Обманка

      Боль, головокружение, холод. Легкие жжет от интенсивного бега. Утопая в сугробах, загребая ботинками снег, Шэдоу бежит, волочит шлицу пальто за собой по блеску ночного чуда. Пистолет в обмерзшей ладони почти не держится, направленный в пустоту и, по видимому, не заряженный.       Подъем в гору дается непросто - ощущение, что отказывают конечности, но путь продолжается. Цель, оправдывающая все эти усилия, почти прямо перед глазами. Целеустремленность ведет его прямиком на смерть, но Милку без разницы. Все, что его волнует - результат продолжительных поисков.       Ветер бьет в лицо, ворошит пряди, спутывая волосы. Те лезут в глаза, рот, когда он открывается для очередного сдавленного страданием вдоха. Он продолжает бежать, зная, что близок к желаемому, что близок к тому, чтобы наконец снова увидеть его.       Не удержав равновесия, сумасшедший летит лицом в снег, руками поднимает себя, ощущает липнущие комки и сырой мороз на бледных, почти белых пальцах. Встает. Вот впереди уже и показываются виды, вершина всего в паре шагов. Присыпаные ели сверкают под нежным голубым солнцем на темном и безоблачном небе, а где то там, на горизонте, сзади - теплые огни жилых домов. Не оборачиваясь, Милк взбирается выше. Мужчина наконец выбрасывает уже выпадающий из хватки пистолет в сторону. Тот тонет в горе снежинок.       На вершине еще продувнее, чем в чаще. Он встает прямо, еле двигающиеся руки тянутся к нижней пуговице собственной верхней одежды. Каждая расстегивается, занимая ужасно много времени, постепенно заставляя выходить из сгорбленной позиции. Пальто распахивается. В наступающем восторге Шэдоу стягивает его с себя, как что то ненужное, скидывает в сугроб, как поступил и с огнестрелом, принимаясь негнущимися пальцами разматывать шарф. Простой, полосатый, не слишком теплый. Будто бы его и не было.       Порывы колышут рюши на тонкой светлой рубашке, разглаживают стрелки брюк, ласкают скулы. Лицо безумца пышет нескрываемой решительностью, уголки губ так старательно ползут вверх, что улыбка кажется натянутой. Неестественной.       Левая рука, сжимающая снятый шарф, поднимается высоко. Резкое, быстрое движение. Множественные кисточки развеваются, поддерживаемые порывами. До сих пор утопая в полуметровом слое снежного покрова, он начинает движение. Сначала просто крутится вокруг своей оси с поднятым вверх предметом одежды, подставляясь каждым боком под мороз, будто мечтая замерзнуть насмерть, а потом усложняет свои движения. Он кружится, маша своим шарфом, словно флагом. Танцует, наконец, постоянно оступаясь, падая, поднимаясь и продолжая нелепо выводить круги протоптанных тропинок на вершине одинокого холма. Для изображения его основательных стараний не хватает только высунутого языка и капель пота на лбу, сразу сохнущих от холодной, не щадящей никого погоды.       Все это только ради одной цели. После долгих лет путешествий компаньоны, к которым он ненароком привязался, все имели значение. Он мог дорожить проклятой ведьмой или вместе с сыном бога изучать все новое и доселе неизведанное и дальше, но без него, холодного и такого почти безразличного снежного короля, жизнь не имела смысла. Доселе он вершил бесчинства, лишившись человечности и нося маску непрекращающихся злорадства и хаоса. Реклюз же читал его, как открытую книгу, скрашивал одинокие вечера и уравнивал все происходящие процессы, заставляя по-настоящему ощущать себя живым. Но отшельник покинул его. Спрятался. И теперь он знает, где именно.       Он знает, что делает. Знает, что вытворяет. Голова вздергивается вверх, взгляд впивается в светлый диск наверху. Там проглядываются черты. Эти до боли знакомые разномастные глаза, смуглая кожа с одновременно мертвенно-светлым подтоном, эти гладкие волосы, отросшие и неподстриженные. Длинные, прямые, без вздернутых в разные стороны кончиков. Глаза смотрят на него со смесью удивления и смирения. Может быть, даже укоризненно. Образ постепенно проявляется, детали возникают из ниоткуда, полупрозрачно складываясь перед сумасшедшим.       Стужа чужого прикосновения, приятно обжигающего щеку. Знакомые руки держат высоко поднятую голову Шэдоу в своих ладонях, не спеша очерчивать черты.       — Идиот. - звенит старым церковным колоколом над ухом. Фигура становится реальнее, материализуясь из сверкания и кружащих всюду снежинок, наконец становясь полностью реальной. Длинные, темно-синие одежды неловко свисают тяжкими складками.       Безумец продолжает хитро улыбаться, касается онемевшими ладонями чужих и смеется. Заливается хохотом, будто только что снова убил кого то, кто этого сполна заслужил. Засмеялся так, будто манипуляция сработала (так и произошло). Захохотал так, словно ничего более приятного в его жизни еще не происходило. И это был первый акт правды, который Реклюз видел в своей жизни. Тогда он самую малость ошарашено пялился на него, не понимая, что Милка вновь так рассмешило, подхватил того, обернув руку вокруг чужой талии, когда старший стал заваливаться назад. Даже замерзая почти насмерть и теряя ориентацию в пространстве, умудряется стоически выдерживать театральные выражения, намеки которых понятны и без слов. Придвинувшись вперед, вернувшийся вновь Бесчестный смыкает их губы спустя долгое время.