desert flowers

— Аль-Хайтам, — говорит Сайно, просовывая голову в дверь кабинета Аль-Хайтама. — Поступили сообщения о небольшом взрыве в деревне Гандхарва. Я собирался туда заглянуть и проверить, что случилось. Хочешь со мной? Сейчас время чуть больше пяти, и единственная причина, по которой мнение Аль-Хайтама о Сайно не падает в бездну ада, — это то, что он знает: генерал махаматра и правда получает удовольствие, разбираясь в причинах взрывов. К тому же в деревне Гандхарва живёт Тигнари, так что, по сути, Сайно просто приглашает его поужинать вместе с ними и Коллеи. — Тигнари что-нибудь говорил? — спрашивает Аль-Хайтам. Сайно кивает. — Он велел передать сообщение: летающие руинные стражи — не домашние животные. Аль-Хайтам открывает ящик, достаёт блокнот и записывает это сообщение. — Он сказал, ты поймёшь. — Ага, — рассеянно отвечает Аль-Хайтам. — Сообщение получено. — Пояснишь? — Нет, — говорит Аль-Хайтам, захлопывая блокнот. — Я иду домой. Сайно фыркает, отпуская его. — Взрывы тебя не волнуют? Аль-Хайтам пожимает плечами. — Не особо. Сайно втягивает воздух и хищно ухмыляется. — Спешишь домой, Аль-Хайтам? — Уже половина шестого, — говорит Аль-Хайтам, перекидывая накидку через плечо. — Мой рабочий день заканчивается в пять. Сайно смеётся, но к Аль-Хайтаму он уже привык. И машет ему рукой на прощание. — Иди уже, — говорит он с улыбкой. Аль-Хайтаму дважды повторять не нужно.

* * * * *

— Аль-Хайтам! — окликает его Алрани, когда они проходят мимо друг друга. На нём нелепый праздничный колпак, в руках коробка вина — явно направляется куда-то. — Сегодня празднуют пятидесятилетие Великого Мудреца Машида. Ты идёшь на вечеринку? — Нет, — бросает через плечо Аль-Хайтам. — Я иду домой. Алрани смотрит на него широко раскрытыми глазами — с лёгкой завистью человека, которого уволят, если он не явится на день рождения начальника. — Ты работаешь на него больше десяти лет. Думаешь, он не заметит твоего отсутствия? Аль-Хайтам пожимает плечами. — Не думаю. Шаги его ускоряются, и к тому моменту, как Алрани придумывает, что бы ещё сказать, Аль-Хайтам уже вне зоны слышимости.

* * * * *

На выходе из Академии он замечает Кавеха в коридоре — того окружает стайка поклонников, наперебой добивающихся его внимания. Кавех стоит достаточно высоко, чтобы Аль-Хайтам мог разглядеть выражение его лица: что-то среднее между смущением и довольством. Он чешет щёку, улыбается одной из девушек, а щёки его розовеют — видимо, от чьего-то комплимента, наверняка брошенного именно ради этой реакции. Аль-Хайтам оказывается рядом в одно мгновение. Он цепляет пальцем ворот Кавеха и тянет его на себя, сбивая с равновесия. Его пальцы скользят по тёплой коже шеи, и Кавех вздрагивает от неожиданного прикосновения, хлопает ладонью по тому месту и смотрит на Аль-Хайтама широко раскрытыми, виноватыми глазами. — Это Писец! — возбуждённо шепчет кто-то. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Аль-Хайтам, не обращая внимания на остальных. Он улавливает в воздухе лёгкий сладковатый запах вокруг Кавеха — и от одной мысли, что кто-то поблизости может распознать его истинную природу, у него сводит зубы. Кавех встречается с ним взглядом и выдавливает натянутую, извиняющуюся улыбку. — Джазари попросил меня прийти и просмотреть планы Кшахревара по заявкам на финансирование в этом году, — говорит он. — Сказал, что это важно, и что ему нужен свежий взгляд. Аль-Хайтам прищуривается. — Правда? — Именно так! — выкрикивает кто-то из исследователей поблизости. А потом достаёт — чёрт возьми — плакат. — Кшахревар получает меньше всего финансирования среди всех даршанов Академии, хотя его расходы — одни из самых высоких! Это несправедливо! Толпа взрывается криками: «Это несправедливо!» и «Дайте нам больше денег!» — будто Аль-Хайтам вообще способен что-то с этим сделать. Он перестаёт их слышать, сосредоточившись только на Кавехе, который хотя бы сохраняет приличие — выглядит чуть смущённым. — Это ненадолго, — настаивает Кавех. Он уже отстраняется от Аль-Хайтама, а тот с трудом удерживает себя от того, чтобы сжать пальцы на вороте его рубашки, пока раздражение поднимается по позвоночнику, острое, как укол. — Джазари здесь нет, — лжёт Аль-Хайтам. — Он ушёл несколько часов назад. Брови Кавеха хмурятся в замешательстве. Он смотрит на остальных — Аль-Хайтам не смотрит. — Пойдём со мной, — настойчиво говорит он. Кавех бросает ещё один взгляд на толпу и успевает вымолвить: — Простите, я на минуту! — прежде чем Аль-Хайтам утаскивает его прочь.

* * * * *

За дверью ближайшей кладовки Аль-Хайтам прижимает Кавеха к жёсткому краю переполненной полки и без тени стеснения зарывается лицом в его шею, вдыхая, касаясь щекой гладкой кожи. Кавех вскрикивает от неожиданности, щёки заливает жар. От него исходит лёгкий сладкий запах — как от пустынных цветов, погребенных под чернилами и бумагой. — Аль-Хайтам! Что ты делаешь?! — У тебя вот-вот начнется течка, — бормочет Аль-Хайтам, ловя дергающиеся руки Кавеха и прижимая их вдоль туловища. — Что ты тут делаешь? Я думал, ты был дома. — Это должно было быть быстро, — простонал Кавех. Он встречается с глазами Аль-Хайтама, в мольбе. — Я недолго, обещаю. У Аль-Хайтама ярко всплывают в памяти те же слова — слова, после которых Кавех вовлекается во что-то и задерживается до глубокой ночи, возвращаясь измученным. Руки его сжимаются на бёдрах Кавеха. Он не позволит этому повториться сейчас. Кавех жалобно пикнул в ответ, когда Аль-Хайтам снова прижал его к полке. Одну ногу он просовывает между ног Кавеха, чтобы удержать его. И тот в свою очередь мгновенно возбуждается. Аль-Хайтам не шутит. Он думал об этом весь день, отсчитывал минуты; теперь он чуть холоднее в намерениях, и это заметно в том, как он напрягает себя рядом с ним, делая свое присутствие трудно игнорируемым. Кавех закрывает глаза, когда Аль-Хайтам подносит лицо к коже под ухом. — У тебя два варианта, — говорит он тихо в ухо Кавеха. — Либо я беру тебя прямо здесь и сейчас, в этой кладовке, и ты идёшь туда на свою бессмысленную встречу — Кшахревар не получит больше денег, Кавех, это пустая трата времени, — либо ты идёшь домой со мной. Он заправляет прядь волос за ухо Кавеха и старается звучать более соблазнительно, чем угрожающе — ведь, похоже, Кавеха всё ещё нужно отвлечь от работы, которую ему изначально не стоило делать. Кавех сильно краснеет, у него учащается сердцебиение. Единственная причина, почему Аль-Хайтам не давит сильнее, — то, что от Кавеха идёт запах, который начинает кружить ему голову. В этом тесном помещении чувства работают острее обычного. Тело Кавеха почти готово, он явно не должен был быть тут. Аль-Хайтам прижимается к губам Кавеха лёгким поцелуем. — Пожалуйста? — шепчет он. Все его инстинкты взвинчены до предела — им нужно быть, чёрт возьми, дома, а не в каком-то случайном чулане. Кавех тихонько скулит, потом резко выдыхает, когда Аль-Хайтам прижимается к нему. Он тоже не может скрыть, как на него действует близость. На мгновение они становятся переплетённым клубком неуклюжих движений — то сближаясь, то снова расходясь. Кавех издаёт короткий, болезненный звук, когда Аль-Хайтам почти оставляет след на его шее. — Стой, — шепчет Кавех, сжимая пальцы на спине его накидки. — Если ты продолжишь оставлять свой запах и метить меня, они поймут, что я омега… Аль-Хайтам усмехается — неверяще, почти устало. Кавех давно должен был понять: ничто не заставит его любить меньше. Он заставляет его замолчать резким поцелуем, вплетая пальцы в волосы и ведя поцелуй до тех пор, пока Кавех не остаётся без дыхания, податливый, растерянный, сладкий. А затем, прежде чем Кавех успевает отстраниться и что-то сказать, Аль-Хайтам прикусывает кожу прямо над местом их связи. Прижатый к нему, Кавех вздрагивает, сбивается с дыхания и кончает, будто его ударило током. Когда всё кончается, Аль-Хайтам смотрит на него и думает, станет ли Кавех по-прежнему отказывать ему — теперь, когда его тело так явно его выдало. Вот так, Кавех кажется ему одновременно раздражающе упрямым и невозможным для сопротивления. Взгляд у него затуманен, и Аль-Хайтам знает: не стоит давить сильнее. Кавех может поцеловать его в ответ — а может оттолкнуть и вернуться к работе. Он ненавидит разочаровывать других, а Аль-Хайтам делает всё, чтобы не дать ему вернуться к студентам, не оставляя тому почти никакого выбора. — Всё ещё хочешь пойти на своё собрание? — язвит Аль-Хайтам, потому что ничего не может с собой поделать, понятно? Кровь стынет в жилах, всё его внимание сосредоточено на каждом тяжёлом вдохе Кавеха, и кажется, будто весь мир сузился до этих стен чулана, хотя где-то на краю сознания он понимает, что время продолжает идти, и постоянство объектов — навык, который дети усваивают в три года. Но Кавех всё ещё не сдался, и Аль-Хайтам думает: если бы он не был таким щедрым любовником, то вырвал бы солнце, луну и звёзды, чтобы Кавех мог смотреть только на него. И если бы Кавех не был таким упрямым ублюдком — это бы сработало. — Ты играешь нечестно, — выдыхает Кавех, раздражённо, потом закрывает глаза. В оправдание Аль-Хайтама можно сказать, что игра по правилам означала бы его поражение каждый раз. Он уже собирается это озвучить, когда Кавех тяжело вздыхает, и на его губах появляется лёгкая улыбка. — Хорошо, Аль-Хайтам, — говорит он. — Отведи меня домой.

* * * * *

Они не успевают зайти дальше порога. Дверь открывает Аль-Хайтам — разумеется, Кавех опять забыл ключи, — и кажется, будто это занимает вечность, потому что Кавех прижимается к нему всё плотнее, ужасно нетерпеливо, когда они уже на тихой улице, подальше от посторонних глаз. — Быстрее, — подгоняет Кавех, толкая его, закидывая подбородок ему на плечо, проводя рукой вдоль спины. Он всегда становится смелее, когда они почти дома — тянется к прикосновениям, особенно во время течки. Это не помогает Аль-Хайтаму сосредоточиться: ключ всё время соскальзывает в замке, и Кавех смеётся звонко и безумно, пока Аль-Хайтам сквозь зубы ругается от досады. — Этой проблемы бы не было, если бы ты просто остался дома, — огрызается Аль-Хайтам. Он всё равно собирался возвращаться к Кавеху, и теперь, когда они идут рядом, плечом к плечу, прикасаясь руками на каждом втором шаге, ему стоит огромного усилия не схватить Кавеха и не поцеловать его до потери сознания. Дверь наконец поддаётся, и Кавех толкает его внутрь ровно в тот момент, когда Аль-Хайтам хватает его за шею и тянет за собой. Они вваливаются в дом, сбивчиво дыша; запах Кавеха становится невыносимо сладким, когда Аль-Хайтам прижимает его к ближайшей стене и целует жадно, без остатка. — Ты такой жестокий, — жалуется Кавех, даже несмотря на то что Аль-Хайтам успевает пинком захлопнуть дверь и подставить руку под его голову, не давая удариться, даже когда Кавех изо всех сил старается всё равно врезаться в стену. Потом Кавех путается, пытаясь снять обувь, и Аль-Хайтаму приходится ловить его за руку, получая локтем в бок за спасение. — Я не жестокий, — замечает Аль-Хайтам, но Кавех упорно игнорирует все очевидные доказательства обратного. — Тебе стоит показывать, что ты любишь меня, — ноет Кавех, обвивая руками шею Аль-Хайтама. — Ну, правда доказывать. Разве старые поэты не писали, что царь Дешрет срывал звёзды с неба для Богини Цветов? Он даже собрал из них букет. Аль-Хайтам утыкается носом в его золотые волосы, закрывает глаза и вдыхает сладкий запах. Почти сразу раздражение спадает. Он дома, он в безопасности, и Кавех — здесь, в его объятьях, где и должен быть. — Да? — выдыхает он. Его ладони скользят по бокам Кавеха, пальцы цепляются за шнуровку рубашки. — И чего ты хочешь, Кавех? Мира во всём мире? Конца бедности? Ладно, хорошо, достану тебе всё это. Не так уж сложно. Кавех смеётся, тянет за прядь его серебристых волос. — Я не это имел в виду, — говорит он. — Не нужно ничего такого. Ты и так много делаешь, Аль-Хайтам. Просто… будь немного добрее. Аль-Хайтам берёт его руку, отводит от своих волос и мягко прикусывает указательный палец. — Добрее? В каком смысле? — спрашивает он, проводя языком по пальцу и нарочно медленно, вызывающе, втягивая его в рот. У Кавеха округляются глаза — он выглядит совершенно ошарашенным. Он пытается что-то сказать, но слова путаются, застревают, рвутся на невнятные абзацы. Аль-Хайтам пользуется этой временной потерей речи: скидывает обувь, подхватывает Кавеха, тянет его вверх по ступеням, через порог гостиной, и стягивает рубашку до тех пор, пока ткань не спадает. Кавех — совершенно бесполезный, всё время спотыкается, сует руки не туда, бормочет бессвязные возражения вроде того, что так нельзя, что это нечестно, что хоть бы предупредил. Аль-Хайтам говорит ему, что если бы жизнь была справедливой, каждый даршан в Академии получал бы одинаковое финансирование, и всё учреждение давно бы обанкротилось — а Кавех помогал бы ему снимать одежду, вместо того чтобы изо всех сил пытаться расколотить себе голову о кофейный столик рядом с диваном. Кавех с шумом плюхается на диванные подушки и компенсирует это томным вздрагиванием, когда Аль-Хайтам касается оголённой кожи. В последний момент ему удаётся стянуть штаны — довольно скромный вклад, если судить по Аль-Хайтаму, который проделал львиную долю работы. Но ему и в голову не приходит на это жаловаться, особенно когда Кавех тянется, чтобы потянуть его вниз на диван, жадно желая телесного контакта. Аль-Хайтам наклоняется, целует его и содрогается от удовольствия при ощущении, как кожа Кавеха скользит о его. Рот Кавеха на вкус слегка напоминает кофе, который он пил утром — вероятно, единственное, что он успел съесть за весь день. Скоро и этот вкус исчезает, стёртый ревнивыми движениями языка Аль-Хайтама. Ноги Кавеха переплетаются с его, и они оба стонут, когда их члены трутся друг о друга. Кавех уже полностью намок. Когда Аль-Хайтам просовывает руку между ними, чтобы обхватить оба члена, Кавех нетерпеливо ёрзает под ним. — Просто войди в меня, ладно? — его ногти царапают плечо Аль-Хайтама. Он звучит отчаянно и запыхавшись. — Поторопись, Аль-Хайтам, пожалуйста. Не могу поверить, что ты просто затащил меня в тот дурацкий чулан и даже не трахнул. И по пути домой тоже— Аль-Хайтам смеётся сквозь недоверие в волосы Кавеха. — Что, и это всё? Глаза Кавеха становятся полуприкрытыми от удовольствия, когда рука Аль-Хайтама скользит по его боку, твёрдо и уверенно. Когда пальцы касаются входа, Кавех выгибается навстречу и издаёт высокий, нуждающийся стон. Этот звук сжигает разум Аль-Хайтама. Он толкается внутрь, его рот открыт, когда он вдыхает сладкий запах с кожи Кавеха, в ожидании того знакового момента, когда тот полностью отдастся течке. Добраться с Кавехом до этого момента — всегда испытание. Иногда кажется, будто он бредёт по лабиринту, где стены двигаются, а ответы меняются. Но это загадка, которую Аль-Хайтам никогда не устаёт разгадывать снова и снова, особенно когда награда так сладка: Кавех, шепчущий его имя, снова и снова, срывающимся голосом, издающий слабые, беспомощные звуки, приглушённые вдохи, ругательства сквозь зубы, когда Аль-Хайтам касается особенно чувствительного места, — извивается рядом, стесняясь и отчаянно желая большего. Разум Аль-Хайтама гаснет от желания. Когда Кавех перед ним — он больше не способен думать ни о чём другом. — Хайтам, — выдыхает Кавех. Его руки царапают бока Аль-Хайтама, ноги беспокойно скользят по подушкам дивана. — Пожалуйста… я хочу… Это всегда самый трудный момент. В прошлый раз Аль-Хайтам был слишком резок, и Кавех вскрикнул, отпрянул, а потом ещё час ду́лся, жалуясь на боль, пока Аль-Хайтам не вымолил прощение — на этот раз с настоящими извинениями, без тени усмешки, потому что, как выяснилось, тон с лёгким раздражением не срабатывает. А как-то раз Кавех, наоборот, возмутился, что всё идёт слишком медленно, и Аль-Хайтам, вместо того чтобы ускориться, начал читать ему лекцию — мол, если уж чего-то хочешь, скажи прямо. Но сейчас Аль-Хайтам входит медленно, чувствуя, как натягивается кожа и как легко Кавех открывается ему. Он поддерживает его голову рукой, следит за выражением лица, двигается всё увереннее, всё настойчивее, пока Кавех не начинает таять под ним. Его течка всегда затуманивает разум — в такие моменты ему хорошо от всего. Аль-Хайтам мог бы мучить его часами — и Кавех бы всё равно принял это. Мог бы действовать грубо — и Кавех лишь обвил бы руками его шею, прижался лицом к плечу и заплакал. Хотя Аль-Хайтаму нравится видеть его слёзы, на этот раз он хочет быть нежным. В том, как Кавех тянется к нему, прося поцелуев, есть странная, нежная безысходность, и Аль-Хайтам хочет подарить ему это ощущение — сильнее, чем когда-либо хотел чего-либо в жизни. Кавех считает себя холодным человеком, но вот секрет: рядом с ним Аль-Хайтаму никогда не бывает холодно. Порой достаточно увидеть, как Кавех стоит в толпе, улыбается людям — с той мягкостью, что, по мнению Аль-Хайтама, должна принадлежать только ему, — и кожа у него натягивается от раздражения, кровь закипает от ревности и желания. Когда Кавех рядом, он перестаёт мыслить ясно; всё внимание сужается до одного — что на этот раз Кавех ему устроит. — Знаешь, — произносит он, жёстко, — ты не сможешь долго держать это в секрете. Если мы продолжим так трахаться, ты забеременеешь — и тогда придётся объяснить всем, как это вообще возможно. Кавех судорожно сжимается, выражение лица рушится. Он хочет этого. Аль-Хайтам хочет его. Волна удовлетворения накрывает, ослепляет — он чувствует, как дрожь проходит по всему телу. Руки крепче сжимают бёдра Кавеха, и тот стонет, сорванно, когда Аль-Хайтам вонзает в него свой член, снова и снова и снова. — Скажи, что хочешь этого, — требует Аль-Хайтам. — Узел, пожалуйста… — слова вырываются у Кавеха на выдохе. — Хайтам, пожалуйста, пожалуйста, я… прошу, сцепку, прошу… — Даже если все узнают? — выдыхает Аль-Хайтам, не в силах удержаться. Голос у него натянут до предела. — Даже если все поймут, что Свет Кшахревара — омега? Кавех зажмуривается, утыкается лбом в его руку. Он ослепительно красив в этот миг — пылающий, сбивчивый, до предела открытый, так что Аль-Хайтаму кажется, будто он видит самую суть его души. — Да, — выдыхает Кавех, с трудом. Его ноги обвиваются вокруг Аль-Хайтама, голос ломается. — Да… пожалуйста, Аль-Хайтам… прости… Аль-Хайтам проводит большим пальцем по линии челюсти Кавеха, поражаясь мягкости его кожи. Потом будто что-то в нём щёлкает — и по позвоночнику поднимается ослепляющий жар, заполняя всё внутри. Кавех стонет, когда узел Аль-Хайтама набухает и входит в него; его бёдра дёргаются, и он сам кончает — беспорядочно, не сдерживаясь. Аль-Хайтам прижимает его, вжимает глубже, кровь шумит в ушах, а во рту — вкус полного, безоговорочного подчинения. Кавех принадлежит ему и всегда принадлежал. На его плече — след Аль-Хайтама, а на коже — его запах. Всё, о чём он тревожился раньше, кажется теперь несущественным. Аль-Хайтам вдыхает смешавшиеся феромоны и чувствует, как изнутри уходит какое-то давнее напряжение. Он всё ещё тонет в этом дурмане, когда Кавех касается губами его щеки — осторожно, почти несмело. Аль-Хайтам медленно моргает, будто возвращаясь издалека, едва снова ощущая себя в этом мире. — Спасибо, — шепчет Кавех, устраиваясь у него на груди, выдыхая с довольством. — Альфа. Аль-Хайтам улыбается, переворачивается на бок и обнимает его за талию, прижимаясь губами к плечу. Так, в тишине, между ними будто что-то успокаивается. Кавех кладёт ладонь поверх его руки и придвигается ближе. Кожа у него всё ещё тёплая, влажная, но Аль-Хайтам не отстраняется. Постепенно сердце замедляет бешеный ритм, хотя каждый удар по-прежнему несёт ту же силу. — Кавех, — шепчет он в его волосы. — Я люблю тебя. Кавех сворачивается клубком, щеки заливает румянец. — Я знаю, — тихо отвечает он. — Я имею в виду… — замирает, потом чуть тише: — Я знаю. — Нет, правда, я люблю тебя. Кавех издаёт беспомощный, смущённый звук и прячет лицо в подушку. — Я знаю! Аль-Хайтам отодвигает выбившуюся прядь с его шеи, глядя вниз. Грудь переполняет такая любовь, что он едва может ответить. — Я тоже тебя люблю, — признаётся Кавех в подушку. — Спасибо, что всегда терпишь меня. Аль-Хайтам усмехается и снова устраивается рядом. Так, прижавшись грудью к его спине, он чувствует каждый изгиб его тела, каждый вдох. — Если хочешь, — говорит Аль-Хайтам, — я пойду и достану тебе букет из звёзд. Я серьёзно. Кавех смеётся, и Аль-Хайтам ощущает эту радость в каждой точке, где они соприкасаются. — Хорошо, — говорит Кавех. — Только я немного сонный. Можно сначала вздремнуть, а потом вместе поищем? Аль-Хайтам целует его в макушку. — Звучит заманчиво. Я разбужу нас, когда будет пора идти. Кавех расслабляется в его объятиях — спокойный, умиротворённый, каким бывает нечасто. Именно таким Аль-Хайтам хочет видеть его всегда. За окном мерцают звёзды на ложном небе, и добрая богиня благословляет их сладким, безмятежным сном.