пR0стYж3н;((

ехать в одной машине с пьяным серёжей ощущалось наказанием. не то чтобы всегда, но сейчас точно. дмитриев в который раз руку на ногу ему — совсем случайно, конечно же — кладёт. в моменте чересчур эмоционального рассказа или нет — да поебать, честно. тепло его руки заставляло диму ёжиться от дискомфорта. и если бы ему это всё не нравилось, то, кажется, было бы проще. за тёмными линзами очков он сбоку видел серёжины блестящие глаза, пьяно прикрытые и до ужаса голубые. они цепко притягивали к себе диму, что его очень бесило. если бы можно было отказаться от их взгляда на себе, он бы точно согласился. пожалуй, слишком долго сам ицков смотрит, слишком долго изучает, и слишком долго эта недомолвка длится. дима многое сделает за то, чтобы понять, что у серёжи в голове, даже в том случае, если ему не понравится то, что он узнает. просто от понимания станет спокойнее. сейчас неспокойно. от слова совсем. его будто бьёт током, когда серёжа невзначай трогает его коленку, бедро, плечо и всё другое, что находилось в паре сантиметров от дмитриева. и сидит он весь облапанный, где-то на периферии фонит серёжин голос и смех, только горячие фантомные следы после чужих пальцев, которые не смыть ничем, немного возвращают в реальность. хотелось быть хоть чуть-чуть таким же бухим как серёжа, но дима сегодня не пил, о чём жалел как никогда. по ощущениям машина едет один километр в час, а в салоне было до смерти душно и сухо. а может, это ему просто чудится, ведь окна открыты. он ненавидел обострённую тактильность дмитриева, в то же время нравилось. нравился он. пиздец как. а он серёже — нет, наверное? дима чувствовал это нет всем телом, сознанием, сердцем и чем ещё можно почувствовать. и он не лез — у серёжи своя любовь, своя жизнь в целом. только иногда, совсем редко, ицков позволял себе подумать, что все чужие полупрозрачные намёки — не просто так. потом, правда, было пусто. особенно при виде него с кем-то другим. с другой. да, очень пусто. возвращает в настоящее чужая рука, по-собственнически тяжело опустившаяся на его талию, рефлекторно прижимая ближе. и вот опять-таки. диме оставаться невозмутимым было сложно — уши сами по себе сгорают красным пламенем. по большей части, от стыда. стыда перед всеми ребятами, сидящими в машине и наблюдающими за этим. или ему опять кажется. он хватает чужое запястье, пытаясь сбросить с себя руку, или хотя бы намекнуть на то, что это затянулось, но — что неудивительно — серёжа непреклонно прижал ближе. в груди неприятно заскребло, и рёбра будто сжали лёгкие, пронзая насквозь. дима бросил взгляд на остальных присутствующих в салоне — ещё три человека. и только одна она не давала успокоиться. с недавних пор девушка серёжи. ему даже от этой мысли становилось плохо. ни физически, ни эмоционально, как-то по-другому. взгляд пробежал по её стройным ногам в дорогих джинсах, по её отвлечённости и безобразно спокойному взгляду куда-то вникуда — вероятно, ей тоже было здесь тесно и неуютно. в этом он её понимал как никто. дима посмотрел в сторону окна — шлейф морозного осеннего воздуха казался самым приземлённым из всего того, что он сейчас ощущал. старания побороть своё мерзкое самоощущение ничего не дали. всё об одном — не он тут должен сидеть. дима — не та красивая утончённая девушка напротив него. дима — друг, может даже лучший, но никак не тот, кого так показательно к себе должны прижимать. даже если ему и хотелось. рука серёжи всё также покоилась на его талии, ослабив хватку, словно потеряв бдительность. неловкость скрутила узлом внутри. захотелось выйти из машины на ходу. он резко отдёрнулся от дмитриева, потому что всё было невыносимо. вдруг стало тихо. или не вдруг — может так уже давно, он не знал. шум голосов людей в салоне пропал, даже шорох шин по асфальту утих. городской гул как по щелчку выключился. и осталась тишина. дима окинул взглядом всех, встречаясь глазами с каждым. почему они все смотрят? что блять он не так сделал? их лица не выражали чего-то понятного, и ицкову вдруг подумалось, что всё это не наяву. через пару секунд все снова начали о чём-то общаться, и голоса были замертвевшими, задумчивыми. по крайней мере, ему так показалось. спустя сотни лет, они всё же доехали до отеля. выгрузившись на прохладную улицу петербурга, дима выглядел очень отстранённо, перекручивая события последнего получаса в голове. вызволить из себя позорное чувство вины за серёжины взгляды и прикосновения как устало провести рукой по лицу. он двинулся за компанией в сторону входа. ицков что-то понял — они все смотрели на него… не как обычно. словно излишнее внимание дмитриева к нему являлось аксиомой, а то, что дима отодвинулся — предательством. все те пару десятков метров, которые они шли, ицкова сопровождал мыслительный бардак. в голове непрестанно шумело набором воспоминаний. он из каждого пытался вырвать дельный лоскут, небрежно сшивая с другими, но полотно выходило грубым, резким и хаотичным. хуёвый из димы дизайнер. наконец, зайдя в просторный светлый холл, он немного выдохнул, осознавая приближающееся тянущее одиночество в своём номере — первое приятное чувство с момента окончания концерта. в безмолвной тишине он пожал всем руки, прощаясь до следующего дня, и побрёл до лифта. — стой. приятное чувство одиночества? забудьте. ну только не серёжа. не сегодня. не сейчас. дима так не хочет оборачиваться, но, к сожалению, он уже это сделал. — нам надо поговорить. нам? прямо-таки нам? ицков на секунду посмотрел сквозь серёжу на ребят, двинувшихся в сторону отельного ресторана, затем вновь на него. — о чём? — дима наигранно удивлённо вскинул брови, превращая это в саркастичный жест. типа я понимаю, но драму надо поломать. дмитриев закатил глаза. он в миг стал до предела серьёзным, и это была его новая эмоция за вечер. когда он успел протрезветь? или он вовсе не был пьяным? — идём, — тихо сказал серёжа. в лифте тишина была густой и вязкой, спадая на и так перегруженные димины плечи. в висках перманентно ноет от количества мыслей и потраченных нервов. он перевёл глаза на серёжу. тот вертел в руках свои очки, рассматривая блики на линзах. они стояли, соприкасаясь плечами, из-за чего у димы внутри что-то тошнотворно скручивалось. дрожащими пальцами он открывает ключом дверь. заходит внутрь, молчаливо пропуская спутника к себе. сняв обувь, он неохотно поворачивается к дмитриеву, немного над ним возвышается и, опираясь плечом о стену, произносит: — давай быстрее, я устал, — он врёт, добавляя в голос как можно больше безразличия и усугубляя сложенными на груди руками. наблюдает, как серёжа медленно разувается и шуршит курткой. спустя мучительно долгие секунды, дмитриев всё же выпрямляется, ловя зрительный контакт с димой. и дима видит в нём то, что хотел увидеть ещё давно — трепет. ноги мгновенно подкосились. он даже не успел толком что-то понять, как организм уже без его ведома реагирует отдельно от мозга. серёжа подошёл ближе, равняясь с его лицом своим и оставляя ничтожное расстояние между. — серёж, не надо… — эти слова ицкову дались с невероятным трудом, ведь, конечно, ему надо. необходимо, блять. и серёжа это знает, придурок. — мне уйти? — дмитриев это шептал ему в губы, не касаясь, но почти. его чёрные пряди ниспадали на щёки пытавшегося слиться со стеной димы, щекоча кожу. чужое горячее дыхание жгло его лицо. чует знакомую смесь ароматов — лёгкий шлейф пены для бритья, приторно-сладкий одеколон и шампанское с райдера. он даже вздохнул, чтобы что-то ответить, но не успел. серёжа целует волнительно, зарываясь ладонями в светлые волосы, переживает, что было совсем ему несвойственно. однако его напорство никуда не делось. ицков не отвечает. он твёрдо смыкает губы, и как бы ни хотелось обратного, он не может. он пытается оторвать от себя серёжу за плечи, но тот навалился на него всем телом, прижимая к стене, так что дима чувствовал его тяжело вздымающуюся грудь и мелкую дрожь. и диме хочется наоборот. правда, очень хочется. через внутренние усилия он тянет его от себя за волосы как можно больнее, дабы дмитриев всё-таки перестал. и он с шипением отстраняется, потирая от ноющей боли затылок, с такой детской надеждой заглядывая куда-то глубоко внутрь. выдохни, вдохни, будь упрямым: — совсем ёбнулся? дима старался сказать это злобно. вышло жалко и плаксиво. наверное, он действительно готов заплакать. в основном, от обиды. он без ума от серёжи, особенно такого чувственного, от его прикосновений, его всего в целом. но всё это не то. он не верил дмитриеву. ему казалось, что тот способен на такое вот сейчас, почти в ноль убитый, а потом молча съебётся и сделает вид, что ничего не помнит. а может не сделает вид и реально не вспомнит. диме хотелось злиться, ругаться, но внезапные тёплые поцелуи в районе его шеи охлаждают былой запал. и хватка в смольных волосах уже была больше призывной, чем протестующей. всё-таки ему это нравится, от этого никуда не деться. — пользуешься моими чувствами? — ицков придаёт какую-то разочарованную насмешку словам, борясь с дрожащим голосом. серёжа отстранился немного. хмурится. — по-твоему, я на такое способен? — дмитриев задет, и, возможно, дима этого и добивался. — по-моему, ты изменяешь, — парирует он, наблюдая за резким изменением в лице напротив. ну это уже дело принципа. — хочешь, прям щас брошу? — серёжа, не дожидаясь ответа, полез рукой в задний карман джинс, выуживая телефон. что-то бегло напечатав, он откидывает его на стоящее неподалёку кресло и вновь прижимается к диме. а дима хотел. хотел, чтобы серёжа бросил. ну не скажет же он об этом вслух? он уже морально ослаб на издёвки и паясничество, просто смиренно слушал чужое дыхание рядом с его ртом, рассматривая серёжины губы тяжёлым взглядом. образ неподступного сломался как веточка под ботинком — легко и быстро. — пожалеешь завтра, — даже не спрашивает, а утверждает ицков. напряжение приятно покалывало в животе. он с интересом ждёт продолжения — дмитриев его неосязаемое предчувствие ощущает всем телом. — i don't give a fuck на эту хуйню, мне только ты нужен, — серёжа снова в нескольких миллиметрах от его губ, но не целует. только их кончики носов соприкасаются. диму ведёт — он почти незаметно выгибается вперёд к чужим рукам на собственной талии. всё так дурманяще. — знаешь, — почти неслышно произносит ицков, привлекая внимание дмитриева, еле державшегося, чтобы не поцеловать снова. а это было физически сложно. — ты ведь не останешься. — останусь, — оно будто бы не требовало больше ни ответа, ни возражений. серёжа, не в силах больше терпеть, резко прикасается своими губами к губам напротив. в этот раз дима не отвергал. он положил руки на чужие плечи, скрепляя сзади ладони в замок. капитулирует. пусть так произойдёт, хорошо. губы дмитриева были приятными, мягкими. дима расплывался под их напором, лениво отвечая. серёжа руками мнёт его бока, задирая одежду. ицков подаётся навстречу, прижимаясь вплотную к его торсу. с каждой секундой поцелуй становился более развязным, даже немного агрессивным — дмитриев часто кусал его губы и несильно оттягивал металлическое колечко. дима, окончательно отдаваясь моменту, тихо постанывал в чужой рот, перебирая пальцами тёмные пряди на затылке. ицков думает о том, что хочет его, и, наверное, ни о чём другом он больше думать не способен. злит это. злит, потому что сам податливым становится под чужими прикосновениями, потому что серёжа совращает конкретно, потому что, наконец, до боли влюблён и отказать ни в чём не может. поэтому кусался в ответ, стукаясь зубами. и дмитриева заводило это — от этой мысли стало приятно. серёжа валит их обоих на кровать, падая на спину. дима оказывается сверху. смотрит на распалённого парня под ним, ледяными руками неуверенно под худи лезет — у дмитриева мурашки. он видит смущение димы, от чего невольно улыбается. серёжа руками его бёдра сжимает, заставляя плотнее к паху прижаться. ицков, чувствуя его стояк сквозь джинсы, намеренно качнулся вперёд. тот в ответ вымученно всхлипнул, притягивая за талию его к себе. дмитриев спускается губами к чужой шее, оставляя на татуировках засосы. тазом нетерпеливо вверх подаётся, своё худи за горло тянет, откидывая в сторону. тонкими пальцами по ремню димы проводит, намекая снять, на что тот послушно ведётся. серёжу почему-то заводят эти звуки — выбитые из лёгких постанывания, звон пряжки, шуршание одежды, шумное дыхание. они как будто были такими искренними, будто всё правильно, и так должно быть на самом деле или должно было в любом случае произойти. всё до этого — тягучее ожидание неизбежного. ловит недоверчивый взгляд сверху, словно дмитриев и правда выглядит как тот, кто щас сольёт очередную хоу сразу после того как кончит. и если это действительно правда, то дима — самая дорогая сука за всю ёбаную серёжину жизнь. взгляд прожигал, требовал, и дмитриев не мог противиться: — не веришь мне? — он наблюдал за тем, как димины ловкие пальцы расстёгивали его джинсы, но не торопясь, словно оттягивали момент, ждали чего-то. — а с чего бы мне верить? — язвит ицков. даже сейчас. почему это его так волнует, что дима думает? — я тебе и так дам. ты же этого добивался? — так не пойдёт. не надо мне услугу оказывать, — серёжа уже было начал подниматься, чтобы остановить это всё, как чужая ладонь надавила на грудь, возвращая обратно. — нет, ты не понимаешь. я тоже хочу, — он наклоняется к нему, не давая отвести взгляд, и понижает голос так, чтобы было практически неслышно. — бля, какой ты сложный. что я не так делаю? — дмитриев говорит это сквозь судорожные вздохи, пока шея горела от поцелуев. — я не сложный, я просто хочу любви, бро, — ицков натурально издевается, словно тянет из серёжи признание. снова бёдрами по стояку его мажет, и у дмитриева крыша едет. — сходи нахуй с «бро» своим, — прозвучало агрессивно, но тело противоречит — он руки в светлых волосах путает, дышит тяжело. — я друзей не ебу. — а кто мы? — выводит серёжу из себя. — что ты хочешь услышать? — он снова хмурится, поджимая губы. — типа «я тебя люблю»? — типа, — дима спускается поцелуями по острым ключицам, закусывая тонкую кожу. — уже сказал. ицков усмехнулся его упрямости. ладно, он зачтёт. своя рука достаёт вставший член дмитриева, растирая по нему выступившую смазку. ничего необычного, но серёжу аж тряхнуло от неожиданно накатившего возбуждения, которое тот потерял в диалоге. движения ускорились, в такт которых он тихо мычал, закрывая глаза. напряжение было чересчур растянутым, всё тело — ватное, только короткие импульсы проходили по каждому нерву. вожделеющим взглядом дима рассматривал татуировки на бледном теле под ним, тонкую выгнувшуюся назад шею и напрягающиеся мышцы рук, когда пальцы с особенной силой вжимались в него. голубые глаза взглянули снизу вверх, сверкая восхищением. — отсосёшь мне, прелесть? — серёжа улыбнулся, когда тот, не сводя зрительный контакт, сполз ниже. хотя почему-то был уверен, что ицков снова ответит какой-нибудь колкостью. простыни смялись. в комнате удушающе пахло смесью их духов, будто запретной близостью. дима ещё пару секунд поводил рукой по члену и взял в рот головку, втягивая внутрь ещё немного. дмитриев рвано вздохнул, кладя руку на светловолосый затылок. он снова хотел прикрыть веки, но зелёные глаза напротив приковали к себе. ицков делает несколько поступательных нарочно слюняво. выпуская с хлюпом член изо рта, он эти слюни по всей длине разгоняет и снова берёт наполовину, повторяя по кругу. серёжа голову его глубже пытается насадить, но все действия размазанные и мягкие — ему слишком хорошо. он громко дышит, изредка подрагивая. — умница, зая, вот так, — как в бреду лепечет дмитриев, путая длинные пальцы в прядях ангельского блонда. дима умело компенсировал отсутствие навыка хорошего минета просто тем, что первое в голову приходит — серёже нравилась эта сумбурность до приятной скованности внизу живота. ицков, чувствуя, как член пульсирует чаще, губами к основанию спускается, почти невесомо всасывая нежную кожу. младший вверх бёдрами машет за бо́льшим, из-за чего чужие губы ещё ниже оказываются. он яйца его лижет, пальцами кольцует головку покрасневшую, ускоряя фрикции. по серёжиному учащённому дыханию он понимает, что тот вот-вот кончит, и отстраняется. дмитриев разочарованно выдыхает, стараясь вновь сфокусировать взгляд. прерванный оргазм тяжело оседает внизу, из-за чего в глазах темнеет. — месть? — усмехается дмитриев, еле соображая. — месть за что? — ну что я. не сразу это всё понял типа, — дальше он не продолжал, заворожённо наблюдая за тем, как дима футболку снимает. — а что ты понял? — снова изводит, но уже не намеренно, а просто так — его забавляет то, как серёжа тупит. — что хочу быть с тобой. трудно было объяснить, зачем ицков уже который раз заставляет дмитриева доказывать свои чувства. может, он всё ещё с подозрением на него смотрит, а может ему просто нравится слышать слова о том, как его любят. сейчас это имело мало значения. ладони легли на талию димы аккуратно, почти боязно. он водил по торсу, словно изучал что-то очень неприкосновенное и важное. руки поднялись по спине, притягивая ближе. ицков легко поддаётся, наклоняясь к серёже. тот снова целует, языком размыкая чужие губы. тянет за джинсы в просьбе снять их, а дима только в спешке стягивает их с себя, как будто боится потерять эту тонкую нить их контакта. а ещё боится того, что обнажается — и ощущает этот страх впервые настолько сильно, что даже замер, внимательно изучая чужие эмоции. серёжа вряд ли мог подумать, что для него это риск на доверие. и серёжа поглощает глазами, руками так, как если бы дорвался до самого запрещённого, чего так хотелось. в пьяном взгляде силуэт, сидящий на нём, терял чёткие черты. — есть что-то? — дима решил растопить навязавшуюся тишину. — в джинсах посмотри. — боюсь спросить, нахуя тебе она с собой, — ицков вытащил с кармана дмитриева смазку. серёжа только загадочно улыбнулся, забирая у него из рук тюбик. выдавливает на пальцы так, что она по ним стекает. — блять, — многозначительно выдаёт дима, стрёмно становится вдвойне. он только сейчас осознаёт, в каком положении находится. — я не сделаю больно, ты знаешь. и он вводит первый палец, а сверху доносится шипение. ицков сжался, уперевшись руками в его рёбра, и сдавленно выдохнул. серёжа своей ладонью накрывает чужую, поглаживая, но всё же продолжает размеренно двигаться. второй пошёл сложнее, потому что дима напряжён до кончиков пальцев и разжиматься не хотел. — расслабься, я не могу так, — сказал дмитриев, после чего потянулся рукой к чужому члену, начиная неторопливо, в темп пальцев, водить по нему. отвлекающие приятные движения всё-таки немного скрасили неприятные ощущения. ицков прикрыл глаза, впиваясь короткими ногтями в бока серёжи. когда судорожные вздохи превратились в тихие постанывания, он ввёл третий, а дима поджал губы в болезненном мычании. позиция была ебануто неудобной, и рука серёжина уже забилась от повторяющихся действий. дмитриев совершает ещё пару толчков, и ицкова, уже привыкшего к странному чувству наполненности, вдруг подбросило. он весь вытянулся и бросил тихий выбитый стон — серёжа костяшками прошёлся по простате. он возвращается немного и уже сгибает пальцы, надавливая на чувствительное место. улыбается. чужой член в другой руке твердеет сильнее, а дима выразительнее стонет, хотя зачем-то пытался сдержаться. рефлекторно сжаться хочет, но разведённые пальцы не дают. — нравится, зай? — серёжа продолжает двигаться, заставляя ицкова непрерывно мычать. — не называй меня так, — севшим голосом произносит он. это должно было быть угрозой или чем-то таким, но получилась жалостливая просьба, и дмитриев выполнять её не собирается. — ну, я буду. он подставляется ко входу, и дима резко, даже в какой-то эфемерной ярости, садится до упора, о чём почти сразу жалеет. они стонут в унисон, но, хоть и ицков был не совсем готов, виду он не подал. наоборот, состроил хмурое ебало, вжимая ногти в чужие рёбра до царапин. аж зубы заскрипели. он пытается в свой темп, но получается из рук вон плохо — все движения размазанные, лихорадочные, и лишены любой ритмичности, из-за чего тот ещё больше злился. серёжины руки легли на его худые бёдра, за которые невозможно ухватиться, словно успокоить и настроить под нужный ритм хочет. приподнимает его и опускает, жмурясь от того, насколько плотно тот его принимает. дима специально от всех прикосновений ускользает, не поддаётся. его всё ещё злят упёртость дмитриева, его контролирующие замашки и довольное лицо. как будто «смотри, я всё-таки тебя уломал». много думает о себе, хотя ицков уже на нём скачет, и это говорит о многом. ему стыдно признать, что он бы в любом случае ему отдался — потому что именно серёже, а не потому что шлюха — и поэтому так царапает, мимо темпа мажет и пытается отстоять своё достоинство, канувшее в лету. дмитриев крепче в кожу впился, заставляя всё же подстроиться под него. снова. возбуждение в животе закололо почти болезненно, узлом тянет. серёжа всё время по простате ездит, и дима безуспешно стоны сдерживает, из-за чего сдавленно скулит. он замечал его старания взять ведущую роль на себя, а попытки пресечь это заканчивались неудачей — ицков всё равно уходил от его ладоней, намеренно губы смыкал, отчаянно их кусая, и больно цеплялся ногтями за бока. и так дальше продолжаться не могло. он хватает диму за талию, одним движением переворачивая их так, что он оказывается под серёжей. дмитриев за ноги его к себе тянет, снова на всю длину входит. ицкову уже не под силу упрямиться — его крепко держат за колени. в этот раз серёжа не жалеет — хотя как будто до этого жалел — и занимает такой быстрый темп, какой только может в его состоянии. у димы уже не получается противиться звукам, вылетающим из его рта, поэтому вперемешку с крикливыми стонами дмитриева матерят всеми словами, которые только вспомнились. ещё чуть-чуть, и драться начнёт. ноги из сильных рук пытается вырвать, дёргается от каждого толчка — слишком поздно он осознал, что не стоило так торопить события. тело предательски немеет то ли от усталости, то ли от подступающего оргазма, и ицков обмякает в его руках, растеряв все попытки что-то доказать и выебнуться. он терпит сладенькое «зай», срывавшееся бесконечное количество раз с чужих уст вместе с какими-то пошлыми фразочками. — не уходи, пожалуйста, — сквозь всхлипывания еле выговаривает дима, чуть не умоляюще. серёжа, увлечённый совсем не диалогами, с трудом разобрал чужую речь, тогда как тот всё повторял одно и то же почти на грани истерики. диму судорожно трясло, от чего и голос был дрожащим и слабым. — не уйду, — сквозь затуманенный разум отвечает дмитриев. — клянись блять, — он сжимает его торс ногами, крупно вздрагивая. просит, боится, что тот исчезнет. — клянусь. сломанным вскриком серёжиного имени дима кончает, закатывая глаза. серёжа за ним, совершая последние толчки, спускает на его живот. он падает рядом, завлекая ицкова в объятия. тот нависает над ним, дрожащими локтями упираясь в кровать. красный, взъерошенный, он загнанно дышит, смотрит на него, приближаясь к чужому лицу. не целует, держит расстояние в пару сантиметров между губами. он склоняется к шее, втягивая почти рассеявшийся сладкий цветочный запах парфюма, как бы пытается запомнить его именно таким, смешанным с жаром кожи и собой. перед глазами у серёжи плывёт. он задерживает дыхание, слышит, до чего громко хуярит сердце в груди; сам в волосы чужие носом зарывается, чувствуя химозный шлейф лака для укладки, и руками плотнее диму сжимает. лежать так и вдыхать друг друга в тишине тёмной комнаты — непозволительно интимно, но так желанно. — я люблю тебя, — ицков шепчет еле слышно, сжимая челюсть от подступающих слёз. — слышишь? очень. — и я тебя. спать не хотелось. по крайней мере, диме точно. он лёг рядом, обнимая со спины дмитриева так крепко, как если бы тот и правда мог раствориться без его прикосновений. через пару минут до него донеслось чужое размеренное дыхание. уснул. он устало водил носом по его шее, стараясь последний раз насладиться этим мгновением. начинает думать, о чём завтра они будут говорить. наверное, можно сказать, что он счастлив сейчас. давно не было этого чувства. дима готов остаться здесь навсегда, в душном номере, но с серёжей. главное, что с серёжей. остальное не имело значения совсем. было страшно, что он больше не почувствует это тепло чужого тела рядом, потому хотел растянуть этот момент. но страх рассеивался под натиском серёжиных слов, которые ицков так долго ждал. а со спокойствием приходил сон, которому не под силу было сопротивляться. /// утро — скорее всего, уже день — было пасмурным. шумный звук капель дождя, бивших по стеклу, был назойливым, как будильник. дима еле открыл глаза, сразу сщурившись от резкой боли в пояснице. горло неприятно саднило, и все воспоминания полезли в голову, заставляя окончательно проснуться. он рассматривал мрачный пейзаж за окном ещё пару секунд, а потом сердце начало ускорять свой темп в несколько раз. тяжелый ком осел глубоко внутри, и вдруг стало до мурашек холодно. он лежал спиной к второй половине кровати. и осознание накатывало тяжёлой волной. ицков вслушивается в звенящую тишину — нет ничего кроме. ни ровного дыхания, ни шуршания одеялом. теплом не веяло, было слишком морозно. он не чувствовал чужого запаха, чужой жизни. не чувствовал присутствия. дима улыбнулся. ну как улыбнулся, скорее нервно приподнял уголки губ, которые уже начинали подрагивать. он не хотел оборачиваться. просто закинул руку назад. пусто. смятые простыни были ещё тёплыми, что давало понимание, что он не сошёл с ума, и ему это не привиделось. смешно. смешно, что его оказалось так легко обвести вокруг пальца, так легко воспользоваться им. а ведь он действительно поверил, что серёжа правда останется. правда-правда, клялся же. ну и что осталось от этих слов? хуйня одна. ицков с трудом обернулся. и на что он надеялся? это было безрассудно. он даже усмехнулся этому. на полу всё также валялась его одежда, а в коридоре всё ещё разбросаны его ботинки и сброшены какие-то декоративные штуки с полок. под кадыком что-то загорелось, да так больно, что он даже приложил ледяную ладонь. легче не стало. жгло сильно, и он понимал, почему. свести бы к хуям эту татуировку. приложив невероятные усилия, он всё же поднялся, натягивая на ходу свои шмотки. в зеркале он краем глаза замечает свою разукрашенную шею, и внутри с двойной силой кольнуло. он ничего с этим делать не будет, пусть все полюбуются. ему даже не обидно, он просто зол. и зеркало это хотелось разбить, и все эти полки доломать, перевернуть здесь всё нахуй. но хватило его только на то, чтобы найти где-то под кроватью телефон, выпавший вчера из джинс. ничего особенного. немногочисленные сообщения от не интересующих его сейчас людей, среди которых нет того, что нужно. ну, он сам найдёт. и он удивлён, что ещё не в блоке. посидев пару минут, тупо втыкая на мигающую палку ввода, он кратко напечатал «уебок» и выключил телефон. экран практически сразу же включился от входящего уведомления. «это была ошибка, извини». зато теперь дима точно знает — его слова ничего не стоят.