В львиной шкуре Василиск

899 год н.э.       — Ты! Это ты виноват! — закричал Годрик, его голос, обычно громовой и полный жизни, был искажён горем и бешенством. Очередное проклятие вырвалось из его руки, осветив сумеречный воздух перед замком багровым светом.       Салазар отбил удар, чувствуя, как его собственные силы на исходе. Его защита была не столько силовой, сколько хитроумной — переплетение щитов, рассчитанных на отвод, а не на грубое столкновение. Тактика зельевара, а не воина.       — В чём, Годрик? Меня там не было! Одумайся!       — Из-за тебя! Из-за твоих проклятых экспериментов она туда пошла! — Годрик не слушал. Его атаки стали хаотичными, яростными, лишёнными былой рыцарской дисциплины. Это было опасно.       Из главных дубовых дверей Хогвартса выбежали Хельга и Ровена. Их лица были бледны от ужаса. Они спускались по каменным ступеням, чтобы встать между друзьями, превратившимися во врагов.       — Остановитесь! — крикнула Ровена, но её голос потонул в рёве магии.       Годрик, заметив движение сбоку, в пылу битвы инстинктивно развернулся. Его взгляд, затуманенный болью и гневом, увидел не подруг, а новые угрозы. Рука дрогнула, метнула в их сторону не целенаправленное заклинание, а сгусток дикой, неоформленной магической ярости — огненный вихрь, вырвавшийся из-под контроля.       Хельга вскрикнула, пытаясь поднять щит, но её защита, созданная для управлением жизнью и ее проявлениями, а не для сражений, была слишком медлительна. Ровена застыла, её аналитический ум в ужасе вычислял траекторию и не находил спасения.       Салазар действовал на чистых рефлексах. Мысли о себе не было. Он рванулся в сторону женщин, одновременно вытягивая из глубины памяти сложнейший щит — не сплошную стену, а гибкую сеть, способную поглотить и рассеять энергию. Он успел. Светящаяся паутина магии накрыла Хельгу и Ровену в тот миг, когда огонь должен был их опалить.       Но цена была мгновенной. Открывшись для защиты других, Салазар на долю секунды остался без прикрытия. И этого хватило.       Ослепляющая вспышка ударила ему в глаза. А следом, обжигая даже воздух вокруг, пришёл Адский огонь. Не сгусток ярости, как у Годрика, а холодное, целенаправленное, абсолютное уничтожение. Щит Салазара, и без того напряжённый до предела, с треском разлетелся.       Последнее, что он почувствовал, — не боль, а леденящее касание зеленоватого пламени, пожирающего самую суть бытия. Последнее, что он услышал, — не собственный крик, а два слившихся воедино голоса, звавшие его имя с таким отчаянием, что оно прорезало даже агонию.       Затем — тишина. И тьма.

♦♦♦

1899 год н.э.       — Альбус, опомнись! Какие путешествия?! Мать только что ушла, я сам ещё учусь! Ариана одна не сможет прожить и недели! — Аберфорт Дамблдор, пятнадцатилетний, с взъерошенными рыжими волосами, стоял посреди скромной гостиной, сжимая кулаки.       Альбус, его старший брат, откинулся на спинку стула. В его глазах, обычно таких живых и умных, сейчас светилось холодное, уставшее высокомерие.       — Аберфорт, ты не понимаешь. Она — тяжёлое бремя. Она отобрала у нас отца, убила мать. Её магия — бомба, которая неизвестно, когда взорвется. Хочешь нянчиться — вперед! Но не жди, что я погребу свою жизнь в этой дыре из-за неё.       — Бремя? — Аберфорт задыхался от ярости. — Она наша сестра! Она больна! Ты, с твоим «величайшим умом поколения», не можешь этого понять?       — Я понял, что из-за неё мы — изгои. Что из-за неё у нас не было детства. Что из-за неё отец умер в Азкабане. Я уезжаю. А ты решай — хочешь быть её сиделкой или хочешь жить.       Высокомерие брата, его спокойное, равнодушное отречение переполнили чашу. Слепая ярость, та самая, что часто становилась причиной самых странных и ужасных людских поступков, захлестнула Аберфорта. Он не думал. Он схватил первую попавшуюся под руку вещь — большую стеклянную колбу с сушеной крапивой — и швырнул её со всей силы в стену рядом с Альбусом.       Никто из них не видел Ариану. Девочка притаилась наверху лестницы, прислушиваясь к крикам. Слова «убила», «бремя», «изгои» впивались в её сознание, смешиваясь с детским ужасом и чувством вины. Её собственная, дикая, неподконтрольная магия отозвалась на внутреннюю бурю.       Мир содрогнулся. Не громко, но тотально. Предметы в комнате завибрировали. Колба, летевшая к стене, резко изменила траекторию, словно её подхватил невидимый смерч. Стеклянный снаряд, вращаясь, с глухим, кошмарно-чётким звуком ударил Альбуса прямо в висок.       Не крик. Тихий, влажный стук. Разлетевшиеся вокруг осколки стекла. И тело, обмякшее и безвольное, сползло со стула на скрипучий деревянный пол.       Аберфорт застыл, глядя на растекающееся по полу пятно и неподвижного брата. Ужас, холодный и всепоглощающий, сковал его. Только через вечность, которая длилась секунды, он рванулся в кладовку за зельями, бормоча под нос одно и то же: «Нет, нет, нет, нет...»

♦♦♦

      В пространстве за пределами времени, где понятия вроде «до» и «после» теряли смысл, витала сущность, которую волшебники когда-то называли Магией. Она смотрела на мир, как на сложный, но начавший давать сбои механизм. Альбус Дамблдор был ключевой шестернёй в нём. Но шестерня эта дала трещину. Вместо того чтобы напоминать миру о магии, о её чуде и её цене, он, ожесточенный, готов был забыть всё. И тогда магия, как дыхание, покинула бы этот мир, оставив после себя пустую, бездушную скорлупу. Оставила бы бывших магов прямо посреди незнакомого им, совершенно чуждого для них мира простых людей.       Держа в своих незримых руках дрожащую, израненную душу Альбуса, Магия раздумывала. Стоило ли спасать механизм, заменив одну деталь? Цена вмешательства была высока.       — Заскучала, сестрица? — рядом материализовался другой образ — игривый, многоликий, переливающийся всеми оттенками возможного. Еще одна великая сущноть, сестра Магии — ее Величество Судьба.       — Этот мир на грани, — ответила Магия, не отрывая взгляда от души в своих руках. — А деталь, необходимая для ремонта механизма, сломана.       — О, я знаю решение! — Судьба хлопнула в ладоши, и рядом с душой Альбуса возник другой сгусток света — плотный, старый, пронизанный узорами железной воли и холодного ума. — Смотри! Завалялся у меня один инструмент. Умер не вовремя, лет с тысячу назад. Совсем забыла о нём, юбиляре.       — Это... Слизерин? — Магия приблизилась к второй душе, ощущая её суть. Холодный расчёт. Непримиримость. Железная преданность своему пониманию порядка. И... сожаление? Глубоко запрятанное, но настоящее.       — Именно! Пусть змея примерит львиную шкуру. Раз уж лев решил сбросить её. Он построит, он научит, он заставит помнить. Пусть и своими методами. Будет весело!       Магия на миг задумалась, сравнивая две души. Одна — повреждённая, надменная, готовая к падению. Другая — древняя, жёсткая, не знающая компромиссов, но при этом невероятно цельная, умеющая ценить близких несмотря ни на что. Мир нуждался не в сломанном гении, а в архитекторе. Даже если архитектор этот был суров.       Уголки её безликого образа дрогнули в подобии улыбки.       —Хорошая шутка. Будет по-твоему, сестра.       Она мягко подтолкнула сгусток света, душу Салазара Слизерина, к пустующему, ещё тёплому телу в доме в Годриковой Лощине.       Где-то из самой глубины небытия, оттуда, куда уходят все пути, донёсся тихий, довольный смешок. Смерть была рада наконец-то отправить одну из старейших душ по назначению.