всё будет так...

Лавины, в конце концов, сходят с гор. Реки иссыхают. В космосе мусор сбивается в горящую дрянь, пробивающую атмосферу. Все, равно или поздно, случается, вставая на свои места. Однажды, он кинул сливу в чужую пустую головушку. Однажды, он сказал несуразному кукольному пацану, что невнимательность станет его могилой. Однажды, Тоджи, когда-то Зенин и ныне Фушигуро, пообещал, что не убьет его. Когда-то… Лезвие нашпиговывает чужую грудину. Звук расходящихся тканей, он знает куда бить, чтобы не задеть серьезно, но вывести из строя. Это подарок, шкет. Умеешь ценить такое? Однажды, пляски водомерки в пруду у стариковского дома должны были закончится кровью изо рта и растерянной голубизной неона из-под ресниц. — Мы знакомы? И у Тоджи не водится ответов на подобные вопросы. // Стрекот сраных цикад, душное лето. Нао на прошлой неделе свалился в пруд придавив костлявой тушкой любимого дедовского карпа. Ору стояло… на все поместье. И кто, вообще, разводит гребанных рыб там где пиздюков немереное количество? Старик реально ждал, что они все мило засунут детство в задницу и будут чинно ходить по тропе ровно? Идиот. Зелень прячет углы насмешки, а лень струится желанием пропасть в кронах деревьев навсегда. Не так как матушка в свое время, но иногда, смотря на толстый сук, где когда-то висела веревка, Тоджи думает, ловя мысль за хвост: «а что если?». — Ты же обычный, — ты то чего приперся, смесь одувана с глянцевым светом неона. Тоджи подпирает рукою щеку, бросая взгляд вниз. Клановая мелочь, одни глаза. Смазливый детеныш с упаковки каких-то конфет. Мелочь пялит на него будто с трех сторон сразу. И где таких выращивают? Из какого инкубатора? Техника пиздец шумит, хуже чем у дерьмо-папашки. Тоджи подбрасывает сливу и кидает ее в лоб пацану. — А ты медленный, — от горшка два вершка. Ему шесть? Может семь? Тощий, как палка. И фонит от него. Будто стоишь рядом с оголенным проводом. Разница лишь в том, что Тоджи развалился на дереве, а мелочь пузатая торчит внизу. Губы вон, квасит. Три, два, один и будет удобрять слезами бабкины гортензии. — Реветь начнешь чтоб все мамки-няньки во двор сбежались, — не вопрос. Подначка из зубочисток. Пупс внизу раздраженно сопит. — Пиздуй ныть в чужие юбки. Он из клана… Годжо? Тот который одаренный. Повышенное внимание нервирует. Пот скатывается по шее вниз. Не нравится ему этот пацан. Приперся с делегацией и какого-то хрена прилип к нему. — Мне сказали, что ты не видишь проклятья, но дерешься с ними, — выдал он в самом начале, нашел же ж блин его кое-как. У Тоджи минус одно любимое местечко, чтоб проебываться, пока дрожайшее семейство на него хуй клало. — Как можно быть обычным, но драться? Хули прилип, Барби? Иди спрашивай у мамки. У Зенина не водились ответы на сложные вопросы. Вторая слива летит в непутевую головушку. — Ответил на твой вопрос, кукла? — губы у него дрожат. — Будешь такой же разявой, сдохнешь к семнадцати. Посмотрите, кто-то обидел дитятку. Его, наверняка, с детства в жопу зацеловывали, мелочь проблем и бед не знает. Тоджи съебывает на крышу. // Хуя. Интересные заявления с утра пораньше. Он упирается плечом в дверной косяк, играя в молчаливые гляделки с хуилой. Папашка с нулевым осознанием и эмпатией пырит в ответ со стальной уверенностью, мол, я победил. Не понятно где и как, правда. Лопатки ноют после ночного приключения в подвале. Так мило, что ебучее семейство открыло дверь наружу сегодня раньше. Даже был нормальный завтрак на столе. Поднимающийся пар от тарелок, ровный ряд, приглашение тепла. Что-то с огромным подтекстом, ты можешь расслабить булки, сесть на мягкость футона и просто поесть. Только не здесь. Ни в этом доме, ни в этих стенах, ни с этими людьми. Складки подвоха, шурши тканью, ищи канву спрятанной лжи. Расслабляться в змеином клубке? Ага, нашли идиота. Ставка выстрелила в голову сорок вторым калибром, разбив начисто всю милую атмосферу, а клановые так старались. — Я не буду. Няньку пиздюку ищите другую, — коротко и по делу. Он тут и задерживаться не планирует. Это так, до следующей весны, может быть, пока не встанет на ноги, чаша терпения не разольется пивным морем по традиционным домашним столам. — Ты будешь, — как об стенку. Раздражение волком жрет мясо на ребрах. — Клан Годжо… Хуёджо. Он сказал свою политику. Запугивания не прокатят, как и осуждающие взгляды в спину. Не к тому вы пытаетесь возвать говоря о совести. Сами вырастили, сами пожинайте плоды. Тоджи не… — Половина от суммы за его обучение, — сумка с наличными смотрит на него шансом на новую жизнь. Половина. Сколько пердуны из клана отвалили дорогой семейке. И почему… почему он? Раз клан пацана срет золотом и разбрасывается деньгами, не все ли равно? Хотя учитель… учитель из него будет та еще залупа. Язык липнет к небу, а взгляд папашки, как сеть вылавливает на поверхность ошметки желания выбраться из клана нахрен. И он знает, что деньги билет в счастливую жизнь. — Половина сейчас, половина после того, как закончишь обучать мальчика. Половина от половины? Неплохо. — Когда шкет прибежит ныть мамкам и нянькам, — солнце пробивается яркими лучами сквозь стекла. Разгар жаркого лета. Это просто пережить. Он свалит в любой момент. — Это будет не моей проблемой. Отец склоняет голову, будто давая молчаливое согласие. Этакий картбланш. // Боккэн. Тренировочные мечи и катаны. Мелочь впитывает все, как губка. Самоуверенный настолько, что аж блевать тянет. На лбу шишка с прошлого раза. Фиолетовое пятно, воинственный вид. Тоджи паскудно ожидает что дитятко сдаться. Плюнет, разноется и будет кривить губы коромыслом. Не с первого раза, но… — Ты бесишься, — малолетка глазастый не только в плане техники. — Я тебе не нравлюсь. — Мне никто не нравится, — носок ботинок упирается в чужую пятку. Стопы мелкие пиздец. Нога пацана теряется в короткой зелени газона, все равно что котячья лапка. Птицы на дереве заливаются громкой трелью. — Ноги пошире и колени согни. — Не-а, тебе нравится тот бесячий пацан! — стоит же блять на своем. Мелочь замахивается боккэном, неаккуратно ставя ногу вперед и кувыркается по траве. Не без помощи Тоджи. Хей, жизнь будет ставить мальцу с золотой ложкой в заднице и не такие препятствия. Он всего лишь готовит шкета к тому, что легче не будет. Талант и техника не решают нихуя. Барби растекается по полю и хлопает длинными девчачьими ресничками, пяля в крону деревьев. — Я устал. Тоджи так-то тоже. Только пацану и обед организовали и пятки лижут. Прислуга, внимательные уши из всех дверей. Древко тренировочного уебища упирается в чужие торчащие ребра. Жрет все подряд, а тощий как палка. — Все устали, — шея затекла. Кукла продолжает валяться на траве явно давая понять, что больше взаимодействовать не хочет. — И мне никто не нравится. — Наойя, — о, это что за интонации? Тоджи вглядывается в то, как раздуваются чужие ноздри. — Тебе он нравится. Его ты пиздюком не зовешь. Зовет. Все кто меньше и ниже пиздюки. Ругательства из уст золотой детки почему-то греют душу, а рот кривится в насмешке. Это что, детская ревность? Он думает о том, что-то таки спихнул брата в дедов пруд по-новой и кандидатура сотворившая это, вероятнее всего, валяется сейчас у него в ногах. Рыжие лучи оставляют полоску апельсиновой цедры света на мальчишеском лбу. Барби щурится и чуть отползает ниже. Глубокие тени под глазами. Если техника работает на постоянке сил затрачено на карнавал сосредоточенности немеренно. Так что «устал» тут наверняка правдивое и рожденное не столько из каприза, сколько из желания хоть немного расслабиться и отпустить вожжи. Беспечность может стоить дитятке… не только шишки на лбу. Ладно. Хрен с ним. Тоджи падает рядом, шаря по карманам штанов, старенькая косодэ расходится на груди. Он не устал, скорее… да в пизду. Пачка сигарет на половину опустевшая, мысль окатывает тенью раздражения. Покупка новой, ленивая вылазка до ближайшего комбини. Тамошняя тетка ему рада и отпускает все без документов, только за то, что пару раз в неделю разгружает ночную поставку товара. — Курить вредно. — Пиздеть без дела тоже, — умник ебучий. Дым поднимается в небо шлейфом. Надо прикупить те с кнопкой. У них приятный ментоловый привкус. Пацан рядом замолкает, прикрывая предплечьем усталые глаза. // Это напоминает возню с котенком. Как-то кошка, что держала мать, пропала, а потом вернулась через полгода. Округлые бока, шерсть клоками, она больше напоминала бочку на лапах, чем животное. И окотилась у Тоджи под футоном. На утро там было тепло и сыро, пропитано кровью, гребанной слизью, а кошка пялила на него из темноты голубыми глазами, пока вокруг нее копошилось уродливое сморщенное нечто. Нечто превратилось в пушистые несуразные клубки, что хвостом бегали за матушкой в ожидании кормежки. Так вот… мелкие, настырные, игривые. Память услужливо подкидывает палку образов. Кто-то кусает за пальцы, кто-то за пятки. Кто-то карабкается в ночи по ноге. Чьи-то когти впиваются в кожу до боли и крови. С мелочью так же. Барби виснет у него на бицепсе громко хохоча, никакой тренировки, сегодня, гиперактивная задница в настроении делать взрослым нервы и пиздить пироги с кухни. Тоджи не осуждает, запах вишни из сотейника манил с самого утра. Кукла по-братски притаскивает аж два куска. Не с проста. — Мне лень, — ноет он. — По телику Ван-Пис крутят, у меня игра на плойке простаивает… тренить скучно. Брызги вишни на белизне тарелки и мелкие крошки вокруг рта, ноль теорий чьи ловкие пальцы своровали сладкое. Преступник точно останется незаметным. Тоджи грубо стирает улики с куклы. — Есть местечко где можно попроебываться, — левое крыло поместья, рядом сарай. Там вообще никого, только пауки и осиное гнездище, которое в позопрошлом году, Тоджи тыкал палкой. Осы злыми были пиздец. — Если будешь тихим… Барби явно воодушевленный перспективой куда-то заныкаться ловит каждое слово охотчей до внимания псиной. Тоджи, в целом, похуй. Тренировки идут. Деньги в кармане. Он просто… Нянька за хорошенькие отступные. С клана, у которого понос из золота и бабок, явно не убудет. // Кошачья возня достигает своего апогея через полгода. Набитые шишки, сбитые ладони, колени, неодобрительные колючие взгляды под ребра, Тоджи масштабно похуй плюс насрать, что там думает милое семейство и пиздатый клан. Его занимает мальчишка, что схватывает все налету. Рожденный для того, чтобы на плечи скинули тяжесть мира, особенный, как золотой телец, возведенный в абсолют кумир. Как удобно, когда подрастет и обретет крепкий панцирь, пердуны швырнут в него отвественностью за всех. Уверенный в себе пацан. Взращенный в теплице чужого мнения о том, что он всего лишь орудие. Он, так-то, в курсе только про собственную исключительность и не про что более. Мелкий. Жадный до внимания. И более требовательный и ревнивый, чем Тоджи мог ожидать. Драка с Наоей говорит сама за себя. По крайней мере Барби выходит из нее победителем. По скромному мнению самого Тоджи, кукла мог кузену руку запросто сломать. А так… Подумаешь, нос разбил. Чему-то на его уроках и научился. — Он первый начал! — сопляки трындят в унисон, пока ладони растаскивают мальчишек за шкирку по разным сторонам. Нао, парень, мог бы и лучше. Неужели все на мелочь хуй положили? Его сделал пиздюк на год? Кажется, на год младше его. — Нет он! Шум привлекает внимание, муравейник кудахтающих нянек и бабок. Кровь подтирать, да сопельки. Кузен затихает смотря на него, ища молчаливого одобрения. Ну не говорить же мелочи, что он позорище? Продуть Годжо, даже как-то… В пизду. Кто-то из клушь обнимает за узкие плечи Барби. // — Будешь ругаться? — Только за то, что криво хуячишь в нос и дерешься, как дворовая шпана, ради кого я стараюсь? — риторический смешок в небо. — В остальном нормально. Рука теряется в белых отросших прядях. Воронье гнездо на башке и вставленная в нос ватка. Клоп болтает ногами прижавшись виском к перилам. — Не кисни. Мелкий поноет и будет у вас все окей, — смертельная обида не в счет. — Поебланить сегодня хочешь? Конечно хочет, что за тупые вопросы? // Последние капли в океане терпения капают раздраженным ядом. Ломкое осознание полного пиздеца, когда оскал отца впивается в самолюбие, далеко не ушибленное в отличии от головушек его семейства. Тоджи… уходит. — А половина?.. — А половину можешь запихать себе в зад, — коротко и по делу. Пацана отчасти жалко. Укол совести на задворках сознания, только совесть тут не при делах. Место, где его — Тоджи — в грош не ставили, а потом как псину сторожевую изо дня в день кидали в ночь, сражаться с тем, что он не видит… Быть игрушкой и клоуном? Пошли они все. Ему хватит, на первое время. Под ногами талый снег, промозглость погоды, отвратительный декабрь. Он думает, мимоходом, кому-то же Барби передадут? Может отцу, тот хуила по жизни, но стойку скорректирует до идеала, будет палками тыкать по ребрам. Пацан и не почувствует, сила сбережет. /какого хуя он вообще об этом думает? Барби. Больше. Не его. Проблема/ Тоже игрушка и клоун. Только на другой стороне сраной медали в генетическую лотерею. Там где у Тоджи было и есть нихрена, у мальчика золотая ложка меж булок и было все на сраном блюдечке. Злоба — океан соли омывающий ребра и заставляющий вспыхнуть спичкой. Гори к хренам, керосиновое море. И мосты между семейством, заодно. Тоджи чувствует, как высокие гэто месят снег, каша из грязи и пустословия семейки, что сгубили слабых. Ветка дерева, на котором вздернулась мать, опасно накренилась в бок. // Он мог бы свернуть ему шею, как курёнку. И никакого защитника у этого мира не было бы и в помине. Он мог бы столько раз ему навредить, так, что когда синеглазка доходит до этой мысли сам… это почти физически пугает. — Своих не грохну, — семейку разве что, кроме Наойи. Капризный, немного избалованный, но с ним хотя бы весело. Такой же мелкий, наивный временами, пиздюк. — Тем более нахрен мне тебя гасить если я треню тебя? Но он мог бы, наверное. Тонкие руки, тонкие ноги, пленка силы, прям как том всратом кино со световыми мечами. Пацан его обожает. Камушки оседают на дне пруда, а Барби кривит губы уткой, явно размышляя над философскими вопросами, которые чересчур сложные для его башки. Водомерки в пруду устраивают гонки, карпы охотятся за добычей. Серебро крупной чешуи режет глаза. — Не знаю, — слишком коротко. Кукла пялит на рыб под глазурью воды, а потом вновь на него. — Поиграем в плойку потом? // Поиграют. Только не в плойку… // Где-то взрываются звезды, где-то находят подтверждение теории струн, Тоджи откровенно поебать во всей космической теме, особенно в том аспекте, где все должно сойтись в критической точке. Все дороги ведут в Рим. Только в шаманском мироздании все дороги сходятся на сильнейшем. Если верить, конечно же источникам. Панцирем пацан не оброс, но отрастил ноги от ушей и стал еще более смазливым. Точно, кукла Барби. Один в один, эксклюзивная подарочная коллекция. Самоуверенности до жопы и расхлябанность того, кто знает, что выйдет из игры победителем. Хорошо стараешься, парень. Но можно было бы и лучше. Лезвие нашпиговывает чужую грудину. Звук расходящихся тканей, он знает куда бить, чтобы не задеть серьезно, но вывести из строя. Это подарок, шкет. Умеешь ценить такое? Однажды, пляски водомерки в пруду у стариковского дома должны были закончится кровью изо рта и растерянной голубизной неона из-под ресниц. — Мы знакомы? И у Тоджи не водится ответов на подобные вопросы. // О. Подарки он не ценит, как и не умеет отпускать детскую обиду. Узнавание — мутная пелена на глазах дохлой рыбы. Тоджи склоняется над пустой башкой, рассматривает и прикидывает. Через сколько вскочет? Когда вновь будет поливать фонтаном криков и ненависти, детской истерики? Когда добьет очередным «Ты меня блять бросил?!». Бросил. А теперь явился спустя тысячи световых лет, селя ви, пацан, и такое бывает. У Тоджи задание и нет времени выслушивать чужие обвинения, крики, сопли и слезы. Он знает, что это заслуженно. Увидел, как мелкий скривил губы, а потом услышал, как Барби запихнул свое: это нечестно, — куда подальше в глотку, лишь бы сосредоточится на бое. Он неплох. Только все шесть глаз измотаны. Момент подгадать было не сложно. Жужжащий рой хуйни стрекочет рядом, отвратительно шурша крыльями, слабый стук сердца о грудную клетку. Нить, такая хрупкая, старайся он посерьезке от куклы и мокрого места не осталось бы. Задание зовет, манит деньгами. Он и так задержался играя в вальс с пацаном. Пистолет оттягивант карман штанов. Тоджи уходит. Хуйня случается, кое-кому стоит быть просто благодарным, что останется жив. В конце концов, он может и говно на палочке, но какой никакой кодекс за пазухой у него имеется. // Апельсин огромного диска над башкой и камень брусчастки под ногами. Можно было прикинуться слепым, но Шестиглазка как чертила из табакерки. Взведенный курок нервов, злющий и готовый рычать, а не мяукать. — Совесть добить не дала? — вопрос острый, как клинок под ребра. — Или не заплатили достаточно? — Твоя семейка заплатила мне за тебя на годы вперед, — обходить его по дуге вверх идиотизма, как и поворачиваться спиной. Тоджи похуй, плюс похуй. Этот честный. Со спины бить не будет. Тем более, по мнению Барби диалог не закончен. Тасманский дьявол детских капризов и голос предательства (однажды, Мегуми зазвучит для него так же). Однажды. Если Тоджи не съебется в закат раньше. Треск расколотых нервов и земли под ногами, солнце слепит настолько, что выступают слезы. Тварь на шее беспокойно блеет. Возится, оборачивая причудливым шарфом и тревожно поскуливает. Ссыт, что сдохнет. Тоджи тискает толстые хвост на ощупь. Кусок вырванной земли и торопливый топот ног сзади. Кидайся, Барби, если мозгов хватит. — Никуда ты блять не денешься, — звенит, звенит ненависть. Острая, хлесткая. Звенят слезы обиды, но глаза у него, наверняка, сухие. — Дерись! Или яиц не хватает?! Мне тебя через коленку перекинуть на два счета и как два пальца на асфальте, в неблагополучном районе. Не выебывайся, шкет. Целее будешь. Шансы то на глазах сгорают… Спичка за спичкой, Тоджи не считает, но у парня и так в кармане аж целое ебучее состояние. Удача. Божье благословение. А у Тоджи только путы Небесные. И проебанный шанс на нормальную жизнью лежит могильной плитой среди зелени. — Барби, — разворот на одних лишь пятках. Сталкиваться с ним сейчас, считай нос к носу. Лучше бы тебе закончить все это, кукла. Не стоит эта встреча того, что ты так отчаянно ищешь. Хрен там плавал. А оборачиваться не стоило. Правильно изначально подумал, кукла в спину не ударит. Хочет видеть, знать. Хрен его ебет, может извинений хочет, за чужую смерть и рассеченную грудину челкастого. Тот тоже хорош, поднатаскать как породистого щенка — горы сносить будет. Камни брусчатки разлетаются в разные стороны, мелкая крошка царапает лицо. Цепь гремит похоронным маршем. Пацан… не надо. Бьет он сильно. Голову что ли включил? Проклятой энергии запас до бесконечности и может больше. Шумит громче, чем барахлящий радиоприемник. Тоджи больше играется с ним. Нападение? Да боже упаси, он может больше. Сильнее. Он может размазать куклу тонким слоем по асфальту. Как паштет на хлеб. Тоджи пляшет. Водомерка в дедовском пруду, серебряная чешуя карпа, под глазурью воды. Все дороги ведут в Рим, верно? Однажды, он поймал себя на мысли, что они две стороны одной медали. Хуёвая такая мыслишка, сейчас медаль ребром, а если подбросить будет крутится, пока не упадет. Кто-то из них и в могилу. У Тоджи есть принципы. Однажды он пообещал… Боль пронизывает, прошивает, сбивая системы координат, а во рту стоит металл крови. И почему… почему-то он нихуя не чувствует левую бочину? …и сдержит слово. Холод стали в глазах напротив, оранжевое солнце слепит до слез. Считай, что выиграл честно, кукла. Некоторые тайны умирают в могилах… Тоджи тянет рот в ухмылке, предпочитая не думать ни о чем. Дальше сам, Барби. В поддавки больше играть никто не будет. — Есть что сказать напоследок?..