Nihil

      — Тьфу, — бросает она. — Я так и знала. Всё ещё слабак.       Вулли услышал.       И эти слова заставили его остановиться.       Он всё ещё стоял на ногах. Всё ещё смотрел на неё.       Ещё пара шагов — и он бы ударился спиной о стену, но вместо этого застыл: напряжённые плечи, перекошенный вес, одна нога опирается, одна рука сжимает рёбра, в которые она его ударила.       Дело было даже не в самих словах.       Нет.       Любое слово — если сказать его вовремя, с нужной интонацией — может повлиять. Или сломать.       Иногда — и то, и другое.       Слабак.       Это слово вспыхнуло, как спичка. Её смех — насмешливый, резкий, раздражающий — стал бензином. А его разум, хрупкий и уставший, вспыхнул, как соломенный домик. Сгорел.       Он мог навредить ей.       По-настоящему.       Он уже перешёл черту — уродливую, жестокую — и всё равно, каким-то образом, этого оказалось мало.       Грудь сжалась. Глаза затуманились. Не от грусти. Нет. Даже не от унижения, которое, казалось, должно было обрушиться на него всей тяжестью.       Это была ярость.       Нога, зависшая в воздухе, опустилась — заземлила его. Он выпрямился, вес сместился, устоялся. Взгляд скользнул, затем зафиксировался — не мигая — на столике с инструментами.       Два оставшихся предмета ждали. Ждали его.       Он решительно направился к ним.       — Ох ты ж, — пробормотала она с того места, где он её оставил, не удостоив его даже взглядом. — Интересный способ провести свои последние минуты со мной.       Он схватил молоток и щипцы. И в этот момент оглянулся через плечо — как раз чтобы застать, как она отклоняется назад, опираясь на руки, с закрытыми глазами, выгибаясь в ленивой потягушке. Он стиснул зубы так сильно, что услышал, как они скрипят в черепе.       Он покажет ей, кто тут слабак.       — Знаешь, если уж решил сыграть хищника, то надо было идти до конца, — протянула она. — Полумеры тебя только выставляют…       Она замолчала, когда он прижал холодный кончик щипцов к впадине у её горла. В ту самую выемку над ключицей — туда, где малейшее движение могло бы оставить след.       Пока она отвлеклась, он уже оказался позади неё и опустился на колени. Рукоятка молотка была намертво зажата в другой руке.       — А теперь, — выдохнул он, сглотнув. Его взгляд метался между её лицом и стеной. — Не знаю, как ты это делаешь, но ты это сделаешь.       Щипцы сильнее вжались в горло, вынуждая её поднять подбородок, пока его губы не оказались у самого уха.       — Призови четыре медицинских ремня. Пожалуйста.       Она молчала. Ладони по-прежнему упирались в пол, ноги раскинуты. Она оставалась неподвижной. Глаза — широко раскрыты, насколько он мог видеть. Но кроме этого — абсолютно, до бешенства, собранная.       — Это не так работает, — сказала она ровным голосом. Он почувствовал, как её горло дрогнуло под щипцами. — Мне нужно придумать образовательную причину, чтобы что-то появилось.       — Ладно, — пробормотал он, и в голосе появилась фальшивая лёгкость — почти напевная, та, что он использовал перед камерой. — Вот тебе идея для урока анатомии: как быстро вот это — — он немного изменил угол, позволив концам щипцов скользнуть по её коже, — — сможет проткнуть яремную вырезку, пройти через носовую полость и выйти из другой стороны?       Она шумно вдохнула.       — А за дополнительный балл, — прошипел он, проведя металлом по её шее, и слова посыпались одно за другим, в едином, резком выдохе, — мы можем проверить, сколько раз я смогу это повторить, прежде чем ты наконец дашь мне то, что нужно.       Молчание.       А потом —       Шлёп. Дзынь.       Раздалось у него за спиной. Глухой удар — что-то упало на пол. Потом ещё один.       Вулли считал молча — раз, два, три, четыре — прежде чем опустил руку с щипцами и немного отодвинулся от неё.       — Вот, — выдавила она сквозь зубы. — Вот тебе, слизкий, насильник, ублюдок…       — Спасибо, Аманда, — перебил он.       Он всё ещё стоял на коленях. Быстро поменял местами молоток и щипцы — и ударил вбок, точно по голове, чуть выше уха. Глухой хруст.       Её тело дёрнулось, а потом обмякло, рухнув на пол, как тряпичная кукла.       Некоторое время он просто смотрел на её неподвижное тело — хотя это «некоторое время» казалось целой вечностью. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым.       Лишь когда он заметил кровь, стекающую по её виску, он наконец пошевелился — выронил инструменты и, шатаясь, поднялся на ноги. Колени дрожали. Он попятился, сжав голову руками, и из его горла вырвался глухой, жалобный всхлип.       Боль в черепе пульсировала — назойливая, неотступная. Эхо пилы всё ещё звенело где-то за глазами. А под этим — теперь уже отчётливо — звучал девичий смех, звенящий в ушах. Насилие и падение. Ужас.       Он моргнул, снова посмотрел на её смятое тело — и не успел осознать, как в глазах собрались слёзы.       Почему она заставила его сделать это?       Он судорожно вдохнул и шагнул ближе. Ещё шаг. Провёл рукой по лицу, вытирая глаза.       Когда всё так испортилось?       Он наклонился и схватил её за лодыжки, потащил назад — оставляя за собой тёмный след от головы.       Она… она не простит. Даже если он остановится. Даже если извинится. Она не простит этого… этого дерзкого преступления. Отпустить её сейчас — немыслимо. Не теперь. Не пока у него ещё есть ш—       Он врезался в операционный стол. Поморщился. Выпустил её ноги. Потёр бок. Обернулся.       Четыре тёмных кожаных ремня, словно языки, были разложены прямо перед ним. Толстые. Потёртые. Сделанные, чтобы удерживать тех, кто сопротивляется.       Он потянулся к одному. Материал был твёрдый, тяжёлый в руке. Никакой отдачи. Пряжки — тугие. Ни натяжения. Ни комфорта.       Сознание начало проясняться.       Что ж.       В конце концов, он ведь не просил у неё именно такие. Это была её инициатива. Но тот факт, что они оказались именно такими — мучительными, больничными — его ничуть не удивил.       Скорее наоборот: это даже облегчало следующий шаг.       Он наклонился, чтобы осмотреть стол повнимательнее.       … Без боковых ограждений.       Но он мог бы привязать ремни к ножкам.       Это сработает. Этого хватит.       Он развернулся, присел, просунул руки под её плечи и колени — и поднял. Она была тяжелее, чем казалась: неудобная, безвольная, вся — инертный груз. Его руки дрожали от напряжения. На полпути он вынужден был перехватить хватку — и задержал дыхание, когда её голова откинулась назад и чуть не выскользнула. Он стиснул зубы, крепче прижал её к себе — и дотащил до стола. Без всякой осторожности он уронил её на поверхность. Каталка загремела от удара.       Он принялся за дело.       Сначала одна лодыжка. Потом вторая. Он закрепил их, привязав к ножкам стола. Пряжки захлопнулись одна за другой, и каждый металлический щелчок отдалял его мысли всё дальше. Всё холоднее.       Взять. Обернуть. Затянуть.       Взять. Обернуть. Затянуть.       Снова. И снова.       Лишь когда он присел, чтобы застегнуть последний ремень на её запястье, он замер. Её лицо повернулось немного в сторону — от него. Но даже без сознания на нём всё ещё читалось то же выражение: презрение. Холод.       Он сглотнул.       Даже в отключке она всё равно пугала его.       На мгновение ему захотелось ударить её — просто чтобы закричать на неё. Чтобы разрушить её спокойствие.       Чтобы всё это, наконец, прекратилось.       Но вместо этого он просто затянул ремень. Последним рывком, оставляющим синяк.       Его взгляд метнулся по комнате — и остановился на стуле в дальнем углу.       На том самом, в котором она сидела совсем недавно.       Он медленно направился к нему и с тяжёлым выдохом опустился. Локти упали на подлокотники, подбородок — в ладонь. Он смотрел на неё — неподвижную, связанную — моргая медленно. Один раз всхлипнул, вытер глаза в последний раз.       Он не знал, когда она очнётся. Только то, что это случится скоро.       А до тех пор — он будет отдыхать.

***

      Звук движения прорезал туман.       Едва заметный сдвиг — но он рассёк пелену, осевшую на его сознании. Вулли резко моргнул, сосредоточив взгляд на ней.       Сначала — шевеление. Дрожь. Слышное дыхание. Потом лёгкое дёрганье запястья.       — Что…? — донёсся до него сбивчивый вздох, тихое бормотание себе под нос, ещё одна попытка потянуться.       Нога дёрнулась, слегка натянув ремень. Она приподняла голову, слабо, морщась, глядя на свои связанные конечности. Он услышал, как её дыхание участилось — нарастало давление в груди —       Пока лёгкие, наконец, не справились с этим.       Крик.       В нём не было страха. Только чистая, неразбавленная ярость.       Она выгибалась, билась, каталка гремела под ней, когда она пыталась найти хоть немного пространства, которого не существовало. Металл скрежетал о плитку, сдвигаясь на несколько сантиметров.       Она даже не смотрела на него. Не замечала его — сидящего напротив, наполовину приподнявшегося со стула, с расширенными глазами, ошеломлённого её истерикой.       Она уже не соображала — как дикое, обезумевшее животное, загнанное в угол.       На одно острое мгновение он застыл, пальцы дрожали на подлокотниках. Он почти испугался, что она может навредить себе. Почти.       А потом вспомнил, насколько туго он затянул ремни.       Он снова сел. Медленно.       Положил руки на колени.       И стал наблюдать за ней — холодным, отрешённым, разочарованным взглядом.       — Ты ведь не думала, что всё закончится вот так, правда? Ты — на этом столе. — Голос его был низкий, неровный. Он следил, как искусственный свет выхватывает её лицо — резкие лучи ложились на покрытые потом черты, и выражение всё ещё оставалось рассеянным, глухим.       — Вот в чём проблема тех, кто слишком долго смотрит свысока: они забывают смотреть и за спиной.       Он коротко выдохнул — что‑то между вздохом и пустым смешком.       — А когда это случается, и их собственные методы обращаются против них — это всегда такой… неожиданный момент.       Он поднялся, подошёл ближе.       Она замедлила движения, глядя на него снизу вверх — дыхание сбивалось, глаза сузились.       Он сложил руки за спиной.       — В этом вся суть людей. Садистов. Таких, как ты. Вам слишком долго всё сходит с рук, и в конце концов начинаете думать, что вам всё дозволено. Именно поэтому я знаю, что тебе это действительно нужно.       — Хе, — выдохнула она, уголок губ дёрнулся вверх — почти в ухмылке. Она выгнулась, пытаясь приподняться — но безвольно осела обратно.       — Отличная речь, Вулли. Прямо медаль можно дать. — Голос её сочился издёвкой. — Похлопала бы тебе, да вот… — она дёрнула связанным запястьем, — …эти мешают.       — Но ладно, думаю, свой момент ты получил. Молодец. Настоящее достижение. Прямо-таки доказал. Всё, дошло.       Она смотрела на него, улыбка растягивалась чуть шире, чем нужно.       — Но хватит, не кажется? Будь хорошим мальчиком и развяжи меня, пока я по‑настоящему не решила тебе навредить.       Когда он не пошевелился, её глаз дёрнулся. Улыбка дрогнула — лишь на секунду. В выражении мелькнула судорога.       — Выпусти меня отсюда, тупой, сраный придурок!       — Нет.       Ещё один крик — короче, но достаточно пронзительный, чтобы он стиснул зубы, уши прижались, руки сжали голову. Боль в черепе вернулась, пульсируя, и он почувствовал, как что‑то внутри едва не дрогнуло.       — Я ведь собиралась тебе дать! —       Её голова глухо ударилась о стол, когда она заорала в потолок, с безумными глазами, вся дрожа. — Я хотела это сделать, потому что подумала — хоть раз — ты стал чуть‑чуть менее скучным. Чуть‑чуть интереснее. Мне даже стало тебя жалко. Но ты, конечно, должен был всё испортить. Потерять остатки храбрости.       Она судорожно вдохнула, грудь вздымалась.       У него дёрнулся глаз.       — Тебе же надо было сделать всё по‑твоему, — прошипела она. — Бедненький Вулли, так жаждущий внимания и контроля, что устроил истерику только потому, что я не дала тебе то, чего ты хотел, так, как ты хотел.       Её взгляд метнулся к нему — лицо перекосилось от отвращения.       — Скажу тебе одно: ты не особенный, Вулли, — выплюнула она. — Просто ещё один слабый, жалкий мужик, которому не встанет, если кто‑то не…       Вулли без колебаний схватил одну из двойных хирургических ламп над головой и резко дёрнул вниз. Круглый прожектор опустился, зависнув всего в нескольких сантиметрах от её лица.       Аманда дёрнулась. Её глаза зажмурились. Изо рта вырвался тихий, болезненный стон.       Его руки дрожали на ручках лампы. На одно мгновение он хотел только одного — врезать этой лампой ей прямо в голову. По‑настоящему. До боли.       — Я бы на твоём месте остановился, пока не поздно, — проговорил он тихо. Глухо. Окончательно. — Сейчас далеко не время, чтобы твой поганый рот нёс всё, что вздумается.       Он наклонился ближе. Лампа тихо гудела между ними.       — Я и тебе кое-что расскажу. — Голос потемнел, каждое слово — как гвоздь.       — Это я решаю, когда ты отсюда уйдёшь. Не ты. Очнись, дорогая. Прими своё положение.       Один из её глаз приоткрылся, сверля его сквозь жёсткий свет. Взгляд, полный ненависти, сказал больше любого возможного ответа.       Он выдержал её взгляд ещё мгновение, затем едва заметно кивнул — словно внутри он поставил точку — и резко втолкнул лампу обратно в крепление.       Она ударилась, отскочила и затряслась, металлический рычаг загремел по направляющей.       Он развернулся к ней спиной и направился к каталке с хирургическими инструментами, заметив один-единственный закрытый ящик. Он открыл его и заглянул внутрь — не ища ничего конкретного. Пока.       Внутри оказалось всё, что можно было бы ожидать в стандартной операционной: ножницы, марлевые салфетки, перчатки, стопка медицинских шприцев. Но один предмет выбивался. Маленький пластиковый контейнер. Без этикетки. Сначала жидкость внутри казалась прозрачной, но при втором взгляде… слишком уж мутная.       Он открутил крышку и поднёс к носу. Сначала ударила лёгкая сладость — химическая. Синтетическая. Специально созданная, чтобы замаскировать что-то.       Его тело вспомнило запах раньше, чем мозг. Зрение сузилось. Горло пересохло. Он уже чувствовал это — на краю кружки — прямо перед тем, как всё провалилось в темноту. Желудок скрутило.       Он окунул палец и растёр между большим и указательным.       Слишком густая. Слишком скользкая. Слишком блестящая. Настоящие седативы не переливаются так под светом. Он бы даже впечатлился, если бы не был её целью.       Медленно он обернулся, демонстративно подняв контейнер и палец, блестящий от жидкости — как вещественное доказательство.       — Модифицированный седатив, — сказал он ровно, сужая глаза. — Даже не хочу знать, какое «образовательное» оправдание ты придумала, чтобы это сюда попало.       Она скосила глаза на его руку — потом снова уставилась в потолок.       Он покачал головой, повернулся обратно к ящику и положил контейнер на поверхность. И тут — его рука замерла.       Она зависла над одним из шприцев.       Острый, белый, гипертрофированный — почти мультяшный в своей преувеличенности. Слишком большой. Слишком острый.       Он всё равно взял его, положив рядом с контейнером.       — …А ты что с этим собираешься делать? — раздался её голос сзади. Впервые за всю ночь он прозвучал тихо. Неуверенно.       Он не ответил. Просто снял колпачок со шприца и вонзил иглу в густую жидкость. Поршень сопротивлялся, как будто отталкивал его: седатив был вязким, больше похожим на гель, чем на жидкость, и медленно заполнял стеклянную колбу неестественным блеском.       — Эй, я—       — У тебя два варианта.       Вулли резко развернулся, шприц поднят в руке. Её взгляд следил за ним — и… он не был уверен, не показалось ли ему, — но зрачки будто слегка сузились.       Он щёлкнул шприцем, тонкая струя выстрелила в воздух.       Он подошёл к ней и сел, сжавшись, на край операционного стола — рядом с её левой ногой. Его осанка была напряжённой, сутулой, руки сомкнуты на шприце, зажатом между пальцами.       На мгновение, глядя на неё, он поморщился — как-то рефлекторно, почти с болью. Он тут же отвёл взгляд, уставившись себе на колени. Но он почувствовал, как она — пусть едва заметно — отпрянула. Значит, заметила.       — У тебя два варианта. —       Он повторил тише, сглотнув. — Либо я усыпляю тебя. Всего на немного. И делаю это, пока ты спишь…       Он медленно провернул шприц в пальцах.       — Либо не усыпляю. И всё равно делаю.       Пауза.       — В любом случае, Аманда… — его взгляд задержался на её лице. Не читаемый.       — …это всё равно произойдёт.       На мгновение повисла тишина.       Аманда метнула взгляд в сторону. Он наблюдал, как она прикусила нижнюю губу, её брови сошлись — она просчитывала, переосмысливала. На лице отразилось тихое, почти физическое смирение, когда она наконец посмотрела на него. Она наклонилась вперёд — насколько позволяли ремни — и вперила в него прищуренный, вызывающий взгляд.       — Я хочу быть в сознании, — прошипела она.       Его глаза распахнулись. Он не ожидал этого.       Что-то внутри дрогнуло — странная, неуместная вспышка уважения. Недобровольного. Но настоящего.       На одно короткое мгновение он почти ею восхитился.       Он посмотрел на шприц в руке, затем снова — на неё. И нерешительно положил вторую ладонь ей на колено.       — Ты же понимаешь, что, скорее всего, будет больно? — пробормотал он. Сам не знал, зачем это сказал. Возможно, таким образом он предлагал ей ещё один шанс передумать.       — Я на это и рассчитываю.       Уголок её губ дёрнулся — не совсем в улыбке, но что-то близкое.       И у него — тоже. Блекло. Натянуто. Затем его рука скользнула под штанину её шорт, потянув ткань выше.       — …Ты правда можешь вытерпеть всё, да?       На лице Аманды мелькнуло удивление, и она сухо фыркнула:       — Э‑это сейчас звучало… немного двусмысленно.       Он ответил ей коротким, нервным смешком — что-то между усмешкой и кривой гримасой.       А потом — как будто ничего не произошло — он поднёс шприц ближе.       — П‑подожди, стой секунду! — взвизгнула Аманда, отпрянув, когда игла коснулась теперь уже обнажённого бедра. Но его рука осталась на её ноге, удерживая её.       — Я же только что сказала, что не хочу укол!       — Успокойся.       Он сжал её бедро — крепче, чем нужно — прижимая к столу. Голос стал чуть суше.       — Во‑первых, я вообще не обязан был давать тебе выбор. Сейчас уже не важно, чего ты хочешь. Поняла?       Он грубо провёл рукой по её бедру.       — Не то чтобы раньше хоть что‑то зависело от того, чего я хочу, — пробормотал он себе под нос, ещё тише. Отвёл взгляд. Затем резко тряхнул головой, моргнув.       — Во‑вторых, ты не уснёшь. — Он усилил давление на иглу. — Просто я не могу позволить тебе дёргаться. В малых дозах у него паралитический эффект — ты же это знаешь.       Последняя фраза прозвучала с тихим надломом — словно он напоминал об этом не только ей, но и себе.       Он слишком хорошо помнил, как она вытаскивала его из забытья во время своей «мозговой операции». Эти вспышки сознания. Беспомощность. Как он то появлялся, то снова исчезал — не в силах пошевелиться, не в силах сопротивляться.       Кончик иглы уже прокалывал кожу, оставляя медленную каплю крови. Аманда наклонилась вперёд, теперь уже по-настоящему в панике:       — На сколько?! — выкрикнула она.       Он не поднял глаз.       — Сколько я буду парализована? Ты вообще знаешь, что делаешь?       — Будем разбираться по ходу, — буркнул он. — А на сколько — зависит от тебя.       — Ты ненормальный, — прошептала она. А потом громче, срывающимся голосом: — Ты реально сумасшедшей, ты еба—аааа!       Она закричала, когда он без предупреждения вонзил иглу глубже, целясь в плотную мышцу бедра — чуть выше колена, где мышца не порвётся. Поршень шёл туго, вязко. Приходилось давить медленно, с усилием — костяшки пальцев побелели.       Лёгкая дрожь пробежала по её ноге, и кожа прогнулась вокруг места, где мышца напрягалась под давлением. Под поверхностью раздался глухой щелчок — как будто жидкость с усилием прорвала плоть.       Только частичная доза. Этого достаточно. Просто чтобы она не брыкалась.       Аманда дёрнулась. Выдохнула.       — Дольше действует, если не в вену, — пробормотал он. — Но подействует.       Он задержался на долю секунды дольше, чем следовало — рука всё ещё лежала на её ноге. Он смотрел на поршень, как будто не до конца верил, что это было стекло — или всё ещё сама жидкость. Будто не был уверен, сколько именно он ей ввёл.       Затем, слишком резко, он отдёрнул руку — вместе со шприцем. Грубее, чем хотел. Первым ударил знакомый химический запах. Он смешался с металлическим привкусом крови… и чем-то горьким. В глазах дёрнулось. Он и так знал — без взгляда вниз — что облажался. Что крови было слишком много.       Он резко моргнул, выровнял дыхание, сжал челюсть.       «Сосредоточься. Процедура. Это просто процедура.»       Процедура. Процедура…       Прежде чем начать, оставалась одна деталь — подготовка. Он по‑прежнему собирался сделать так, чтобы сам акт причинил ей боль.       Но не ему.       Не если он мог этого избежать.       Он посмотрел вниз, на её лицо.       Голова была наполовину отвернута, рот приоткрыт — но глаза… они следили за ним. Открытые. Настороженные. Он заметил, как она скривилась, как дёрнулись пальцы — но на этом её попытки заканчивались. Когда она снова посмотрела на него, в этом взгляде была… усталость.       — Так вот ты какой на самом деле, да? — пробормотала она. Слова вышли вязко, неразборчиво — но с усилием.       Он отвернулся. Вернулся к ящику.       — Знаешь, Аманда, — тихо сказал он, снова открывая его, — я даже не хочу это слышать от тебя.       Он заметил пару белых перчаток. Достал их.       Начал натягивать первую — латекс туго обхватил кожу, прилипая горячо, стерильно. Он сжал пальцы — сидела идеально.       — И что теперь? — раздался уставший голос позади.       Он обернулся наполовину, скользнул по ней взглядом, затем начал натягивать вторую перчатку.       — Подготовка, — ответил он тихо.       — А перчатки? — спросила она. Голос был хриплым. Подозрительным.       Он не ответил сразу. Только снова пошевелил пальцами, наблюдая, как латекс ловит свет.       — Ну, по-твоему же я просто баран, — отрезал он, наклоняясь и расстёгивая один из ремней на её лодыжке. — А ты ведь не хочешь, чтобы тебя трогал какой-то грязный зверь, верно?       Молчание.       Впервые её взгляд сломался. Не до конца, но достаточно. Достаточно, чтобы он заметил: проблеск узнавания в глазах.       — Вулли… — начала она, теперь уже тише. — Ты же знаешь, я не это имела в виду. Я просто взбесилась. Ты меня взбесил.       Он не остановился. Просто перешёл ко второму ремню.       — А тогда ты тоже была взбешена? — тихо бросил он. — Когда устроила мне спектакль с блеянием на камеру — как будто я и правда животное?       — Я не… — Она резко выдохнула, потом заставила себя говорить ровно. — Да брось. Это было смешно. Не будь таким драматичным. Я и похуже говорила. Ты и похуже терпел.       Ещё один ремень отстегнулся.       — Ага, — буркнул он. — Значит, должен был привыкнуть.       — Вулли, хватит. — В её голосе появилось что-то тонкое, хрупкое. — Что мне — я не знаю — извиниться? Ты хочешь, чтобы я сказала, что мне жаль? Чтобы ты отпустил меня? Потому что ты же понимаешь, что это… это не выход…       — Аманда, — его голос сорвался. Тихий, хриплый. Он стоял у её левого запястья, держась за пряжку. Звук металла, скользнувшего по коже ремня, заставил его вздрогнуть. За глазами нарастало давление, и он зажмурился — свет стал каким-то слишком резким.       — Ты просто не понимаешь, — прошептал он. — Просто… замолчи. Ладно? Хватит.       К его удивлению, она послушалась.       Её лицо скривилось, и она отвернулась, подбородок прижался к плечу, будто она пыталась исчезнуть. Она не смотрела на него. Только сжала челюсть — мышца под щекой дёрнулась.       Наконец, он расстегнул последний ремень. Пряжка щёлкнула, ремень с глухим звуком упал на пол.       Он отступил назад, глядя на неё — не двигаясь, не говоря — просто наблюдая, как её грудная клетка едва приподнимается и опускается. Она не шевелилась. Просто лежала — связки расслаблены, тело вытянуто, пальцы слегка согнуты по бокам.       Седатив подействовал. Но главное — из неё ушла вся борьба.       Он сглотнул. Горло сжалось. Затем он подошёл к изножью стола.       Её ноги лежали спокойно, колени чуть разведены после того, как её так оставили, и на лодыжках уже начал проступать синяк — от давления ремней.       Он вдохнул и просунул руку в пояс её шорт. Перчатка упёрлась в край — он замер, костяшки коснулись кожи.       Никакого тепла. Никакого согласия.       Но он потянул всё равно.       Он не смотрел сразу. Не по-настоящему. Держал взгляд где-то выше пупка, сосредоточившись на задаче. Делал вид, что это всего лишь очередной реквизит, который нужно подправить. Но даже через перчатки он чувствовал разницу — мягкость кожи под резинкой, тепло, теперь уже прижимающееся к его пальцам.       Когда шорты соскользнули — полностью — и под стерильным светом открылась её кожа, он замер.       А потом взгляд опустился.       Бёдра у неё были чуть раздвинуты, одно колено — отведено в сторону.       Тени скользили по изгибу таза, очерчивая плавную линию ног.       Между ними обнажалась узкая полоса тёмной, гладкой кожи — мягкой, беззащитной, пугающе настоящей.       Теперь он чувствовал, как она за ним наблюдает.       И вот оно — место между её ног. То, чего он никогда не должен был видеть.       Складки кожи едва разошлись, обнажая внутреннюю плоть. Она чуть поблёскивала от естественной влаги.       Он сглотнул.       Вот он — тот самый момент, когда он должен был знать, что делать. Завершить наказание. Но всё это ощущалось, будто он стоял на краю пропасти.       Её обнажённость теперь принадлежала не только ей. Она стала и его.       Она казалась меньше, такой. Маленькой. Настоящей.       Человеческой.       Руки зависли у её бедра, затем опустились, вцепившись в край стола. Ему нужно было перевести дух. Вспомнить, во что всё это вылилось.       Господи.       Всё это должно было быть практично. Под контролем. Он не должен был хотеть её трогать.       Но он заметил изгиб её бедра. Уловил, как дыхание сбилось, когда воздух коснулся кожи. Увидел лицо — тёмное, раскрасневшееся, покрытое румянцем стыда, словно синяками.       Он потянулся к ней.       Латекс зацепился за внутреннюю сторону бедра, скользнул медленно, с усилием — не от осторожности, а потому что кожа пружинила под пальцами. Сухая. Тёплая. Тугая.       Он надавил двумя пальцами ниже, раздвинул складки и скользнул внутрь.       Сопротивление было немедленным.       Там не было тепла. Не было влажности. Только давление. Сухо. Тесно. Его дыхание сбилось.       И всё же он продолжил.       Её ноги чуть дёрнулись. Едва заметно. Гримаса, короткое напряжение.       И тогда он это почувствовал: тело сжалось, пытаясь вытолкнуть его. Пальцы сдавило. Её плоть буквально выталкивала их наружу       Его челюсть дёрнулась. Он вскинул взгляд. Одна бровь изогнулась — предупреждение.       Она не дёрнулась. Вместо этого приподняла обе брови, уголок губ дрогнул — нечто среднее между усмешкой и вызовом.       Ну вот, говорило лицо. Чего ты ждал?       Он удержал её взгляд.       Потом резко выдохнул через нос и вытащил пальцы — сухим, неприятным рывком.       Из этого ничего не выйдет. По крайней мере — не вот так.       Он вытер руку о край стола — скорее от раздражения, чем по необходимости. Перчатки были чистыми. Бесполезными.       Его взгляд снова опустился на неё — живот плавно поднимался и опускался, лицо было отвёрнуто, рот приоткрыт в выражении почти скуки.       Она побеждала.       И вот тогда до него дошло.       Если он действительно хотел унизить её. Лишить контроля…       Он должен был сначала заставить её этого захотеть.       Память вспыхнула: тот самый звук, который она издала раньше — неприкрытый, тихий, почти жаждущий — когда его губы коснулись её шеи.       Тогда он почувствовал, как она прижалась к нему. Почти растаяла.       Он обошёл стол сбоку, медленно, он наклонился над ней. Она не встретилась с ним взглядом — глаза были устремлены в никуда, поверх потолка. Дыхание — едва слышно.       Перчатка скользнула вверх по её руке, под ткань, пока не достигла плеча. Он замер, слегка прижимая ладонь — словно помечая это место.       Вторая рука прошла под её затылок, приподняла голову — почти дёрнула. Её расширенные тёмные глаза были последним, что он увидел, прежде чем отвернул её лицо и резко коснулся губами её шеи.       Она вздрогнула. Совсем чуть-чуть. Но он это почувствовал.       Он повторил — медленнее на этот раз, провёл ртом по линии её челюсти. Облизал кожу, затем вонзил зубы — крепко, до резкой отдачи, чтобы почувствовать, как её тело отозвалось.       За ухом пульс бился учащённо.       Дыхание её изменилось.       Рука с плеча соскользнула под край её рубашки — пальцы скользили по рёбрам. Медленно. Намеренно. Поднимаясь вверх, касаясь округлости груди.       Он услышал это — её дыхание снова. Не резкое. Не вызывающее. Просто… задержанное.       Она реагировала.       А это значило — он всё делал правильно.       — Н-нет…       Он услышал, как она пробормотала это ему в ухо. Её голова дёрнулась, пытаясь отвернуться.       Он приподнял голову. Рука на затылке Аманды сжалась — пальцы вцепились как раз настолько, чтобы удержать её.       А потом он поцеловал её.       На этот раз — точно.       Грубо. Их зубы стукнулись. Её рот оставался сжатым.       Он надавил сильнее, упрямо добиваясь доступа. Когда она отказалась открыться, он впился в её нижнюю губу с мучительной силой — пока она не ахнула.       Он проник внутрь. Язык пробился сквозь её сопротивление, захватывая территорию, которую она ему не отдавала.       Она издала звук — не то протест, не то стон — и в нём что-то сработало, щёлкнуло.       Свободная рука скользнула под её рубашку, костяшки пальцев провели по рёбрам. Выше. Его ладонь нащупала мягкий подъём её груди — не сжала, просто легла туда.       Она дёрнулась. Едва. Но достаточно, чтобы он углубил поцелуй.       Он почувствовал, как она начинает поддаваться — губы ослабевают, челюсть больше не напряжена.       Он закрыл глаза на секунду, позволяя себе почувствовать это.       А потом — резкая боль.       Она вцепилась. Сильно.       Дыхание сбилось, боль пронзила губу, как игла. Он попытался отпрянуть, но она только сильнее сжала, удерживая его, пока вкус крови не заполнил рот.       Он резко сжал её сосок — грубо, сдавливая через перчатку, ногти зацепились за кожу. И только тогда она отпустила. Он отшатнулся, зажимая губу.       Щёки Аманды горели, кровь стекала из уголка её рта. Она подняла голову и со злобой сплюнула.       Боль жгла, но именно эта слюна — горячая, влажная, стекающая по щеке — сломала в нём что-то окончательно.       Он не думал.       Рука поднялась прежде, чем он успел остановиться.       Хлест.       Её голова резко дёрнулась вбок.       Тишина.       Он застыл, рука всё ещё в воздухе, дыхание рваное. На её щеке уже проступал след удара. Она смотрела — прищурившись, дрожа.       — Я… — Он отшатнулся. «Боже, что я…»       Мир перекосился. Звук сжался в точку. Пульс гремел в ушах. Боль ударила вновь — острая, электрическая, как будто собственная голова предавала его. Он вцепился в виски, зубы стиснуты, из горла вырвался низкий сдавленный звук. Свет вокруг дрогнул, потускнел, вспыхнул.       И вдруг — всё стихло.       Он выпрямился. Заставил дыхание выровняться. Голос стал ровным, монотонным. Руки опустились.       — Думаю, теперь ты готова.       Он прошёл к изножью стола, не обращая внимания на её резкие звуки протеста, встал между её ног и плюнул в перчатку — латекс стал влажным, скользким. А потом, не сказав ни слова, он вжал в неё два пальца.       Она дёрнулась, глухо всхлипнув.       — Да пошёл ты— — её голос сорвался, превратившись в резкий, захлёбывающийся вдох.       Он не остановился.       Её тело начало поддаваться ему — неохотно, непроизвольно — и он этим воспользовался. Толкая глубоко, выгибая пальцы вверх, проталкиваясь в плоть, которая напрягалась под его рукой.       — Не… — её голос дрожал. — Хватит, Вулли — хватит!       Этот тон.       Его челюсть дёрнулась.       Он не ответил. Просто вогнал пальцы сильнее, глубже, — наказующе. Звук влажных, хлюпающих рывков вокруг латекса заполнил пространство между ними.       Её дыхание сорвалось.       — Думаешь, тебе это сойдёт с рук? — выплюнула она. — Я… я должна была—!       Но фраза оборвалась — вместе с яростью. Губы снова приоткрылись, но дальше ни оскорбления, ни угрозы — только рваный, дрожащий выдох.       Он почувствовал это. Сдвиг.       Дрожь в её центре, напряжение, поднимающееся быстро и горячо вокруг его пальцев. Щёки её наливались цветом, рот распахнулся в рваном стоне, который она пыталась заглушить, но не могла.       Она была близко. Несмотря ни на что.       Голова чуть повернулась, едва заметно, но голос ещё держался.       — Н-н… не… — прохрипела она. — Не останавливайся — не…       Слишком поздно.       Он выдернул пальцы резко.       В воздухе раздался мокрый чмок и её сорвавшийся всхлип — сырой, оборванный. Она вдохнула так, будто получила удар, рот распахнулся от шока. Глаза затрепетали — спутанные, блестящие. Дыхание частое. Слишком частое.       Он просто смотрел на неё.       Латекс на пальцах блестел теплом; её влажность покрывала перчатку. Его челюсть напряглась. Пульс не хотел замедляться.       Её губы дрогнули снова. Едва слышимый, сломанный шёпот:       — …за что…       Не со злостью.       Со сломом.       Он выдохнул медленно, хрипло и только после этого сорвал перчатку одним резким движением. Бросил её рядом, на стол.       — Я обращался с тобой ровно так, как ты заслужила, — сказал он низко, сглотнув, возвращая ей её же слова. — Так что не притворяйся, будто это всё только на мне.       Её брови дрогнули, сошлись. Губы приоткрылись.       — Никто этого не заслуживает… — прошептала она.       Он отвернулся, обошёл стол и встал к ней спиной, оставив между ними немного пространства. Руки дрожали, когда он опустил их вниз, раздвигая шерсть в области паха.       Позади раздалось:       — Просто вернись.       Почти шёпот.       Нужда. Стыд. Отчаяние.       Но он уже отключился.       Сдёрнул второй перчатку резким движением и уронил на пол.       Затем опустил взгляд.       Мягкий. Абсолютно вялый.       Он замер, глядя на себя с непониманием. Тело должно было уже отреагировать — хотя бы немного. После всего, что только что произошло. После того, как близко она была. Это же инстинкт, да? Природа.       Он чувствовал это раньше — искру, нарастающее давление где-то глубоко в животе.       А теперь?       Ничего.       Он сплюнул в ладонь, опустился ниже и обхватил себя рукой, начал двигаться медленно, механически. Пытался вдохнуть жизнь. Немного отклонился назад на копыта, закрыл глаза.       Представил её — разрозненную, вспотевшую, беспомощную на столе. Пульс под его пальцами. Приоткрытый рот. То, как она практически умоляла его, когда он отстранился.       Внизу снова вспыхнуло лёгкое тепло. Покалывание по позвоночнику.       Но быстро погасло.       Он снова посмотрел вниз.       Всё ещё вяло.       Как будто его собственное тело смеялось над ним.       И тут он услышал это.       Хрюк — еле уловимый, сзади — быстро подавленный кашлем.       — Что-то не выходит, да, Вулли?       Голос был хриплый и слабый, всё ещё охваченный остаточным дыханием.       Он сузил глаза, глядя в стену. Лицо разгладилось. Он прикрылся, затем медленно повернулся.       Руки сложены за спиной, как ни в чём не бывало.       — Ты поможешь мне.       Он увидел, как с её лица сползла усмешка.       Тишина.       Он сделал шаг ближе.       — Нет? — спросил он тихо. — Уже не смешно?       — Хе. Ну… — пробормотала она, чуть приподняв голову, пожав плечами. — Я не могу двигаться, помнишь?       Глаза прищурились в уголках. Опять этот мерзкий блеск. Эта ужасная искра триумфа.       Он опустил взгляд на её губы.       Задержал его там.       Полуприкрыл глаза.       — Зато рот у тебя работает как надо, похоже.       Он видел, как до неё дошло.       Её выражение изменилось — замешательство, шок, злость, отвращение, отрицание… и, наконец, осознание. Полный круг.       Он коротко, беззвучно кивнул.       Рот Аманды приоткрылся.       — Ни за что… — пробормотала она с неверием. — Ты же не… нет, нет. Ни за что.       Он подошёл к столу и встал вплотную, прямо у её головы.       Она заморгала, глядя на него снизу с тревогой, резко замотала головой.       — Ты—нет, Вулли, не надо. Нет! Мы это не делаем!       Он не ответил.       Он наклонился, просунул руки под её плечи, подтягивая ближе к краю—       И тут почувствовал это.       Слабое тепло. Едва заметное движение.       Что-то мягкое коснулось его предплечья.       Он замер.       Потом опустил взгляд.       Её голова повернулась набок, щека слегка легла на его руку. Тёплое дыхание коснулось кожи. Глаза были опущены. Блестели.       — Ох… — выдохнул он, кашлянув. Его взгляд скользнул в сторону, челюсть напряглась. — Аманда—       — Подожди…       Голос стал тише.       — Просто подожди.       Его вторая рука, та, что больше её не удерживала, застыла в воздухе над её головой — будто собиралась отдёрнуться. Но не отдёрнулась.       — Ты не понимаешь. Ты не… это единственное место, что осталось. Ты сюда ещё не дотрагивался.       Пауза. Её глаза взметнулись вверх — широкие, мокрые.       — Пожалуйста. Только это не отбирай.       Он постоял так, глядя на неё сверху вниз.       Потом тяжело вздохнул. Тихо. Усталым, сдавленным выдохом.       Медленно опустил ладонь — и положил между двумя её пучками. Жест получился неуклюжим. Нерешительным. Почти… отцовским.       Он провёл большим пальцем по волосам один раз.       — Ты справишься, — мягко сказал он. — Просто… мне нужно, чтобы ты лежала совсем спокойно. И всё.       Пауза.       — Скоро всё закончится.       Затем рука снова скользнула под её плечо. Он потянул вниз, аккуратно укладывая её голову — так, чтобы та свесилась с края стола.       Он услышал тихий всхлип, пока разводил шерсть у себя внизу. Опустил взгляд.       Теперь её голова лежала ровно. Рот закрыт.       Он подался вперёд —       Но губы не разжались.       Сжаты. Отказ.       Он выдохнул и чуть отстранился, дотянулся до её носа и зажал пальцами ноздри.       Секунды тянулись.       Она ахнула.       Он воспользовался моментом — и вошёл, скользнув между её дрожащих губ.       Он почувствовал — зубы.       — Я просто предупреждаю, — пробормотал он, опуская ладони на её запястья в немом намёке. — Если укусишь ещё раз…       Он дал угрозе повиснуть в воздухе, позволяя её воображению додумать остальное.       Его слегка удивило отсутствие протеста.       Но, с другой стороны… она, вероятно, просто хотела, чтобы всё поскорее закончилось.       И всё же—       Дыхание у него участилось.       Он любил это.       И ненавидел то, как сильно любил —       Её, свешенную безвольно с края стола.       С приоткрытым ртом, молчаливую. Она ничего не могла сделать — только принимать. Ни сопротивления. Лишь тепло.       Влажное, плотное кольцо её губ вокруг него едва не подкосило ему ноги. Бёдра двинулись прежде, чем мысль успела оформиться.       Он отступил — и снова вошёл.       Медленно. Глубоко.       Пока не упёрся полностью, пока не осталось ни миллиметра, который можно было бы забрать. Пока давление внутри не начало распухать.       И тогда он почувствовал это — первые признаки её дискомфорта. Лёгкая судорога. Сжатие. Судорожный, испуганный глоток.       Её рот разошёлся вокруг него в тонком, обессиленном вдохе.       — Дыши, — посоветовал он, решив помочь ей в последний раз. — Дыши носом.       Она попробовала.       Сначала кашлянула — слабый протест, всё ещё тщетно пытаясь дышать через рот.       Пока, наконец, её губы не сомкнулись вокруг него. Ноздри раздувались от каждого резкого, отчаянного вдоха.       Он не двигался. Просто стоял, дрожа ногами, пока её тело привыкало.       Через пару секунд его руки скользнули вниз, ухватили край стола. И он начал снова — теперь выстраивая ровный, устойчивый ритм.       Её глухие звуки вибрировали вокруг него — наполовину протест, наполовину рефлекс. Хлюпающая влажность. Шлепки кожи.       Всё это подталкивало его дальше.       Он вдавился глубже, сдавленно простонав, наблюдая, как напряжение сползает вниз по её горлу — как кожа растягивается вокруг него, когда он достаёт до самого конца.       Внезапный скрежет зубов.       Он мгновенно схватил её за запястье, сжав сильно. Она тихо заскулила.       — Полегче, — предупредил он хрипло.       Она больше не пыталась.       Он продолжил. Позволил движению подчинить себя. Позволил жару подниматься по позвоночнику.       Голова очистилась, когда он трахал её рот.       Он даже не знал, что это может ощущаться так.       Не смел представить.       Только когда почувствовал, как давление собирается внизу живота — первый рывок близкой разрядки, стягивающий поясницу — он вырвался из затуманенного похотью транса и резко остановился.       Он застыл, зависнув над ней, челюсть стиснута, каждое нервное окончание вопило, требовало завершить. Но нет. Не сейчас.       Медленно он вышел. Тишину разорвал мокрый чмок, за ним — тянущаяся, густая, блестящая нить, тянувшаяся от его головы к её рту, пока она кашляла и отворачивалась, захлёбываясь.       Её губы были мокрыми. Горло работало в усилии. Она раз захлебнулась.       Он двинулся.       Обошёл стол с другой стороны и, не теряя ни секунды, схватил её за лодыжки. Потянул вниз, пока её ноги не свесились с края.       Её тело слегка качнулось, конечности безжизненные, но тёплые.       Рубашка задралась до самых рёбер, открывая плоский живот — покрасневший, блестящий, быстро вздымающийся и опадающий.       Он снова провёл по себе рукой — на этот раз сильнее. Взгляд рассеянно скользнул вверх по её телу — мимо лёгкого подъёма груди, к застывшему выражению лица. Губы всё ещё оставались приоткрытыми.       Ноги слегка дёрнулись, будто слабый отголосок сигнала пытался пробиться сквозь мёртвые провода. Её глаза, полуприкрытые, смотрели в потолок — остекленевшие, отсутствующие.       А потом — моргнули. В его сторону.       И на мгновение он это увидел.       Мелькание.       Не страх.       Осознание.       Руки его задрожали.       Одна опёрлась о край стола рядом с её бедром. Другая всё ещё сжимала себя — так крепко, что больно.       Он опустил взгляд между её бёдер.       Последнее вторжение.       Он не дышал.       Затем наклонился, прижал её тело к себе, осторожно поправил её бёдра — подтянул ближе, пока и они не повисли над краем стола.       И тут — голос. Глухой. Надломленный.       Такой слабый, что он едва его уловил.       — Надеюсь… это уравняет счёт, — сказала она. — Правда… надеюсь.       Эта фраза — сказанная так просто, буднично — должна была звучать как поражение.       Но не звучала.       Она звучала как она.       Он моргнул. Почувствовал, как сжимается горло.       А затем подался вперёд, разорвав последнее расстояние между ними — и вместе с этим, разорвав остатки вины внутри себя.       Аманда вскрикнула резко, от боли, когда он вошёл в неё одним резким движением, прорвав все барьеры.       — Вулли, пойдём играть со мной!       Что-то тёплое и влажное потекло между её бёдер, по его ногам. Он опустил взгляд — кровь.       — Вулли, — как-то сладко сказала она когда-то, наклоняя голову, — если тебе не нравится, ты всегда можешь уйти. Шоу обойдётся и без напарника.       Он отпрянул — и тут же ударил снова, в порыве сотрясающего движения, сильнее, чем прежде. Влажный звук удара выворачивал ему желудок — но он не остановился.       Однажды она смеялась над ним — по-настоящему смеялась — когда он промахнулся с прыжком и подвернул лодыжку. Ему пришлось сидеть в грязи и притворяться, что тоже смеётся — прямо перед камерами.       — Вот почему животных держат на улице, — сказала она, хлопая его по плечу. Слишком сильно. — А то они становятся ленивыми и неуклюжими.       Ещё один толчок — глубже, жестче, под углом, с намеренной жестокостью. Её дыхание сбилось, из горла вырвался неровный, уродливый всхлип.       Это… ему показалось, или её спина слегка приподнялась?       — Пожалуйста… хватит, Аманда.       А его бёдра продолжали двигаться — вбиваться в неё раз за разом. Стол скрипел под её весом. Пальцы у головы беспомощно дёргались. Она стискивала зубы.       Её голос — жестокий, шепчущий у него в ухе, пока она давила пяткой сильнее:       — Думаешь, кому-то есть до этого дело?       Она коснулась его щеки.       — Наведи порядок на лице.       Очередной толчок.       — Потому что ты мне больше не нужен.       Ещё один.       — Потому что…       Ещё.       — Я уйду. Кейт мне поможет. Что, не хочешь? Ну и ладно. Она всё равно была бы мне лучшей подругой, чем ты.       Он стиснул зубы. Ритм сбился.       Что-то защипало за глазами.       Её тело шевельнулось под ним.       На этот раз не вздрагивание — а медленное, неглубокое движение вверх. Исследующее. Намеренное. Бёдра слабо напряглись, будто стремясь навстречу. Челюсть всё ещё была сжата — но теперь не только от боли. Там появилось нечто ещё. Он это почувствовал.       Он остановился.       Седатив начал отходить. Или, может быть… он ввёл слишком мало.       А может — Господи — сколько времени они уже провели там внизу?       Она резко выдохнула через нос, потом повернула голову, щекой слегка заскребя по холодному металлу.       — Мммм… — с трудом выдавила она. — Пожалуйста… ещё…       Он уставился на неё, тяжело дыша.       И медленно начал двигаться снова.       И впервые с тех пор, как вошёл в неё — как их тела по-настоящему соединились — он это почувствовал.       По-настоящему.       Тепло её. То, как она обхватывала его — плотно, дрожа.       Её тело — хрупкое, настоящее, всё ещё здесь — не убегало, а тянулось к нему.       Нет. Нет-нет-нет.       Это… не должно было…       Он всё это время держал её за бёдра.       Теперь одна рука скользнула вверх, неуверенно, очерчивая линию по её животу.       Он остановил её там — чуть ниже рёбер — просто чтобы, хоть на мгновение, почувствовать её дыхание.       Она подалась к его ладони, выгибая спину сильнее, поднимаясь навстречу каждому движению.       Его веки медленно опустились.       …Это не должно было быть об этом.       Он сжал челюсти. Его бёдра дёрнулись, а потом резко вжались — раз, другой — — и он кончил.       Всё накрыло его сразу: беззвучный всплеск, прорвавшийся сквозь позвоночник, живот, горло. Глаза рефлекторно сомкнулись.       Он кончил в неё — глубоко, горячо — с хриплым, прерывистым выдохом, которого даже не замечал.       Рука подломилась. Одной он вцепился в край стола, стоя на дрожащих ногах, согнувшись, тяжело дыша.       Другая — та, что лежала у неё на животе — медленно скользнула вверх, дрожа по её разгорячённой коже.       И какое-то время он так и стоял.       Вдыхал её.       Слушал пульс под своей ладонью.       А потом—       Потом он почувствовал, как она снова задвигалась под ним.       Всё ещё двигалась.       Всё ещё пыталась дотянуться до пика.       Всё ещё гналась за тем, чего он ей не дал.       И вот тогда это произошло.       Он вздрогнул. Выдернулся слишком резко. Выпрямился, будто обжёгся.       А потом отступил. Шаг. Ещё один.       На копытах. Моргая, не глядя — избегая взгляда в её лицо.       Он сполз на пол, его спина ударилась о металлическую ножку стола. Он свернулся, подтянув колени к груди.       Он мог смотреть только прямо перед собой. Потому что если бы повернул голову вправо — увидел бы её брошенные шорты.       А если бы влево — блеск кожаного ремня, всё ещё болтающегося на столе, как сброшенная кожа мамбы.       Он услышал хрип. Вздох. Потом мягкое скольжение голой кожи по металлу. Краем глаза он уловил жёлтый цвет её кед. Её ноги.       Она села над ним, на край стола.       Потом—       Маленькая ладонь коснулась его плеча. Просто легла. Удерживая.       Он сжал глаза.       И тогда — самым холодным голосом, каким только мог, потому что иначе нельзя:       — Уходи.       Пауза.       Он почувствовал, как её рука отдёрнулась.       Глухой, сухой всхлип.       Шорох тела, сползающего со стола.       Шаги. Быстрые.       Потом — хлопок двери.       Его голова звенела от этого звука — от её отсутствия.       Тишина, что пришла после,       оглушающая. Гниющая.       Он вцепился руками в виски. Движение заставило его опустить взгляд.       Кровь.       Размазанная по нижней части тела. Белое и красное.       Он смотрел на это, пока грудь не сжалась судорогой — и тогда закричал.       Крик разорвал комнату, отбился от стен, вернулся к нему громче.       Он не остановился.       Он убил её.       Не чисто, не окончательно, как позволяет смерть — а в необратимом, отвратительном смысле. В том, что живёт.       Руки так и остались на черепе, когда тело начало раскачиваться, лбом ударяясь о холодный пол. Колени подогнулись под ним.       Он был чудовищем.       Его кулак ударил в пол один раз, сильно, и так там и остался.       Чудовище — не хуже того, что держит в заложниках его вторую половину.       Из него вырвался короткий, сломанный звук — наполовину выдох, наполовину всхлип.       Аманда.       Аманда, Аманда…       Завтра всё снова отрендерится — та же комната, те же стены, тот же стол без отметин.       И он будет здесь.       Смотреть.       Как ничто не помнит.       Ничто не заканчивается.       Мир вроде этого — равнодушный, холодный, искусственный моральный вакуум, разукрашенный под детскую фантазию — не наказывает таких монстров, как он.       Он сделал самое страшное, что мог себе представить.       И воздух даже не изменился.       Боль без постоянства.       Смерть без смерти.       Такова природа этого места.       Он застыл.       Нос прижат к полу. Глаза открыты.       Пыль поднималась с каждым его дыханием.       Им не суждено было продержаться так долго.