Грязный

      Москва, 1978 год. Зима в столице была настоящей: морозный воздух щипал щеки, снег хрустел под ногами, а короткие дни сменялись долгими, тёмными вечерами. 28 декабря. Новый год был уже не за горами, но предпраздничная суета ещё не захватила город целиком. В этой тишине, в этой предпраздничной неопределенности, таилось особое предчувствие — то ли уюта, то ли чего-то иного, тревожного.       В квартире Москвы, что находилась в одном из новых, типовых домов, царила необычная для вечера среды тишина. Запахи мандаринов, которые ещё только предстояло разложить по вазочкам, и лёгкий, едва уловимый аромат еловой хвои, принесённой с улицы, витали в воздухе. В комнате, залитой тёплым светом настольной лампы, царил полумрак.       Микола сидел у окна, словно вросший в подоконник. Его пушистые, пепельные волосы, мягко обрамлявшие лицо, казались ещё более нежными в этом свете. Он был одет в старый, тёплый шерстяной свитер, который когда-то принадлежал Семёну — вещь, хранящая тепло и память. Но даже этот свитер не мог полностью согреть его. Он ждал. Ждал братьев. Митю и Мишу. Названных братьев, чья связь, пройдя через огонь и воду, через годы и расстояния, теперь казалась тонкой, как нить. Отношения между ними, ещё с Руси (или даже позже, с Империи) перестали быть единым целым, стали холоднее. Слова, которые раньше были полны тепла, теперь чаще несли в себе ледяные осколки. Но всё же, Минск ждал. Он ещё надеялся. Надеялся, что всё вернётся.       Тревога, ставшая фоном его жизни после войны, сегодня была почти осязаемой. Сначала это было беспокойство за их возвращение. Он знал, где они могли быть — в очередном баре, где горячие споры и крепкие напитки перетекали в более опасные игры. Он знал, что они могут вернуться не одни, или не в лучшем настроении. Но с каждым часом, приближающимся к ночи, тревога трансформировалась. Она становилась глубже, проникая под кожу, заставляя сердце биться чаще. Он предчувствовал что-то недоброе. Не то, что мог бы сформулировать словами, а скорее интуитивное ощущение надвигающейся беды, как тёмная туча, ползущая по небу.       Он взглянул на часы. Стрелки казались остановившимися. За окном, в ярких огнях Москвы, мелькали прохожие, спешащие по своим делам. Их спешка казалась Минску чужой, какой-то далёкой. Он же был здесь, в этой тишине, один, с этим тянущимся чувством ожидания. Он знал, что братья, когда возвращаются пьяными, становятся совсем другими.       Митя, с его потухшими зелёными глазами, которые раньше сияли жизнью, но теперь смотрели с вымученной серьёзностью, становился извращённым, нежным, но с нежностью, которая пугала. А Миша, с его алыми, сверкающими глазами, становился грубым, похотливым, импульсивным. Минск, всегда такой миролюбивый, ласковый, с его вечной улыбкой и ярко-синими глазами, которые он так старался сохранить яркими, сейчас ощущал, как эти глаза начинают тускнеть, а улыбка — сползать с лица. Его мягкосердечие, его пугливость — всё это сейчас казалось ему слабостью, которая делала его уязвимым.       Дверь квартиры хлопнула. Звук, такой обычный, сегодня прозвучал как выстрел. Минск вздрогнул, его тело напряглось, словно пружина. Сердце заколотилось в груди, отдаваясь глухим стуком в висках. На пороге стояли они. Киев и Москва. Воздух мгновенно наполнился резким запахом перегара, смешанным с морозной свежестью улицы, словно они принесли с собой кусочек зимней ночи. Их глаза — потухшие зелёные глаза старшего и алые сверкающие глаза младшего — смотрели на Немигова как-то иначе, не так, как раньше. Их смех был громким, неуместным, почти диким.       Митя, с вечно растрёпанными рыжими волосами, которые так и не удавалось уложить, казался ещё более потерянным. Он начал что-то неразборчиво бормотать, его слова смешивались с тихим мурчанием, которое он издавал, когда просто пьян, но сейчас в этом мурчании слышалось что-то более низменное, что-то, что вызывало дрожь. Он сделал шаг к Миколе, зелёные глаза с искрой безумия смотрели как-то странно, нет, извращённо. Его рука с тёплой, даже горячеватой и шершавой кожей коснулась плеча Минска. Прикосновение было нежным, но для Минска оно ощущалось как холодное, липкое. Митя наклонился чуть ближе, его дыхание пахло алкоголем и чем-то сладковатым и дурманящим.       — Миколка… — пробормотал Митя. Голос был хриплым, тягучим, с нотками мурчания, которое раньше вызывало умиление, а теперь — дрожь. — Какой ты у нас, Микола… такой… — он запнулся, ища нужное слово, но затем, словно находя его, продолжил с извращённой нежностью, — …нежный… такой милый…       Он провёл пальцами по пепельным волосам Минска, затем осторожно, почти ласково, погладил его по щеке. Его прикосновения были лёгкими, но в них чувствовалась собственническая интонация, которая пробирала до костей.       — …такой наш… — прошептал он, и слова эти, полные собственничества, прозвучали как приговор.       А Миша стоял чуть позади, но его присутствие было ощутимо сильнее. Его алые глаза сверкали, в них отражался свет лампы, и в них читалось нечто иное, чем просто пьяная веселость. Грубый, похотливый взгляд. Он смотрел на Минска, словно оценивая добычу.       — Эй, Коль, — его голос был низким, хриплым, — ты чего так сжался? Будто не знаешь своих? — он сделал шаг вперёд, его пшеничные, стриженные «под ноль» волосы выглядели опасно, словно торчащие во все стороны иглы. Его тело, плотное и сильное, казалось ещё более грозным в этом полумраке.       Рука Московского, сильная, ледяная на ощупь, коснулась щеки «брата». Микола чувствовал, как холод пробирается не только снаружи, но и внутрь. Его сердце заколотилось в бешеном ритме, отдаваясь глухим стуком в висках. Тревога, которая раньше была лишь фоном, теперь захлестнула его с головой, превратившись в леденящий, первобытный страх.       Митя, не отводя взгляда от Немигова, провёл рукой по его шее, нежно, но настойчиво. Его пальцы скользнули под воротник свитера, вызывая у Минска дрожь, которая не имела ничего общего с холодом. Затем он наклонился, и его губы коснулись шеи Минска. Поцелуи были влажными, но в них чувствовалась всё та же жуткая, извращённая нежность. Он покусывал бархатную кожу, вызывая у Минска мурашки, не от удовольствия, а от ужаса.       — Ты так дрожишь, Миколка… — прошептал Митя, его голос стал ещё тише, почти интимным. — Не бойся… Мы же братья…       А Миша, наблюдая за этим, не мог удержаться. Он тоже подошёл ближе. Его рука, грубая, сильная, легла на плечо Немигова, сжимая его чуть сильнее, чем нужно. Затем он притянул Минска к себе, почти не давая ему возможности дышать.       — Да, Коль, — прохрипел Миша, его дыхание обжигало ухо Минска. — Мы же свои. Зачем стесняться? — он прижался к Минску, тело словно прессовало его. Его губы коснулись уха Минска, и он прошептал что-то неразборчивое, что-то, от чего у того кровь стыла в жилах.       Немигов почувствовал, как его тело начинает подрагивать, не от холода, а от ужаса. Его мягкосердечие, его пугливость, его миролюбивость — всё это сейчас оказалось ловушкой. Он был пойман. В объятиях братьев, которые должны были быть его защитой, теперь ставшими источником его кошмара. Его ярко-синие глаза, которые он так старался сохранить яркими, сейчас, в этот момент, казалось, окончательно потускнели, а может, и приобрели пугающий алый оттенок, который он так боялся увидеть. Он был в плену.       Миша резко схватил его за волосы и потащил к небольшому столику с вазочкой на нём, попутно расстегнув ширинку. Эта резкая перемена в поведении была очень странной, но Микола уже не мог ничего нормального придумать в оправдание, помимо «они пьяны и не понимают, что делают». По взглядам — понимают, хоть и с усилием.       Сильный удар выбил воздух из лёгких, заставив издать хрип. Больно было, рёбра начало саднить, но ещё хуже было то, что с него стянули одежду. Полностью обнажённый, с насильно раздвинутыми бёдрами и оттопыренным из-за позы тазом… «Господи, сохрани и помилуй», — промелькнуло у Миколы в голове от стыда и безумнейшего страха.       Каждый звук сзади ощущался ударом. Щелчок пряжки ремня, звук расстёгивания молнии на ширинке, шорох одежды и тихие смешки, смешанные с невнятным бормотанием. Микола даже не знал, что хуже — ожидание того, что будет дальше или сам процесс того, как его будут… О, Минску было неприятно даже думать об этом!       Митя огладил ягодицы, звонко шлёпнул по ним, с наслаждением смотря, как белая кожа наливается алым. Микола вскрикнул, изогнулся, попытавшись сжаться, отодвинуться, но… Тщетные, жалкие попытки. Жалкие до слёз. Унизительно. Как плевок в душу.       Миша встал спереди и вновь потянул его за волосы, издевательски смотря в чистые глаза Немигова своим мутным, пьяным и похотливым взглядом. Мерзость.       — Мм, какой же ты красивый… Соси, мальчишка… — Московский резко притянул его голову к своему паху, заставив вытянуться. Терпкий, тошнотворный запах гениталий был ужасен. Микола попытался отстраниться, на что уже Митя повторно шлёпнул его.       — Делай, что сказали, — раздался резкий, грубый голос старшего. Он звучал почти так же, как и в детстве, когда Микола мог что-то учудить эдакое, за что можно было поругать да розгой отхлестать… Правда, сейчас этот голос был лишён чего-то, что Микола не мог назвать.       — Ты, блядь, только попробуй его укусить, я тебя!.. — Московский не договорил фразу, хотя было ясно: ничего хорошего дальше не следует.       Москва вновь подтянул Миколу к себе и, придерживая одной рукой челюсть, а вторую зарыв в волосы, толкнулся до миндалин. Минска чуть не вырвало от омерзения и рвотного рефлекса, но младшего, видимо, это вообще никак не смутило. Наоборот, он начал усердно двигаться, издавая тихие стоны, глушимые закушенной губой и редкими, но жадными и глубокими поцелуями с Митей. Микола давился членом, давился слезами, пытаясь прикусить, показать, что он хоть и мягкосердечный, но не дастся, но… Бесполезные попытки.       Днепровский через пару секунд после этого протолкнул два заботливо смазанных вазелином пальца внутрь Немигова, грубо и быстро растягивая его. Скорее, даже для своего комфорта, нежели для комфорта того, кого «готовят». От этого ещё больнее, словно в него направили сотни игл. Примерно так и ощущалась эта «подготовка» в совокупности с тем, что он почти не мог дышать из-за члена Миши во рту и глотке. Как Миколу не вырвало? Он не понимает, хотя содержимое желудка так и рвалось наружу.       Митя вскоре вынул пальцы, хлестнул Миколу по ягодицам ещё разок, с садистским удовольствием сминая кожу, и резко толкнулся внутрь, зашипев от удовольствия вперемешку с болью, ибо Немигов сжимался сильно       Коля бы взвыл, да член Миши не даёт. Московский в ответ на вибрацию закатил глаза и притянул жадно толкающегося внутрь Митю, не менее жадно целуя его и проникая языком тому в рот.       Выступила капля крови. Было безумно, безумно больно, Микола зотел сбежать, вырваться, но все попытки приводили к большей боли. Челюсть уже начала затекать, как послышался такой же приглушённый стон Миши, но полный такого наслаждения… По телу Москвы прошлась судорога, он, толкнувшись в рот последний раз, кончил и вышел, быстро отходя.       Немигова чудом не вырвало, хотя хотелось. Ещё через пару минут внутрь него кончил Митя, следом вышел, оделся и ушёл спать. Миша хмыкнул и ушёл за ним, закинув Миколу на кровать.       Квартира утонула в тишине. Гул города казался далёким, заглушенным толстыми стенами. «Братья», а таковыми Микола их больше не мог называть, уставшие от своего пьяного безумия, давно уснули. Их сопение (хотя Миша натурально храпел) доносилось откуда-то из глубины квартиры, и каждый этот звук был для Минска как удар. Они спали. Они отдыхали. А он…       Он лежал на кровати. Один. Тело не слушалось, скованное болью и ужасом. Ощущение было такое, словно его внутренности вывернули наизнанку, а затем запихнули обратно. Физическая боль была острой, концентрированной. Но гораздо хуже была эмоциональная. Чувство предательства было невыносимым, жгучим. Это были его братья, названные, но всё равно те, кому он доверял, те, кто должен был быть его защитой. И они сломали его.       Он чувствовал себя грязным. Грязным, использованным, оскверненным. Это ощущение въедалось в кожу, проникало в кости. Он попытался пошевелиться, и боль усилилась. Он почувствовал, как что-то тёплое и липкое вытекает из него. Сперма, смешанная с кровью. Смесь, которая была живым, отвратительным доказательством того, что с ним сделали. Слёзы текли по его щекам, но он даже не пытался их вытереть.       Его губы… Они горели. Он чувствовал отвратительный, солёный привкус семени во рту. След от того, что его заставили. От того, что он не смог сказать «нет». Этот привкус был ещё одним символом его унижения. Он с силой прикусил губу, пытаясь перебить этот вкус, почувствовал острую боль и металлический привкус, но они были желаннее, чем тошнотворное ощущение чужой грязи.       Минск почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Ему хотелось кричать, но он не мог издать ни звука. Ему хотелось отмыться, сбросить с себя эту кожу, этот свитер, всё, что соприкасалось с ними. Но сил не было.       Он ненавидел их. Ненависть была чистой, обжигающей, единственное сильное чувство, которое сейчас могло хоть как-то противостоять страху. Страх, что они проснутся. Страх, что они вернутся. Но самая страшная ненависть была направлена на него самого. Ненависть к себе. К своей слабости. К своей пугливости. К тому, что он позволил этому случиться. Что его миролюбие обернулось его проклятием.       Он лежал один в этой мрачной тишине. Его ярко-синие глаза, которые он так старался сохранить яркими, сейчас были наполнены безысходностью и болью.

Он был сломлен. Раздавлен. Разбит. Уничтожен собственными братьями. Точнее теми, кого он так называл.