Мужская раздевалка кипела — еще задолго до её появления в поле слышания явственно отличался неудержимый дикий хохот сразу нескольких человек и разговор на повышенных тонах солидных басов. Сабуров усмехнулся, узнавая знакомые голоса, и без робости размашистыми движениями зашел внутрь.       — Здорова! — Илья, стоящий у самой двери, сильно хлопнул Нурлана по ладони.       — О, Нурик подлетел! — Саидахмедов, сидя на подоконнике с голым торсом, помахал. То же самое сделал околачивающийся рядом Тамби.       Сабуров пожал руку практически всей раздевалке, скинул рюкзак в угол, не волнуясь о его судьбе, и уселся было потрещать с парнями, как прозвенел звонок, вместе с которым нагрянул и Щербаков:       — Ребят, собираемся, — учитель сдержанно заглянул в мужскую комнату с опущенными глазами. Сабурову подумалось, что Алексей Сергеевич мог и постучать, перед тем как войти — был слишком учтивым и понимающим — но, наверно, с уже относительно сформировавшимися старшеклассниками утрировать не стал.       Парни неторопливо засобирались, зная, что Щербаков не будет ругаться за опоздание на две-три минуты, не будет сильно нагружать на уроке, и они просто поиграют в баскетбол или, возможно, сдадут какой-нибудь норматив.       По пути в спортзал с Ильёй Сабуров краем глаза заметил, что их одноклассницы идут следом за ними — весь класс будет заниматься вместе, не разделяясь по половой принадлежности. Хреново, потому что целый урок девчонки будут выделываться перед молодым преподавателем, а он — иногда смотреть, пусть и не воспринимая происходящее всерьез.       Девочки уже стояли в шеренге вдоль одной стены, почему-то ругалась их учительница. Нурлан решил не вслушиваться и тихо прошел к Алексею Сергеевичу, как-то грустно сидящему на маленькой деревянной скамейке.       — Здравствуйте, — мягкая улыбка и соприкосновение взглядов.       — Привет.       — Что будем делать сегодня?             — Проведём разминку, потом покажу несколько упражнений для баскетбола. Поиграем, если хотите, — Щербаков несильно улыбнулся, а Сабуров увидел в его глазах усталость и легкую, еще не до конца выветрившуюся сонливость. Дыхание перестало ощущаться, будто кислород и вовсе не проникал в легкие Нурлана, застывшего в немом восхищении. — Где твои Тимон и Пумба?       Молодые люди рассмеялись, не без усилий разорвав зрительный контакт. Щербаков часто шутил на уроках, ещё чаще делал это вне занятий, поэтому, возможно, многие ученики не воспринимали его всерьез. Поплатиться ли учитель за это? Возможно, но чем больше он проводил уроков у десятого «М», тем больше Нурлан ощущал желание набить морду всей неблагодарной школоте за Алексея Сергеевича.       — Сейчас подтянутся, мы друг без друга не существуем.       — Я заметил. — учитель кивнул. — Вас, старшеклассников, легко анализировать, но я понятия не имею, что делать с пятыми-восьмыми классами, — но тут же уронил голову на ладонь и с лёгкой грустью посмотрел на рядом сидящего и внимательно слушающего Сабурова. — Ну да ладно. — он хлопнул ладонями по коленкам, глянул на приближающуюся к ним учительницу девочек. — Ребят, постройтесь, у Ксении Васильевны есть пара слов для вас.       Парни как обычно медлили, добалтывали последние слова, но Ксения Васильевна громыхнула молнией, и в миг во внезапной тишине появилась шеренга. По старой привычке Сабуров тоже слушался.       Отчитывали за забытую всеми тему — подготовку к районным соревнованиям. Алексей Сергеевич, кажется, когда-то говорил об этом и просил подойти тех, кто считает себя сильным в баскетболе, но Сабуров то ли пропустил мимо ушей, то ли по привычке в голове сразу сказал «нет» всей внеурочной деятельности.       Особой вины, пока ругалась учительница, не чувствовалось, но стоило взглянуть на стоящего в сторонке грустного Щербакова, так сердце сразу сжалось. Глаза учителя медленно изучали всех учеников, губа едва заметно закушена. Но почему он так расстроился? Может, его тоже отругали? Или Щербаков слишком близко принял к сердцу полное отсутствие десятиклассников на своем занятии? А его ли это вообще занятие? Кто ведет этот баскетбол? Всё-таки Сабуров прослушал. Ксения Васильевна быстро ушла обратно к девочкам, злая и кипящая, а молодые люди всё так же стояли в шеренге, как и Алексей Сергеевич не двигался с места. Кажется, десятиклассники действительно пристыдились — не перед учительницей, баскетболом, честью школы, которую нужно будет кому-то защищать, а перед Щербаковым.       Преподаватель всё-таки подошел ближе — такой же грустный и молчаливый, как и все представители мужского пола перед ним.       — Ребят, ну правда, приходите. Я не заставляю, кончено, но очень прошу. — недолгое молчание. Он снова закусил нижнюю губу, вздохнул, будто переводя дух. — Давайте начнём урок.       — Алексей Сергеевич! — Сабуров, лишь бы успеть, лишь бы сказать, лишь бы Щербаков не был таким душераздирающе померкшим, выкрикнул, даже подняв руку. Учитель вопросительно смотрел в его глаза. — Я приду.       Мгновение помедлив, он кивнул, а губы тронула улыбка, тонкая и сдержанная.       — Направо! Бегом, марш!       Урок физкультуры проходил по намеченному учителем плану, где-то неподалёку примерно так же занимались девочки. Всё время Сабуров пытался поймать его взгляд, найти возможность подбежать и сказать что-то, словить зрительный контакт, но Алексей Сергеевич вёл себя слишком обычно — не обделял Нурлана и принимал его за не примечательного школьника, будто тот и не лез из кожи вон, чтобы стать для учителя особенным. От центра груди по телу разошлась уже привычная тягучая боль, которая мешала нормально заниматься. Помимо этого тело ныло из-за недосыпа — к первому уроку организм ещё не оклемался.       К концу занятия настроение упало к нулю, и из спортивного зала Сабуров уходил самым первым и расстроенным. В раздевалке казалось, что день испорчен до его самого конца, но как только в тесную лачужку ввалились смеющиеся Саидахмедов, сидя на плечах Тамби, и Илья, Нурлан понял, что уже имеет самое большое счастье — своих друзей. Было бы глупо променять весёлые школьные будни с ними на любовную тоску, поэтому через минуту все втянулись в глупую игру.       Рустам махал одной рукой, изображая плётку, и, кажется, иногда постукивал стопой по заднице друга — иначе нельзя было объяснить заливистый хохот Масаева и его неустойчивость. Пока они изображали скакуна и храброго оседлого, Сабуров с Макаровым с двух сторон подняли щупленького Чапаряна, будто усадили его на трон из своих рук. Восседающие кабардинцы переругивались с деланным акцентом, держащие — откровенно ржали. В раздевалку постепенно подтягивались одиннадцатиклассники, в расписании которых стояла физкультура, со многими здоровались и подхватывали их бессмысленную выдумку. Казалось, Нурлан ощущает тёплую взаимосвязь со всеми присутствующими. Ему нравилось быть старшеклассником, нравилось знать многих учеников с девятого по одиннадцатый класс и даже в лицо не узнавать среднее звено, нравилось смотреть на них с высоты, нравилось быть крутым в их глазах. Последние этапы школы, пусть с экзаменами, сложной учебной программой и кучей контрольных, были самыми душевными.       Практически половина класса опоздала на следующий урок — русский язык — но их даже не ругали. Учительница, внезапно подобревшая и вставшая на один уровень общения со старшеклассниками, только пожурила начальство за неразумное расписание и начала урок по подготовке к ЕГЭ.       В течение двух следующих часов Сабуров уравновесил душевный покой, день наладился. Полное счастье пришло на обеде в столовой, когда они с Тамби и Рустамом всю перемену хохотали и совершенно не торопились есть — ни у кого не было в планах идти на физику.       — Мы с Рустом ко мне пойдём, ты с нами? — спросил Масаев, дожёвывая макароны с котлетой.       Сабуров покачал головой:       — Хочу с Алексеем Сергеевичем поболтать, — как бы невзначай кинул он, подбирая последние макаронины и надеясь, что друзья всё-таки пропустят это мимо ушей, но они тут же заулюлюкали.       — Это так сексуально, Нурик. Будешь прогуливать уроки у своего любимого учителя, — Рептилоид похлопал ресничками, но тут же вышел из образа, что стукнуть по руке Тамби, потянувшегося ложкой в чужую тарелку.       — Фигня. Был бы я любимым у учителя…       — Ну, думаю, у тебя все шансы. Оторвитесь там! — крикнул друг, когда Нурлан уже относил тарелку. Он закатил глаза и назад показал средний палец, но улыбался тепло и с любовью. С самой настоящей любовью к своим друзьям.       Рустам и Масаев, самостоятельно взяв тонкие куртки из гардероба, улизнули через задний двор школы, чтобы их не засекли. Они разговаривали о чём-то мало важном, незначительном, но оба загадочно и с томящим предвкушением улыбались, едва ощутимо держась за руки.       Нурлан мягко улыбнулся, на мгновение представив, как обычно развязный и жёсткий Саидахмедов станет мягким и покладистым наедине с Тамби — а он обязательно станет, один раз Сабурову довелось стать свидетелем такого превращения.       Стучаться в закрытый кабинет было страшно: длинные пальцы начали подрагивать, сердце заколотилось в бешеном темпе, а горло стянуло. Нурлан глубоко вдохнул и выдохнул — от этого тремор не прошёл, но появилась привычная напущенная уверенность в голове. Ощущения в организме отошли на второй план, и стук всё-таки раздался.       — Входите!       — Добрый день, — Сабуров обольстительно улыбнулся, чтобы его не выкинули из кабинета в ближайшую минуту. — не заняты?       — Сабуров? Прогуливаешь?       — Физика, — он поморщился, как-то автоматически дёрнул плечом, и учитель рассмеялся.       — Я не занят, проходи.       За два месяца учёбы Щербаков так и не начал казаться в этом донельзя знакомом инвентарном кабинете привычным. Кресло перед компьютером, на котором сейчас сидел Алексей Сергеевич, в прошлых годах занимал другой учитель-мужчина, в возрасте, строгий, пропитанный сарказмом и злобой к ученикам, поэтому сердце до сих пор замирало от непривычки видеть светлую макушку и добрые глаза на этом месте.       Сабуров опустился на наполовину заваленную пакетами скамейку рядом, незаметно огляделся, пока преподаватель делал последние заметки в бумажном журнале. Помимо него на столе стоял стакан с кофе, лежала развёрнутая шоколадка и раскрытый блокнот с записями. На компьютере была открыта вкладка сайта местной спортивной школы.       — Угощайся, — он пододвинул разломанный на дольки шоколад к ученику, захлопнул журнал.       — Спасибо, только что обедал. Кстати, очень редко вижу там вас.       — У меня окна третьими-четвёртыми уроками, я ем во время них. — Щербаков ухмыльнулся. — Но мы всё-таки умудряемся встречаться. — и поиграл бровями, пока Нурлан закатывал глаза. Внешнее спокойствие оставалось непробитым, но сердце горело от многозначности слов и действий учителя.       — В прогулах нет ничего такого.       — Только попробуй прогулять мой урок.       Алексей Сергеевич не угрожал — Сабуров видел это по смеющимся глазам, но начавшуюся игру с лёгким накалом хотелось продолжать.       — И что будет, если прогуляю?       — Поставлю двойку вместо отсутствия. — учитель победоносно улыбнулся. Нурлан повержен. Секундная пауза. Распространение смеха по всему кабинеты.       — А если серьёзно? Правда поставите? — в голову вовремя пришла мысль поинтересоваться нужной информацией на будущее или, хотя бы, для друзей.       Алексей Сергеевич пожал плечами, откинулся на спинку компьютерного кресла. Подумал пару секунд.       — Вам, старшеклассникам, наверно, нет. Если только за особенную наглость. — он фыркнул, закинул дольку шоколада в рот. — А вот среднему звену ставить буду. — и заверительно закивал, будто только что окончательно решил это для себя. Сабуров решил поддержать учителя, чтобы он не нагонял на себя печаль ещё и из-за сомнений на счёт методов преподавания.       — Так им и надо, пусть батрачат.       Щербаков слабо ухмыльнулся, с какой-то спрятанной грустью в глазах ещё пару секунд рассматривал лицо и тело ученика — Нурлан переоделся в свободные брюки и приталенную чёрную рубашку, обулся в лакированные лоферы, и, что скрывать, выглядел старше преподавателя. Но причина печали в душе была явно не в этом.       — Я схожу к завучу, наверно, застряну там. Можешь оставаться здесь, сколько хочешь. — Алексей Сергеевич встал, взяв пару заранее распечатанных бумаг и ушёл, напоследок подмигнув. Очень кстати, что после этого он и вправду не возвращался — лицо Сабурова порозовело, начало отровенно гореть. Напряжение в миг исчезло, он расслабился и слабо затрясся. Прикрыл лицо ладонями, чтобы успокоиться.       Совершенно не верилось, что прошлые несколько минут они провели наедине друг с другом, в инвентарном кабинете, во время урока — обстановка действительно не для падких, легко сорваться. Слишком легко. Особенно, когда знаешь, что дверь закрывается изнутри, а на полу лежит целая куча матов, на которых до сухости в горле хочется лежать в объятиях Щербакова.       Надев беспроводные наушники и включив микс — обычно попадался пацанский рэп — Нурлан всё-таки разлёгся на матах, практически уснул за двадцать минут. Его давно настиг критический недосып: вставая в семь утра, Сабуров ложился в промежутке от часа ночи до трёх. На уроках, особенно скучных, в сон клонило неумолимо, и иногда он, уже не в силах сопротивляться, всё-таки засыпал на обж, литературе, английском или обществе, упав на жесткую неудобную парту или склонившись на мягкое плечо Тамби, если в этот день не было Саидахмедова.       Внезапно вместо резких битов послышалось тонкое звучание колокольчиков, заговорил мягкий женский голос. Мелодия — умиротворяющая, интонация исполнительницы — миловидная, и разум полностью обмяк в тяжести облачных мыслей.       Казалось, прошла секунда, и прозвенел звонок, громкий и противный, заставивший разлепить глаза. Кабинет был по-прежнему пуст, в ушах играла всё та же нежная музыка — «Airplane Mode» — значит, действительно прошло не больше одной-двух минут. Сабуров добавил трек в свой плейлист и поспешил ретироваться из подсобки, дабы не встретиться ни с Алексеем Сергеевичем, ни с другими преподавателями физкультуры.