Я ЗДЕСЬ!!

            Тэхён-и, родной, прости меня.             Вот уже шесть месяцев, долгих и мучительных, шесть месяцев как я не слышал твой голос, не касался тебя. Ну вот я решил написать… Это ответ на твоё письмо. Не знаю зачем, но я должен ответить тебе, на каждый твой крик. На каждую каплю этой чернильной крови. Потому что ты должен услышать. Хотя бы сейчас, и я верю, что ты прочитаешь. Да, я все таки получил его, хоть ты и не собирался его отправлять, оно нашло своего адресата.              Я нашел твое письмо два месяца назад, случайно. Оно лежало рядом со старой фоткой, помнишь, с того пикника, где ты уронил бутерброд в траву и так смешно расстроился? Там была стопка  наших старых фотографий, тех, где мы еще не пытались казаться счастливыми, а просто были ими. Оно выпало из  этой стопки, словно крик, который я не услышал.             Это письмо… его бумага пахнет тобой,  тем, как пахли твои волосы, когда ты только что вышел из душа.  Бумага мягкая, помятая, будто ты сжимал её в кулаке, спасаясь от приступа боли, или, может, пытался скомкать, вырвать из себя эту исповедь, но не хватило сил. Она обжигает  мне пальцы, ведь ты держал ее в руках, и каждое твое слово – это раскаленный гвоздь, вбиваемый в мое сознание.             Прости я прочитал его, наверное, ты не думал что я его получу, я прочитал его много раз, наверное сотню, я выучил его  наизусть, как когда-то учил текст  своей первой песни для тебя. Ты писал в пустоту, а я читал, и мне хотелось трясти тебя за плечи и кричать: Я ЗДЕСЬ!, каждый слог впился в меня, как заноза, которую не вытащить, не повредив все вокруг. Каждая запятая, каждое пятно от твоих слез теперь отпечатались в моей памяти нестираемой картиной. Когда я закрываю глаза, я вижу эти строчки, они звучат у меня в голове твоим голосом.             Пишу тебе, и чернила, кажется, замерзают на бумаге, превращаясь в кристаллы льда, в крошечные осколки того холода, что поселился во мне. Губы сами складываются в шёпот, как тогда, по утрам, когда я будил тебя, приговаривая: «Вставай, соня, опоздаешь». Пишу в гробовой тишине нашей опустевшей квартиры, где единственным звуком стал стук моего сердца.             Ты считал часы. Две тысячи двести восемь. А я в это время пытался забыться, просто выжить, тупо щелкая пультом от телевизора и считая трещины на потолке, в номере дешевого отеля, куда сбежал от нас, от себя, от призрака, в которого превратилась наша любовь. Мне казалось, я схожу с ума, что задыхаюсь в четырех стенах нашей любви, ставшей клеткой. Я уходил, чтобы мы смогли выжить. Ты видел в моем уходе конец, а я видел в нем отчаянную попытку начала. Каждый день вдали от тебя я был разорван пополам. Моя половина осталась здесь, с тобой, в каждой пылинке этой квартиры. Я дышал тобой, как ты дышал болью. Только ты этого не видел.             Ты видел в моем уходе предательство, а я — последнюю попытку спасти то, что мы теряли с каждым днем. Я видел стену между нами, которую мы возводили вместе, кирпичик за кирпичиком, год за годом. Я не видел выхода. Я был пуст, Тэхён. И я боялся, что моя пустота отравит тебя.             Я думал, если я уйду, отдышусь, найду себя заново, то смогу вернуться к тебе целым, а не обломком, который ты из жалости и привычки продолжаешь хранить. И я все думал: Вот вернусь, и все ему объясню. Скажу, что был круглым идиотом. Что просто… Но я не уходил от тебя. Я бежал от нас. От тех двух людей, которые разучились говорить, которые за десятилетие стали не роднее, а лишь привычнее друг другу, как старая мебель.             Ты пишешь, что боль стала твоей физиологией. А у меня ком в горле стоял все эти месяцы. Прямо вот физически не мог нормально глотать. У меня и сейчас сводит мышцы живота, будто кто-то вонзил мне под ребра раскаленный нож и медленно поворачивает его. Ты ведь заметил, что я похудел. Каждый раз, когда я представлял, как ты, наверное, сидишь один на кухне и смотришь в окно… Мне, аж, дышать становилось тяжело. Мы оба сгнили заживо, просто в разных пространствах.             Ты говоришь, что все напоминало тебе обо мне. А для меня ты стал фантомной болью в ампутированной конечности. Я везде видел тебя: в спине незнакомца в метро, в чьем-то смехе из открытого окна, в жестах влюбленной пары в кафе. Ты был воздухом вокруг.             Тот человек на улице… Господи, Тэхён, это же был просто Сонху! Он не был тем «другим». Он был… просто другом. Единственным человеком, с которым я мог говорить, не подбирая слова. Мы были друзьями в детстве, учились вместе в школе, сидели за одной партой много лет. Ты видел его руку на моем плече, но не видел, как через десять минут к нему подошла его жена с их маленькой дочкой на руках. Ты увидел то, что хотел увидеть, только подтверждение своей боли, оправдание для своего отчаяния. Я в тот момент подумал: "Вот бы сейчас Тэхён был здесь. Он бы точно нашел, над чем подшутить, может над его новой стрижкой".             Ты пишешь, что разговаривал с моей фотографией. А я… я записывал тебе голосовые сообщения. По пять штук за ночь, а потом удалял. Там было такое… Я говорил: Знаешь, я сегодня видел цветок с рисунком, похожим на твои родинки на спине. Или: Я тут вспомнил, как ты ворчишь, когда просыпаешься. Скучаю даже по этому. Я описывал, как понял, что наша любовь не задохнулась, а просто уснула, засыпанная пеплом быта и моей глупой неспособностью говорить о чувствах. Мне нужно было уйти, чтобы понять, что мой дом — это не место, а ты. Что без тебя я лишь пустая оболочка, которая пытается казаться человеком. Но я просто боялся, что ты повесишь трубку, не будешь меня слушать. Или, еще хуже, что ответишь из вежливости. А я бы не вынес этой вежливости.             Ты говоришь о моей серой худи, о наших планах на дом. А помнишь ли ты, как в последний год мы перестали спорить о деревьях? Мы просто молча соглашались, и это молчание было страшнее любой ссоры. В нем не было жизни, а лишь спокойное, размеренное увядание.             Ты обвиняешь себя в том, что недодал, недолюбил. А я виню себя в том, что не кричал, не требовал, не падал на колени и не рыдал, как сейчас, умоляя тебя услышать меня. Мы оба были виноваты, Тэхён: ты — в своей слепоте, я — в своем бегстве. Ты не видел, как я тону, а я не звал на помощь, считая, что должен справиться сам, раз уж я «сильный», «мужчина».             Я понимаю, почему ты ненавидел меня. Я принимаю эту ненависть, потому что сейчас я ненавижу себя с той же яростью, с какой, как ты пишешь, хотел разбить все в квартире. Я бью кулаком об пол, по костяшкам, до крови, до онемения, но эта боль — ничто по сравнению с тем, что творится внутри. Это вселенская черная дыра, которая образовалась на месте нашего «мы». Она засасывает в себя все мои мысли, все воспоминания, всю мою волю. Я смотрю на твою фотографию в телефоне, и вижу в твоих глазах не улыбку, а вопрос. Вопрос, на который я не успел ответить.             Ты помнишь географию моего тела... А я помню, как в последний год ты перестал ее изучать. Твои прикосновения стали привычными, как утренний кофе, поцелуи — быстрыми, и такими холодными. Мы медленно обрастали панцирем, и он душил нас. И я чувствовал, что уже не могу отдать тебе все как раньше, во мне что-то сломалось, остыло. И винить в этом можно только меня. Но, я думаю, что винить можно и нашу рутину, которая, как ржавчина, съела страсть.             Я ушел не потому, что разлюбил. Я ушел потому, что любил тебя слишком сильно, чтобы позволить тебе любить его оболочку, человека-симулятора, которым я стал. Мне нужно было заново найти себя, чтобы снова быть достойным тебя. Разве это так сложно понять? Я ушел, потому что задыхался. Не от тебя, а от нас. От молчаливых ужинов, от поцелуев «по расписанию», от ощущения, что мы стали братьями, а не любовниками. Я думал, мне нужна неделя, месяц. Я боялся написать, позвонить, я боялся сорваться и вернуться к старому, не решив ничего, хотел исцелиться для нас.             А еще, я все еще помню, как ты ворчал, когда я холодными ногами прикасался к тебе ночью. И как потом все равно прижимал их к своим, чтобы согреть. Я сейчас сплю в носках. Все время. Потому что некому их снять с меня и сказать: «Холодно же, дай согрею». Мне не нужно было «пространство», Тэхён. Мне нужно было, чтобы ты обнял меня и сказал: «Да ладно, ерунда все. Мы справимся». Всего-то. А я не смог тебе этого дать понять.             Я люблю тебя все так же... безумно, до боли в груди. Я скучаю по тебе так, что мне не хватает воздуха: по твоему сопению по утрам, по тому, как ты улыбался уголками губ. По твоим рукам, которые знали каждую клеточку моего тела лучше, чем я сам. Я хотел вернуться. Я собрал все свои мысли, всю свою тоску, все свои надежды и ехал к тебе, чтобы бросить к твоим ногам, чтобы сказать: «Всё, любимый, я дома. Я понял, прости меня. Умоляю давай начнем всё сначала».             Но я опоздал.             Всего на один день...  Один проклятый, ничтожный день...             Ты прав, я убил нас. Может быть, но ты… ты похоронил нас, похоронил меня заживо, не оставив даже таблички с именем. Я предпочел бы тысячу раз твою ненависть, твои крики, твои упреки в лицо, чему угодно, только не этому. Не этой вечности, которую ты мне подарил. Ты поставил точку, не оставил места для «но», для «подожди», для «я верю в нас». Ты поверил в конец, и в этом твоя вина. Равно как и моя в том, что довел тебя до этого края.             Ты не дал мне шанса. Ты сдался, не дождался. Ты не здесь, Тэхён. Тебя нет. Навсегда. И это — самая жестокая измена из всех возможных. Хуже, чем если бы ты полюбил другого. Потому что от этого нет исцеления, от этого нет спасения.             Ты ведь мог и подождать хотя бы денек. Всего один чертов день! Я же ехал к тебе! У меня в кармане лежали два билета в Исландию. Хотел тебе вручить и сказать: «Поехали дурачиться, как в старые времена». А ты… ты просто сдался. Бросил меня здесь одного разбираться с этим… со всем этим. С нашими недосказанностями. С твоими тапочками у кровати, которые я до сих пор не убрал. Я поднимаю голову и смотрю на дверь в спальню. Она приоткрыта. Оттуда доносится тишина. Не та, что была раньше, наполненная памятью о твоем дыхании, скрипом кровати, когда ты ворочался во сне, а окончательная, безвозвратная. Та, что остается, когда в мире становится на одного человека меньше. И я остаюсь один. С письмом, которое ты никогда не прочтешь. С любовью, которая осталась без своего адресата.             Я люблю тебя. Понимаешь? Просто и без всяких красивостей. Люблю. До тошноты. До дрожи в пальцах. До того, что готов вывернуть себя наизнанку, лишь бы ты мог услышать. Без тебя я — пустое место, никому не нужный сгусток тоски и вины.             Сейчас, сидя среди твоих вещей, я хочу кричать на тебя. Впервые за все время я чувствую не просто боль, а яростное, несправедливое возмущение. Как ты мог? Как ты мог быть настолько слабым? Ты прошел через счет часов, через физическую боль, через ненависть и отчаяние, и дошел до самого края. Но ты не сделал последнего шага ко мне, всего одного шага. Один звонок, одно сообщение: «Я не могу. Помоги. Вернись». Ты писал это письмо в пустоту, вместо того чтобы кричать в мою грудь. Ты доверил свою агонию бездушной бумаге, а не моим рукам, которые были готовы ловить тебя все эти месяцы, будь у меня хоть малейший знак, что ты на краю.             Если бы я знал… Если бы я мог хоть на секунду заглянуть в будущее и увидеть, как ты сидишь один в нашей спальне и выводишь эти слова, словно вырезая их на собственной коже… Если бы я почувствовал ту боль, тот холодный камень под ребрами, о котором ты пишешь… Я бы сломал все двери, чтобы добраться до тебя. Я бы полз к тебе на коленях, лишь бы просто увидеть,  коснуться тебя. Я бы кричал, рыдал, умолял о прощении, но не позволил бы тебе остаться с этой болью один на один.             Мне так жаль, родной мой, так бесконечно жаль, что ты прошел через все это один. Что ты выстрадал каждую секунду этих бесконечных дней. И теперь мое наказание – это знать все, знать до мелочей какую боль я причинил и понимать, что уже ничего не исправить.             Тэхён-и... Родной мой... Если бы ты мог сейчас меня слышать... Я бы сказал тебе то, что годами прятал где-то очень глубоко, под слоями глупой гордости и страха. Я бы говорил, и голос бы мой дрожал, как тогда, когда я впервые признался тебе в любви на той тёмной лестнице в нашем первом общежитии.             Я бы сказал: «Знаешь, мой медвежонок...», да, вот так, как тебе не нравилось, но ты всегда улыбался в ответ. «Знаешь, нет ни одного уголка в этом мире, который бы не напоминал мне о тебе. Ты в моем утреннем кофе, который я все еще варю на двоих, по привычке. Ты в том, как шумит дождь по подоконнику — именно так, как ты любил. Ты в каждом вдохе, который я делаю, и он всегда, до самого конца, будет неполным, потому что твоего дыхания рядом нет».             Я бы обнял тебя, прижал к себе так сильно, как только мог, вдохнул запах твоих волос и прошептал прямо в ухо: «Прости меня. Прости за все. За то, что был слепым и глухим идиотом. За то, что не кричал о своей любви каждый день, пока не стало поздно. Я люблю тебя. Люблю до боли в груди, до спазмов в горле, до того, что готов разорвать эту вселенную пополам, только чтобы вернуть один наш обычный вечер, когда мы молча смотрели фильм, а твои ноги лежали у меня на коленях».             Я бы целовал твои руки. Каждый палец. Каждый крошечный шрам, родинку. И повторял бы: «Ты — мой человек. Мой единственный. Моя самая большая потеря и моя величайшая любовь. Без тебя я — просто тень, пустая оболочка. Я не могу дышать без тебя, понимаешь? Я не могу». Но я говорю это в пустоту. В холодный памятник, который не может меня услышать. И от этого осознания мир распадается на миллионы острых осколков, и каждый режет изнутри. Я люблю тебя. И это уже ничего не изменит.             Теперь я понимаю, что самый страшный грех не в том, что я ушел, а в том, что я позволил гордыне и обиде заставить меня поверить, что я делаю это во имя нашей любви. Я кричал тебе безмолвно: «Посмотри как мне плохо, услышь меня!», а сам в это время рыл между нами пропасть, в которую ты в итоге шагнул. Я думал, что если исчезну, то наша уставшая, обескровленная любовь воскреснет. Я хотел заставить ее снова гореть, раздувая пепел, а в итоге мы задохнулись в дыму и потушили огонь навсегда.             Я был самонадеянным придурком, который возомнил, что может починить хрустальную вазу наших десяти лет, разбив ее молотком, чтобы  потом склеить. Но я не оставил ни одного целого осколка, ни тебе ни себе.             И сейчас я ползу к тебе на коленях с невыплаканной мольбой о прощении, которое уже некому дать. Я прошу его у холодного мрамора, у ветра, у теней в пустой квартире. И самое страшное, что даже если бы твоя рука могла сейчас коснуться моего лица и ты  сказал: «Прощаю», это ничего не изменит. Потому что я сам себя не прощу, никогда. Эта вина стала моим скелетом, моим дыханием.             Ты всегда был сильнее меня эмоционально. Ты был тем, кто чувствовал глубже, любил жарче. А когда настал самый тяжелый момент, ты сломался. Ты бросил меня одного в этом аду, который ты сам и описал. Ты оставил меня здесь наедине с этой виной, с этими «а что, если», с этим знанием, что я — последнее, что ты видел в своем мире, и этим последним был образ предателя. Ты навсегда оставил меня с этим клеймом.             Ты думал, что твой уход будет благородным? Освобождением для нас обоих? Это было бегство. Ты не дал мне шанса исправить все. Ты просто взял и вычеркнул наше будущее одним махом, оставив меня в подвешенном состоянии между «было» и «больше не будет».             И теперь это «навсегда» — это твой подарок мне. Ты ушел навсегда, а мне приказал остаться здесь навсегда с этим, с памятью о том, как я тебя не уберег. Со знанием, что самые важные слова так и остались несказанными. Ты был сильным в своей боли, ты вынес столько, но в самый последний миг ты оказался слаб. И эта твоя слабость убила нас обоих.             Я ненавижу тебя за то, что ты не дождался. Всего один день, Тэхён! Одни сутки! Я был уже в пути. Я ехал к тебе готовый на коленях вымаливать прощение, умолять дать нам еще один шанс. Я вез тебе наше будущее, как дурак, а ты уже похоронил его.             И теперь я прихожу к тебе каждый день. Не в ту пустую квартиру, где ты оставил лишь эхо своих шагов, а сюда. Где холодный гранит стал единственным местом, где я могу «увидеть» тебя. Я провожу пальцами по высеченным буквам твоего имени, и мне кажется, будто я касаюсь тебя как в тот день, такого же ледяного, безмолвного, ушедшего.             Я приношу тебе кофе, как раньше по утрам, и ставлю чашку на камень, а сам сажусь на промерзлую землю, под которой лежит все, что было моим смыслом. И начинаю наш обычный разговор: «Вот, твой любимый, с двумя кусочками сахарами. Только не сердись, что остыл...» А ветер вырывает у меня из рук эти слова, уносит их в серое, равнодушное небо, и мне остается только прижать ладони к груди, где болит так, будто осколки того самого утра, когда я опоздал, навсегда вонзились в сердце. И я сижу, пока не онемеют ноги и слезы не начнут высыхать на щеках. Я буду ходить сюда до конца своих дней, которые, я знаю, не будут долгими. Потому что эта плита — не твое надгробие, а мое. И я ношу ее в себе, каждый день, каждый час.                         Ну, вот, наверное, и все, что я хотел сказать тебе, любимый. Мой психиатр посоветовал мне написать это письмо, сказал, что это поможет, поможет выговориться, излить душу на бумагу, избавиться от чувства вины… Они все хотят спасти меня, вернуть  желание жить…             Они ничего не знают о моей вине, ничего. Я ушел, чтобы спасти нас. А в итоге убил тебя. И теперь я остался здесь один. С этой невыносимой тяжестью. С этой правдой, которая никому не нужна. С этой любовью, которая осталась без адресата. И с осознанием, что самое страшное — это не боль от потери. Самое страшное — это заполняющее все пространство внутри и снаружи, тотальное чувство вины, которое становится твоей новой кожей, твоим новым именем. Теперь я — Чонгук, который опоздал. Чонгук, который сломал самое дорогое, что у него было. Чонгук, который будет нести этот крест до самого конца, который, я знаю, уже не за горами.             Когда я стою над твоей могилой, и мое отражение кривится в полированном граните. Холодный камень. Он такой же холодный, как твои пальцы, когда я нашел тебя, такого красивого и тихого, словно спящего. Я разговариваю с тобой, надеясь, что хоть капля моего тепла, моей боли, дойдет до тебя там, в вечной мерзлоте небытия. Это все, что я могу сделать. Написать письмо, которое никто не прочитает. Признаться в любви, которую уже некому принять. Эти слова никогда не долетят до тебя. Ты не узнаешь моего признания, моих оправданий, моей мольбы о прощении.             Я не оставлю тебя одного надолго, обещаю. На этой земле у меня больше ничего нет. Только холодный камень и тишина, в которой я буду до самого конца слышать эхо твоего  вопроса: «Почему?».  Единственное, что мне остается... это последовать за тобой, чтобы задать тебе этот же вопрос лицом к лицу.             Скоро, очень скоро, я прилягу здесь рядом, чтобы больше никогда не уходить. Обещаю. Жди меня, Техён-и, ладно? Где бы ты ни был. Жди меня. Я найду тебя. И на этот раз мы все сделаем правильно. Мы построим тот дом с садом. Посадим и клены, и яблони. И мы никогда, слышишь, никогда больше не отпустим друг друга.             И когда я приду, туда, где нет ни ссор, ни недоговорок, ни гордости, я упаду перед тобой на колени и буду целовать твои руки. И мы, наконец поймем друг друга. Без слов. Без обид. Без этих проклятых, непроизнесенных вовремя фраз.             На этот раз я не опоздаю. На этот раз мы будем вместе. Навсегда.             Твой, и только твой всегда Чонгук-и.