Стеклянный мальчик

Вытащить Антона Петрова на посиделки было сродни штыковой атаке на окопавшегося противника. Рома, вспотевший и румяный от усилий, вцепился в него сзади, обхватив руками торс и пытаясь оторвать от дверного косяка, за который Антон уцепился с силой, несоразмерной, казалось, его телу. Получалось страшно и смешно одновременно: Антон, бледный, с перекошенным лицом, виснул на косяке, как мешок с костями, а Рома, уперев ногу в стену, тянул его на себя, хрипя от натуги. — Рома, да отстань ты от него! - крикнула Карина с первого этажа у лестницы, стоя на месте и скрестив руки на груди, и смотрела на эту возню без особого энтузиазма. Она знала: если вмешается, рискует получить двоих повздоривших идиотов на руках, а ей сегодня мыть пол на кухне. Лучше уж пусть Рома сам справляется – он и так уже днём официально "отпросил" Антона, получив материнскую санкцию на его выпас. Антон, чувствуя, что пальцы разжимаются, попытался ухватиться за ручку двери, но Рома, не меняя хватку, дёрнул его назад. Пальцы проскребли по лакированному дереву, не оставив и царапины. Следующей точкой опоры стала дверь в ванную – Антон успел зацепиться за её торец, но Рома, отчаявшись, сделал резкий рывок, и Антон, с тихим стоном отчаяния, отпустил и её, беспомощно шлёпнувшись спиной на настырного "спасителя". — Всё, сдаётся ваш полк! - провозгласил Рома, тяжело дыша и удерживая Антона в замке, пока тот бессильно пытался вырваться. С горем пополам они всё же спустились со второго этажа, но здесь, внизу, Антон нашёл свою последнюю линию обороны – перила лестницы. Он обвил их руками и ногами, как осьминог, упершись лбом в холодное дерево. — Ма-ам! - его голос сорвался на визгливую нотку, когда Рома начал отдирать его от перил, стараясь не повредить одежду. — Я против! Я вообще-то против! Карина стояла в проёме кухни, склонив голову к косяку, и беззвучно тряслась от смеха. Слёзы блестели у неё на глазах. — Мам, этот маргинал твоему сыну больно делает! - кричал Антон, пытаясь отбиваться от Роминых рук. — А ты не сопротивляйся так. - сквозь смех выдавила Карина, вытирая ладонью глаза. — Смотри, как он из-за тебя потеет! Рома, и правда, был красный как рак и мокрый от усилий. Он обхватил Антона сзади, пытаясь оторвать от перил, но тот висёл мёртвым грузом. — Петров, я тебя на руках понесу, клянусь! - рычал Рома, спотыкаясь о разбросанные у порога ботинки. — Неси, может, передумаешь! - не сдавался Антон, ухитряясь одной ногой упереться ещё и в ножку тумбы в прихожей. Карина, окончательно сдавленная смехом, просто махнула рукой в их сторону – мол, разбирайтесь сами, я в этом не участвую – и ушла на кухню. Этот жест окончательно обезоружил Антона. В его сопротивлении появилась театральность, показная обида. Рома, почувствовав секундную слабину, одним решительным движением оторвал его от перил и, не выпуская, потянул к двери. Антон отчаянно болтал ногами в воздухе, но путь к отступлению был отрезан. Но стоило Роме ослабить хватку уже на самом пороге, чтобы наконец обуться, как Антон тут же воспользовался моментом. Он не просто встал – он с грохотом опустился на пол в прихожей, плюхнувшись на пол и демонстративно скрестив руки на груди, словно обиженный ребенок. — Ты себя как ребенок не веди. - прорычал Рома, прислонившись к стене и пытаясь отдышаться. Его руки дрожали от напряжения из-за усилий, которые ему приходилось прикладывать последний, наверно, час. — Я не хочу. - упрямо повторил Антон, подняв голову. Снизу вверх его взгляд, увеличенный стеклами очков, казался еще более беззащитным. — Ты меня там опять споишь. А ты помнишь, чем закончился прошлый раз? Рома замер на полпути к шнуркам, напрягая память. Прошлый раз... было туманно, весело и громко. Ничего особенного. Он пожал плечами, не находя в воспоминаниях ничего криминального. — Вот именно, что ты даже не помнишь, идиот! - выкрикнул Антон, и в его голосе прорвалась настоящая, острая обида. — А я такого больше не хочу, спасибо. — Ну так ты не пей в этот раз, даже если я попытаюсь споить. - рационально, сквозь зубы, предложил Рома, наконец начиная справляться с ботинками. — В чем проблема? Антон не ответил. Он снова опустил голову, его плечи ссутулились. Минуту длилось молчание, нарушаемое только тяжелым дыханием Ромы. — Ром... - наконец тихо, почти плаксиво протянул Антон, откидываясь спиной на не самый чистый пол прихожей, и обнял себя. — Ну я не хочу туда. И Рома знал, что не хочет. Он знал это прекрасно. И это бесило. Натягивая второй ботинок, Рома чувствовал, как внутри закипает знакомая, едкая досада. Он устал. Не от драки – с Антоном воевать было как с тенью, он не сопротивлялся по-настоящему, а просто растекался, увязал, как в болоте. Нет, Рома устал от этой вечной, непробиваемой стены, которую Антон выстраивал вокруг себя. Антон-домосед. Это была не просто черта характера, это была его сущность, настоящая религия. Его мир был размером с его комнату на втором этаже: заваленный книгами стол, коллекция каких-то старых дисков, компьютер, с которого он не вылезал, и идеально заправленная кровать, на которую он, казалось, даже боялся сесть, чтобы не нарушить порядок. Он ненавидел шум, скопления людей, непредсказуемость. Для него выход "в люди" был сродни высадке на враждебную планету – требовал моральной подготовки, плана отступления и неизменно заканчивался паникой. И это Рома ещё как-то понимал. Но вот что сводило с ума по-настоящему, так это чудовищное, вопиющее противоречие. Потому что Антон, этот самый Антон, который бледнел при мысли о походе в кино с компанией, добровольно, три раза в неделю, ходил в спортзал. В спортзал! В это адское пекло, где пахло потом и железом, где лязгали блины, орали тренеры и толпились десятки незнакомых, потных тел. Где он, зажатый и робкий, делал какие-то упражнения под музыку, которую не слышал из-за грохота. Один. Без всяких уговоров. Более того – он сам оплачивал абонемент, откладывая на это деньги. Эта мысль вонзалась в Рому острее любого упрёка. Почему? Почему чужой, безликий коллектив его не пугал, а свои, родные, которые и в обиду не дадут, вызывали желание зарыться в землю? Почему он мог провести час среди рычащих качков, но не мог высидеть и получаса на кухне с тремя его друзьями, которые были проще и безопаснее любого тренажёра? И Рома, завязав шнурок с таким усилием, будто хотел задушить в зародыше собственное раздражение, выдохнул. Он смотрел на эту распластанную фигуру на полу, на пальцы, вцепившиеся в ткань рукавов футболки, и понимал: он бьётся не с человеком, а с целой вселенной, устроенной по каким-то своим, неведомым и дурацким законам. И сегодня он был полон решимости эту вселенскую упёртость сломать. — Петров... - фамилия прозвучала негромко, на выдохе, и в этом выдохе была такая усталая, почти отеческая покорность судьбе, что у Антона внутри очевидно что-то ёкнуло. Надежда, та самая, предательская и слабая, дрогнула и вспыхнула в его глазах, заставив их блеснуть за стёклами очков, когда Антон поднял на него взгляд. Может, кончилось? Может, Рома, этот вечный двигатель и генератор насильственного веселья, наконец перегорел и оставит его в покое, в священной тишине его комнаты? — Честно? - Рома посмотрел прямо на него, и его взгляд, тяжёлый и бескомпромиссный, разбил этот хрупкий оптимизм в пух и прах. — Мне так плевать. Поэтому вставай. Быстро. Иначе я тебя реально на руках потащу, к чёртовой матери. Надежда сдулась, как проколотый шарик, и на её месте осталось лишь знакомое, вымученное упрямство. Антон перевел взгляд вверх, уставившись в потрескавшуюся штукатурку потолка. Он зажмурился, пытаясь отгородиться от реальности, и раскинул руки в стороны, словно распятый – добровольная жертва на алтаре Роминого упорства. — Долго не потащишь. - выдавил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — С некоторых пор... мы в равных весовых категориях. Ты устанешь... - он сделал паузу, подбирая слова, — а я этим воспользуюсь. И быстро сбегу. Так что... - он сглотнул, — тащи. Он лежал, замерший в ожидании физического контакта, напряжения мышц, грубого захвата. Но вместо этого наступила тишина, такая густая, что её можно было потрогать. Антон приоткрыл один глаз и увидел Рому, застывшего в позе полного, абсолютного недоумения. Тот смотрел на него, на это его театральное, обмякшее тело, будто видел перед собой не человека, а внезапно заговоривший диван. — Ты охренел? - наконец выдавил из себя Рома, и в его голосе было больше изумления, чем злости. Мысль о том, что Антон не просто сопротивляется, а перешёл в какую-то новую, изощрённую стадию саботажа, повергла его в лёгкий шок. Он был готов к истерике, к уговорам, даже к скандалу. Но не к этому... саркастическому самоубийству. — Тёть Карин! - вдруг крикнул он, поворачиваясь к кухне, в голосе его прозвучала отчаянная нота, призыв к высшей инстанции. — Принесите ремень, а? Он не понимает по-хорошему! Из кухни донёсся сдавленный хохот, а затем и голос Карины, весёлый и абсолютно безучастный: — Ром, да он и ремня не понимает! Как в детстве не понимал, так и сейчас не понимает! В кого такой – чёрт его знает! Я уже все методы перепробовала! Рома медленно, с чувством глубокого поражения, перевёл взгляд обратно на Антона. План "А" – уговоры – провалился. План "Б" – грубая сила – упёрся в эту новую тактику пассивного сопротивления. В голове, клубясь дымом отчаяния, рождался план "В", отчаянный и циничный, построенный на знании врага. — Бля. - тихо, почти с восхищением, выругался он. — Ну ладно. Хорошо. Ты победил. - он сделал паузу, наблюдая, как в позе Антона появляется лёгкая, едва уловимая неуверенность. — Но ты хоть обуйся. А то я тебе обувь тащить не буду, значит, если сбежишь – то босыми ногами. По нашим камням. И стёклам. С этими словами он развернулся с такой театральной небрежностью, на какую только был способен, и вышел за порог, на прохладный ночной воздух. Он не пошёл, а почти что поплёлся, изображая полную капитуляцию, и направился через двор к калитке, оставляя Антона лежать в позе мученика в хорошо освещённом дверном проёме. Весь его расчёт, вся его низкая, подлая стратегия была построена на двух китах. Во-первых, здесь, на улице, Антону было не за что цепляться – ни косяков, ни перил, только трава и асфальт. А во-вторых, и это было главное, – он не станет сопротивляться всерьёз. Потому что сейчас ночь, да, но не глухая – в окнах горят огни, кто-то может выйти, соседи могут увидеть. А Антон, этот замкнутый, стеснительный Антон, скорее позволит увести себя на край света, чем устроит публичный спектакль с криками и борьбой на земле. Стыд был его самым большим уязвимым местом. — А ты куда? - донёсся до него испуганный, сорванный голос. — Я серьёзно... сам не пойду. Рома, не оборачиваясь, лишь лениво махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — Я знаю. Так ты дай мне фору эти пару метров, отдышусь немного... потом потащу. Как и обещал. Он дошёл до калитки, упёрся в неё спиной и, достав пачку сигарет, принялся ждать, украдкой наблюдая за светом в прихожей и сидящем на полу Антоном. Он, конечно, никуда не потащит его на руках – не идиот же. Но Антон-то этого не знал. И теперь он остался один на один с улицей, со своим стыдом и с полным отсутствием спасительных косяков. Оставалось только ждать, когда щепка поплывёт по течению. Несколько секунд, тянувшихся как часы, Антон просто сидел на полу прихожей, уставившись на Рому. В голове у Ромы пронеслись тревожные картинки: а вдруг Петров просто встанет, хлопнет дверью и щелкнет замком? Может же. Ему ничего не стоит это сделать. Но вот послышался мягкий шуршащий звук – Антон, тяжело вздыхая, начал нехотя натягивать первую кроссовку. Уголок Роминого рта непроизвольно дрогнул, вытягиваясь в едва заметную, но торжествующую ухмылку. Очередная маленькая победа. Пусть и дающаяся с боем. Пока Антон, словно в замедленной съемке, вставал, запирал дверь и неспешно брел через двор, Рома не только докурил свою сигарету, но и успел раздавить окурок о столб, задумчиво наблюдая за клубами дыма, тающими в ночном воздухе. Каждое движение Антона было пропитано таким нескрываемым отвращением к предстоящему, что это почти вызывало жалость. Почти. Наконец, Антон поравнялся с ним, остановившись в паре шагов. Его лицо выражало стоическое принятие судьбы. — Ну что, тащи, коль уговор был. - пробормотал он, подчеркнуто безразлично. Вместо ответа Рома резко толкнул его в спину, заставляя сделать шаг вперед – подальше от спасительного забора. Антон взвился, как ужаленный, и попытался вырваться, но Рома уже крепко держал его за плечи. — Не-а, сам. - усмехнулся он, чувствуя, как под пальцами напрягаются Антоновы плечи. — Да не хочу я, Господи! - Антон выкрикнул это уже почти с отчаянием, сумев на секунду вывернуться и сделать рывок в сторону дома, но Рома был быстрее. Он ловко поймал его, обхватив торс, и силой развернул обратно, к дорожке, ведущей от калитки. — Петров, на дворе ночь. - Рома наклонился и прошептал ему прямо в ухо, положив подбородок на его плечо, с особой ядовитой интонацией выделяя последнее слово, — ты людям мешаешь. Он знал, куда бить. Желание Антона быть невидимкой, не создавать никому неудобств, было его ахиллесовой пятой. — Я упрямый. - добавил Рома чуть тише, уже без насмешки, констатируя факт. — Я такой же упрямый, как и ты! - Антон попытался ударить его локтем, но получилось неубедительно, и сопротивление уже шло на спад, голос стал тише, без прежней силы. — Вот только меня, - парировал Рома, не отпуская его, — явно не смутит взгляд, вот, например, тех бабулек у забора. - он кивнул в сторону соседского участка, где у калитки и правда стояли две пожилые соседки, с нескрываемым интересом наблюдавшие за их борьбой. Антон замер в его объятиях. Секунду он просто смотрел на старушек, и Рома почувствовал, как всё напряжение разом уходит из его тела. Он безнадежно обмяк. — Ладно-ладно, ты победил, пусти. - тихо выдохнул Антон, слабо дернув плечом. — А то мы как идиоты в их глазах. — Дальше без сопротивления пойдёшь? - Рома всё ещё не отпускал его, добиваясь окончательной капитуляции. — Да да! - Антон повернул к нему голову, и его дыхание, горячее и сердитое, обожгло Роме лицо. — Всё, решили. - Рома громко рассмеялся, наконец разжимая руки и давая ему свободу. Тропинка, ведущая от посёлка к реке, тонула в густых сумерках. Фонари остались позади, и лишь бледный свет луны, пробивавшийся сквозь редкие облака, выхватывал из темноты корни деревьев, да крупные камни под ногами. Воздух был прохладным и влажным, пахло мокрой листвой, ивой и далёким дымком костра. Шли они молча. Антон – в двух шагах впереди, подчёркнуто прямо и старательно глядя перед собой, будто вёл экскурсию по местам боевой славы, к которым не испытывал ничего, кроме глухой обиды. Рома – следом, прислушиваясь к ночным звукам: где-то ухал филин, в траве шуршали невидимые зверьки, а впереди, всё отчётливее, доносился смех и приглушённые аккорды гитары. Они шли берегом, обходя коряги и скользкие от влаги валуны. Сквозь частокол стволов уже виднелись огоньки – три или четыре, – отбрасывающие на воду длинные, дрожащие блики. Вот уже можно было разобрать отдельные голоса, чей-то громкий возглас, заглушаемый дружным хохотом. Рома ускорил шаг, поравнявшись с Антоном. — Ну что, социофоб, готовься. Там народу, наверное, штук двадцать. Не обоссысь. Антон лишь молча покосился на него, и в этом взгляде было столько немого укора, что Рома фыркнул. Он видел, как Антон незаметно для себя самого начал теребить края футболки, сжимать и разжимать пальцы – верный признак нарастающей паники. Они вышли на полянку, и ночь разом наполнилась гулом жизни. Не той тихой, что была в лесу, а громкой, размашистой, пахнущей дымом, жареным мясом и свободой. Человек двадцать, а то и больше – парни в растянутых футболках и спортивных шортах, девчонки в тонких кофтах, рубашках и футболках, не спасающих от вечерней прохлады, – расположились хаотично, как осенние листья. Кто-то жарил на ржавом мангале шашлык, который больше напоминал угольки, но это никого не смущало – важен был самом процесс, громкие крики "переверни уже, сгорит!" и дружный хохот. Прямо у воды, по колено в тёмной речной глади, стояли трое парней и с визгом обливали друг друга, их мокрые майки прилипли к торсам, но им было не до стеснения – они решали какой-то свой спор с помощью брызг и плеска. Из старенькой, но оглушительно громкой колонки лился популярный хип-хоп, и несколько пар у самого костра пытались танцевать, спотыкаясь о корни и толкая друг друга в азарте. Воздух был густым от запаха перегара, сладкого дыма и дешёвого парфюма. Банки с пивом шипели, расставляясь на каждом свободном пне, паре девушек кто-то наливал что-то покрепче из пластиковой бутылки, и они морщились, залпом выпивая и заедая чипсами. И над всем этим – гомон, крики, смех, такой искренний и оглушительный, что, казалось, он один мог разогнать ночные тучи. Здесь никто не думал о завтрашнем дне, о учёбе или работе. Здесь и сейчас была только эта поляна, эта река, этот костёр и ощущение, что они – центр вселенной, непобедимые и вечно молодые. Антон замер на краю этого буйства. Он смотрел на это веселье широко открытыми глазами, словно учёный, обнаруживший неизвестный вид существ – шумных, непонятных и пугающе живых. Рома, поймав его взгляд, тут же прочитал в нём всё – и панику, и немой вопрос "ну и зачем мы пришли?", и уже знакомое желание развернуться и сбежать. Но путь к отступлению был отрезан. Прежде чем Антон успел сделать хоть шаг назад, Рома крепко ухватил его за запястье и потащил за собой в самую гущу веселья. — Народ, смотрите, кого я привёл! - крикнул Рома, его голос прорвался сквозь шум и музыку. Сначала его заметили те, кто стоял ближе. Парень с щипцами для углей замер с открытым ртом. —Рома-ан! Да ты чего припёрся так поз… - он не договорил, его взгляд скользнул по фигуре Антона, застывшей в двух шагах позади Ромы, будто привязанной на невидимый поводок. — Ты это... Петрова притащил? Серьёзно? Музыка не стихла, но волна удивлённых возгласов и смеха прокатилась по поляне. —Антон? Ты ли это? - прокричала рыжая девчонка из компании тех, что пили у костра, приложив ладонь ко лбу, словно всматриваясь в диковинного зверя. — Ты ж от нас в прошлый раз, кажись, через забор сбежал, чуть не сломав его! — Не через забор, а через кусты! - поправил кто-то другой, и общий хохот стал ещё громче. — Ром, да ты волшебник! - крикнул другой парень, поднимая в его сторону банку с пивом. — Как ты умудрился этого затворника из берлоги выманить? Он ж, вроде, только по ночам в спортзал бегает! Антон стоял, опустив голову, и уже начинал краснеть: его лицо, которое Рома видел в профиль, горело ярким алым пятном. Он пытался высвободить руку, но Рома лишь сильнее сжал пальцы. — Да не дуйся ты! - рявкнул Рома ему прямо в ухо, но так, чтобы слышали и остальные, играя на публику. — Посмотри на них! Все нормальные люди, отдыхают. А ты как инопланетянин! — Отпусти. - прошипел Антон, наконец подняв на него взгляд, и в его зелёных глазах плескалась такая концентрация стыда и злости, что, казалось, они вот-вот прожгут стекло очков. — Отпустить? - Рома рассмеялся и потянул его ещё дальше, к самому костру, где жар было нестерпимо палил кожу. — Так не интересно. Раз уж я тебя вытащил, значит, ты теперь наш, общий. На, держи. - он сунул Антону в свободную руку чью-то банку с пивом, которую тут же протянул один из парней. — Расслабься, ботаник. Сегодня ты будешь веселиться, хоть лопни. Рома, чувствуя, как под пальцами бьётся жилка на запястье Антона, испытывал странную смесь торжества и досады. Он добился своего – вытащил затворника в свет, но теперь этот "свет" давил на Антона с такой силой, что, казалось, вот-вот раздавит в лепёшку. — Да ладно тебе, Петров, не кисни! - крикнул кто-то из толпы, и этот возглас подхватили другие. — О, Антон! Слышал, ты сейчас в качалку подался! Покажи, чего там! - другой парень, широкоплечий и уже изрядно выпивший, попытался дружески хлопнуть Антона по плечу, но тот инстинктивно отпрянул, задев Рому. Рома, не отпуская его руки, шагнул вперёд, прикрывая собой, и бросил тому парню: — Обожди, Витёк, распалять сначала надо, а то остывший не покажется! Общий хохот стал для Ромы подтверждением – он здесь свой, он держит ситуацию под контролем. Но Антон за его спиной затих, будто съёжился. Рома оглядел поляну и потянул его к упавшему когда-то давно дереву, где было чуть спокойнее. — Присядь, что ли. - он буквально усадил Антона на бревно. — Смотри, народ веселится. Можешь же просто посмотреть? Антон молчал, уставившись в землю. Рома вздохнул и присел рядом. И дальше они сидели и сидели. Рома смотрел на веселящихся ребят, чувствуя, как его собственный вечер медленно тонет в трясине молчаливого сопротивления. Он уже и шашлык предлагал, и анекдоты травил, и про музыку пытался говорить – всё вхолостую. Антон сидел, сгорбившись, и молча вращал в руках банку пива, будто это был артефакт с другой планеты. Внезапно спереди раздался громкий окрик: — Ром, иди сюда на секунду! Поможешь дрова подкинуть, а то эти руки-из-жопы только бутылки поднимать могут! Рома обернулся. Его друг Саня, уже изрядно весёлый, махал ему от мангала у костра. Ситуация там и правда выглядела комично – двое парней пытались сложить поленья в огонь, но делали это так неуклюже, что чуть не затушили его полностью. Рома вздохнул. Отлучаться было страшно – он буквально чувствовал, как Антон заряжен на побег, словно пружина. Но и оставить пацанов в беде он не мог. В голове молнией сверкнул спасительный, почти гениальный план. — Вынужден тебя покинуть. - сказал он Антону, вставая. Но вместо того чтобы просто уйти, он снова схватил его за запястье и потащил за собой через поляну. — Куда? - выдавил из себя наконец Антон, пытаясь упираться. — В надёжные руки. - сквозь лёгкую улыбку пробурчал Рома, прокладывая путь к группе девушек, которые сидели на большом брезенте чуть поодаль и о чём-то оживлённо болтали. — Девочки. - Рома выпучил глаза, изображая крайнюю степень отчаяния, и его голос дрожал от натужного драматизма. — Спасайте! У меня тут ценный груз, склонный к побегу. Присмотрите за ним пять минут, а? Я сейчас, дрова им подкину – и вернусь! Он буквально вручил руку Антона ближайшей девушке – той самой рыжей, что кричала про забор. Та с удивлением, но без возражений, приняла его. — Только, чур, не распугать! - Рома подмигнул ей уже совсем по-дружески, а потом перевёл взгляд на Антона. И этот взгляд говорил красноречивее любых слов: "Смотри, у тебя тут целый гарем, а ты ноешь. Оцени мою жертву!" На лицах девушек расцвели улыбки. Они тут же окружили Антона живописным полукругом. — Ой, Антон, привет! - заголосила одна. — Рома, всё, мы его в обиду не дадим! - заверила другая, с синими прядями в волосах, уже беря Антона под руку. Антон замер, поражённый этим внезапным тактическим манёвром. Его глаза, полные паники, метнулись от улыбающихся девичьих лиц к удаляющейся спине Ромы. Он был в ловушке. В самой что ни на есть приятной, пахнущей духами и сладкими коктейлями, но ловушке. Рома же, отходя к костру, обернулся ещё раз и увидел картину, от которой у него защемило под ложечкой что-то вроде зависти. Антон, бледный и потерянный, стоял в центре женского внимания, в то время как ему, Роме, предстояло теперь возиться с дровами. Ирония судьбы была очевидной и немного обидной. Но дело было сделано – Антон остался в компании, и сбежать теперь ему будет куда сложнее. — Бля, как-то тухловато сидим, не думаете? - раздался голос одного из пацанов, когда Рома подошёл к костру, того самого пацана, что неумело пытался подкинуть дров. Он сидел, развалившись на земле рядом, и его взгляд, мутный от выпитого, блуждал по поляне, явно ища хоть какую-то зацепку для острых ощущений. — Ну иди голым побегай, поржем. - не глядя на него, бросил Саня, ловко переворачивая на решётке подгорающие куски шашлыка. — И полезным делом займешься – самооценку другим поднимешь. - хмыкнул Рома, с силой закидывая в огонь охапку сухих сучьев. Пламя с жадным треском охватило их, и свет на мгновение стал ярче, высветив ухмыляющиеся лица. В голове мелькнула мысль: «Серьёзно, как можно не уметь делать такую простую вещь?» — Да кому я нужен-то. - пацан махнул рукой и на секунду многозначительно замолчал, собираясь с мыслями. Но в его глазах уже загорелся тот самый, знакомый Роме огонёк балагурства и похабщины. — А вот девочки... - он снова повернул голову, и взгляд его, скользнув по компании у брезента, вспыхнул откровенным, не скрываемым интересом. Он встал, пошатнулся, едва не угодив в самый костёр, но удержался, широко расставив ноги для равновесия. — Э-э-эй, красотки! - прокричал он, поднимая вверх банку с пивом, из которой пролилась пена. — Чего засохли, а? Народ скучает! Давайте оживим программу! Гул на поляне начал стихать, внимание переключалось на него. Девчонки у брезента перестали щебетать, с любопытством глядя на происходящее. — Предлагаю классику жанра! - он расстегнул на себе одну пуговицу рубашки, делая вид, что сейчас её снимет, и вызвал этим новый взрыв смеха. — Конкурс мокрых маек! Участвуют все, на ком есть подходящая одежда, то есть что-то беленькое! Реакция была мгновенной и взрывной, точно он поджёг бикфордов шнур. Парни взревели от одобрения, затопали ногами, засвистели. Кто-то крикнул: "Давайте!", кто-то просто заорал что-то нечленораздельное, полное юношеского восторга и переизбытка гормонов. Идея, простая, пошлая и потому – гениальная, пронеслась по поляне, как электроволна. Девушки сначала засмущались, захихикали, переглядываясь. Но атмосфера всеобщего азарта была заразительной. Одна, самая бойкая, та, что с синими прядками, с вызовом поднялась с брезента. — А что, слабо вам, девочки? - крикнула она и одним движением стянула с себя лёгкую кофту, оставаясь в тонкой белой футболке. Это стало сигналом. Ещё две, потом третья, стали снимать верхние слои одежды. Кто-то был в белой майке, кто-то – в светлой футболке, которая в свете костра и луны казалась белоснежной. Вышло так, будто это было обговорено заранее (а может и было) – все многозначительные "добровольцы" оказались в нужной "форме". Они, смеясь и подталкивая друг друга, начали спускаться к воде, к группе уже разгорячённых парней. В этой суматохе к Роме подбежала та самая рыжая девчонка, что до этого держала Антона за руку. — На, забирай своего буку. - сказала она, буквально вталкивая Антона в Ромины руки. — Нам тоже надо участвовать, не отставать же! - и она, сияя улыбкой, побежала догонять подруг, уже скидывая по пути свою клетчатую рубашку. Атмосфера накалилась до предела. Воздух электролизировался. Парни с вёдрами и тазом, вытащенными словно из ниоткуда, не спешили. Они с похабными ухмылками переглядывались, раскачивая тяжёлую тару с водой, заставляя тёмную жидкость плескаться через края. — Ну что, красотки, готовы прохладиться? - крикнул один из них. — Может, передумаем? - поддразнивал другой, делая вид, что хочет вылить воду обратно в реку. Девушки, столпившиеся у кромки воды, отвечали им смехом и выкриками, в которых смешивались испуг и азарт. — Слабо вам, трусы! - вызвалась та, что с синими прядками, упирая руки в бёдра. — Только попробуйте! - подхватила рыжая, но её голос дрожал от возбуждения. Рома, державший Антона за плечо, почувствовал, как его дёрнули за рукав. Ему что-то шепнули на ухо, что он даже не разобрал из-за гула чужих голосов, но по тому, что его снова слегла потянули в сторону, он понял, что его куда-то зовут. Рома на мгновение заколебался, его взгляд метнулся к Антону, который стоял, окаменев, с лицом, выражавшим полный отстранённый ужас. Но общий азарт был сильнее. Он отпустил его плечо. — Стой тут, не двигайся. Играй в статую. - бросил он на прощание и шагнул в сторону костра, туда, где суетились пацаны. И в этот миг всё случилось. Тот самый парень с вёдрами, разбежавшись на несколько шагов, с громким плеском выплеснул их содержимое в самую гущу девичьей группы. Время будто замедлилось. Сначала раздался оглушительный, пронзительный, почти стерильный звук тяжёлой массы воды, ударяющей о несколько тел сразу. Затем его сменил каскад вскриков – высоких, визгливых, переходящих в смех и тут же заглушаемых новыми порциями воды. Девушки инстинктивно сгрудились, пытаясь уклониться, но потоки настигали их. Тонкие белые футболки и майки мгновенно потемнели, превратившись из одежды во вторую кожу. Ткань, намокшая, тяжелая и липкая, облепила каждую выпуклость, каждую впадину. Визг. Не один, не несколько – вселенский, пронзительный, вырывающийся из десятка глоток одновременно. Не испуг, нет. Это был вопль высвобождения, дикий, животный крик, в котором смешались шок, восторг и пьянящая сладость нарушения всех табу. Белые майки перестали существовать. Они исчезли, испарились под шквалом. То, что открылось взгляду, было ярче любой наготы. Это была плоть, заточённая в мокрую ткань, плоть, ставшая скульптурой. Ткань, прозрачная от воды, впилась в тела с похабной, неумолимой точностью. Она не скрывала – она обнажала, лепила, подчёркивала с яростной, почти жестокой откровенностью. Вот у одной, с тёмными волосами, майка прилипла к груди, вырисовывая не просто её форму, а твёрдые очертания сосков, тёмные круги которых проступили сквозь мокрую ткань с откровенностью, от которой кровь бросалась в голову. Она вскрикнула и попыталась скрестить руки на груди, но это только сильнее подчеркнуло её формы, а по мокрой коже, просвечивающей сквозь ткань на животе, побежали струйки воды. Вот блондинка, получившая удар воды в грудь, отпрянула, и её тело задрожало – каждый мускул, каждая кривая под мокрым целлулоидом одежды плясала в такт этому дрожанию. Свет костра поймал её, и она вся засверкала, мокрая, сияющая, с грудью, высоко поднятой и отчётливо очерченной, с тёмным треугольником белья между ног, угадывающимся сквозь налипшие светлые шорты. Третья, в белой футболке, которая стала теперь почти прозрачной, закричала и повернулась спиной, но и это не спасало – мокрая ткань облепила лопатки, поясницу, каждый позвонок, каждую впадину, плывущую линию талии и полные, округлые ягодицы, на которые легла мокрая тень. Воздух стал густым, как сироп. Он был наполнен не звуками, а стихией. Рев толпы. Хриплый, захлёбывающийся смех. Визг, переходящий в стон. Аплодисменты, которые били по ушам, как удары. И запах. Запах мокрой кожи, пота, речной тины и чего-то острого, первобытного, гормонального, что висело над поляной тяжёлым, дурманящим облаком. Это не было просто зрелище. Это был шок. Удар по нервам. Визуальный вопль, от которого кровь ударила в голову, сжимая горло и заставляя сердце колотиться в рёбра с бешеной, животной силой. Вся поляна, каждый камень, каждое дерево пульсировало в такт этому всеобщему безумию. Стыд сгорел дотла. Осталась только голая, трепещущая, мокрая плоть и восторг вседозволенности, пьянящий и оглушительный. И вот, сквозь этот оглушительный хаос из визгов, смеха и рёва, прорвался чей-то громкий, наглый и совершенно отчётливый голос: — Эй, Петров! Антон! А ты чего в стороне стоишь, а? Тоже в белом, как все! И в зал, говорили, подался! Давайте, покажи, чего ты там нашёптывал железкам, мы не видели ещё! Антон даже не успел моргнуть. Он всё ещё стоял в ступоре, его мозг пытался обработать бурлящую вокруг него оргию звуков и образов, когда на него обрушилась ледяная лавина. Два ведра. Одно – сбоку, второе – почти прямо в грудь. Удар был настолько неожиданным и сильным, что он отшатнулся, споткнулся и едва устоял на ногах. Вода хлынула за воротник, хлестнула в лицо, залила очки. Всеобщий смех взметнулся с новой силой, ещё более громким и одобрительным. И вот тогда случилось чудо. Или кошмар. Смотря для кого. Только что висевшая на нём мешком, бесформенная футболка перестала существовать. Вода впиталась в хлопок с жадным чавкающим звуком, и ткань мгновенно превратилась во вторую кожу. Тёмная, почти серая от воды, она смертельно прилипла к каждому миллиметру его тела, обнажив то, что он так тщательно скрывал под мешковатыми свитерами. И это было... пиздец. Взор приковывало всё. Сразу, одновременно, не давая опомниться. Не просто пресс – хотя он и был основой, идеально прорисованным панцирем с чёткими, глубокими линиями, в которые тут же затекла вода, подчеркнув каждый изгиб. Взор скользил выше – к упругой, выпуклой груди, где мокрая ткань облепила две гладкие, напряжённые плоскости, насквозь промокшая и вырисовавшая твёрдые очертания сосков. К чётким, нешироким, но абсолютно отчётливым плечам и бицепсам, на которых играли тени и блики от костра. Взор падал ниже – к узкой, подобранной талии, мягко перетекающей с грудной клетки, и дальше – к бёдрам, обтянутым налипшими, тёмными джинсами. Ткань впитала воду и прилипла к коже с той же откровенностью, вылепив длинные, сильные мышцы ног и – да, – округлые, упругие ягодицы, чья форма теперь не оставляла никаких сомнений. Это не была сборная солянка из мускулов. Это была единая, гармоничная система. Гибкая, собранная, дышащая скрытой силой. Каждая часть его тела, от плеч до бёдер, была проработана, вылеплена и теперь, под мокрой тканью, представала как на ладони – законченная и невероятно притягательная. Девушки, ещё секунду назад визжавшие и отряхивающиеся, замерли. И сквозь общий гам прорвалась не просто волна, а целый шквал одобрительных, оценивающих возгласов: — О-о-о-о-о-о-о-о-о-о!.. — Вау, Антон... — Вот это да... Гляньте! — Это серьёзно ты?! Он стоял, весь мокрый, дрожащий от холода и шока, с залитыми водой очками, за которыми его зелёные глаза были широко распахнуты. И на фоне этой внезапно проявившейся, неожиданно совершенной фигуры его потерянное, смущённое лицо с каплями воды на длинных белых ресницах выглядело поразительно контрастно и... притягательно. Он напоминал случайно разбуженного, прекрасного и очень испуганного зверя. Смех Ромы, громкий и покатистый, оборвался на полуслоге, словно ему перерезали горло. Он замер, и его собственная ухмылка застыла на лице искажённой, ничего не понимающей маской. Он ожидал многого. Увидеть Антона смущённым, может, даже жалким. Увидеть, как тот стыдливо попытается прикрыться. Увидеть, в конце концов, тощее тело дрыща, на котором новые мышцы будут выглядеть чужеродно и нелепо. Но он не ожидал этого. Это была не нелепость. Это была... гармония. Совершенство линий, где каждый мускул был частью одного целого. Мокрая ткань лепила не просто тело, а произведение. И в этом произведении было что-то... невыносимо притягательное. Что-то, от чего у Ромы перехватило дыхание и по спине пробежал разряд электричества. Он почувствовал, как по его щекам разливается горячая волна. Сердце, ещё секунду назад спокойно отстукивавшее ритм веселья, вдруг заколотилось с такой силой, что он услышал его стук в ушах. Во рту пересохло. А внизу живота зародился тёплый, тягучий комок, который начал медленно и неумолимо разливаться по всему телу, заставляя кровь приливать к лицу с новой, смущающей силой. Антон поднял на него глаза. Не просто посмотрел. Поднял из-под мокрых, слипшихся белых ресниц. Его зелёные глаза, огромные и ясные даже за запотевшими стёклами, были полы шока, стыда и... немого вопроса. Взгляд длился всего мгновение, но Рома прочитал в нём всё: "Доволен? Добился того, чего хотел?" И Роме захотелось провалиться сквозь землю. Горячий стыд, куда более жгучий, чем тот, что он видел в глазах Антона, обжёг его изнутри. Его собственная похабная ухмылка, его дикое веселье, его желание "встряхнуть" Антона – всё это показалось ему вдруг убогим, грубым и по-настоящему подлым после этого взгляда человека, которого только что будто прилюдно оскорбили и унизили. Он стоял, чувствуя, как горит его лицо, как стучит сердце и как это новое, непонятное и тревожное чувство смешивается с острой, почти физической болью сожаления. Он тащил его сюда, чтобы посмеяться, чтобы унизить его зажатость. А вместо этого унизил сам себя, потому что тот, на кого он смотрел сейчас, был в тысячу раз прекраснее и... чище, чем всё это пьяное, орющее стадо, частью которого был он сам. Рома стоял в ступоре, парализованный этим взглядом и гулкой тишиной внутри себя. Он не знал, что делать. Как дышать. Как заставить свои мышцы сдвинуться с места. Мир сузился до мокрой фигуры Антона и до жгучего стыда, разъедающего его изнутри. Внезапный толчок в плечо заставил его вздрогнуть. — Эй, Ром. - Саня смотрел на него с понимающей усмешкой. — Я, конечно, тоже в ахуе, но ты бы дышать не забывал. Рома попытался ответить ухмылкой, но получилось нечто натянутое и кривое, больше похожее на гримасу боли. Он снова посмотрел на Антона и увидел, как тот, отмахнувшись от пытавшихся его утешить или продолжить флирт мокрых девушек, делает шаг, потом другой, отходя от веселящейся толпы. Его движения были резкими, отрывистыми. Он обнял себя за плечи, пытаясь согреться, и эта беспомощная поза вонзилась Роме в сердце острой иглой. Внутри у Ромы что-то дрогнуло. Он мысленно приготовился к удару. Потому что Антон сейчас явно в таком состоянии, что может, и даже не раз. А Рома бы не уклонялся. Получил бы по лицу – и было бы правильно. Но Антон просто подошёл. Остановился в шаге. Мокрыми пальцами снял залитые водой очки и закрепил их на голове, убирая мокрую белую челку. И поднял на Рому взгляд. Это был не просто гнев. Это была тихая, ледяная, беспощадная ненависть. В его зелёных глазах, лишённых теперь прикрытия стёклами, горел такой холодный огонь, что Роме физически захотелось опуститься на колени. Сгореть. Испариться. — Прости. - хрипло выдохнул Рома, и слова показались ему жалкими и пустыми. — Я не думал... Антон раздражённо, почти с отвращением, вздохнул, и Рома тут же замолчал. Он заметил, что Антон мелко дрожит. Может, от ярости. Но скорее – от холода. Ночь была не настолько тёплой, а мокрая одежда высасывала всё тепло. Инстинктивно, не думая, Рома сдёрнул с себя свою собственную, сухую и тёплую толстовку. Шагнул вперёд и накинул её Антону на плечи. Тот не отстранился. Не оттолкнул. Но и не посмотрел. Он просто отвернул голову, уставившись в тёмный лес, и его затылок, и тонкая шея, выглядывающая из-под толстого капюшона, выражали такое неприступное одиночество, что Рому передёрнуло. — Правда, прости. - снова, уже тише, почти шёпотом, сказал Рома, поправляя капюшон. — В следующий раз я буду внимательнее. Антон медленно перевёл на него взгляд. В его глазах не было прощения. Только усталая, обжигающая правда. — Если следующий раз будет. Эти слова ударили Рому сильнее любого кулака. Они прозвучали как приговор. В горле встал ком, а внутри всё сжалось от горького, едкого чувства вины, такой всепоглощающей, что он не помнил, чтобы чувствовал себя так когда-либо в жизни. Он молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и просто стоял рядом, пока Антон, кутаясь в его толстовку, медленно уходил прочь, от смеха, от этого вечера, который Рома для него устроил. Сейчас он сто процентов домой хочет ещё сильнее, чем хотел, но в мокром виде пойти не сможет – боится маме показаться так. Поэтому он просто усаживается у костра, в отдалении от остальных, спиной к Роме, и натягивает капюшон посильнее. Рома стоял ещё с минуту, глядя вслед удаляющейся, а затем севшей на холодную землю фигуре, кутающейся в его толстовку. Каждый шаг Антона отдавался в нём глухой болью. Ему нужно было уйти. Сейчас. Пока он не сделал ещё какой-нибудь ерунды. Он резко развернулся и, не глядя на оравших у костра ребят, зашагал в противоположную от Антона сторону – вглубь леса, в спасительную, поглощающую всё темноту. Ноги несли его сами, а в голове, словно заевшая пластинка, прокручивался один и тот же кадр: Антон, залитый водой. Но не его испуганное лицо, а… Мышцы пресса. Чёткие, прорисованные, идеальные. Тёмная мокрая ткань, втянувшаяся в каждую ложбинку, подчеркнувшая каждый бугорок. Это был не просто намёк на рельеф. Это была законченная скульптура, которую Антон, блять, прятал под своими дурацкими свитерами. Рома шёл быстрее, ветки хлестали его по лицу, но он не чувствовал ничего, кроме нарастающего кома в груди. Его взгляд самопроизвольно упал вниз, на свой собственный живот, прикрытый тонкой футболкой. Он даже на мгновение задержал дыхание, втянув его, пытаясь увидеть хоть что-то. Ничего. Ни намёка. Только ровная, мягкая плоскость. Он вёл активный образ жизни, таскал всякое, гонял в футбол, мог подтянуться раз двадцать. Но его тело никогда не отзывалось на это вот так – этой ясной прорисовкой. Оно было сильным, но… незаметным. А у Антона… У Антона, которого все считали хилым домоседом, было это. Внутри, прямо под рёбрами, зажглась маленькая, едкая искорка. Она ползла вверх, разгораясь, превращаясь в знакомое, горькое чувство. Зависть. И за ней, как тень, поднялась злость. Не на Антона. На себя. «Что я делаю не так?» – пронеслось в голове с отчаянной яростью. Почему он, сидя в своей конуре, может выглядеть так, а Рома нет? Он что, какой-то избранный? Рома зашагал глубже, пока не нашёл то, что искал – не самое толстое, но крепкое дерево с не очень высоко, но и не очень низко расположенной веткой. Без раздумий, с той же отчаянной злостью, он вскарабкался на неё и повис вниз головой, зацепившись согнутыми коленями. Кровь ударила в голову, застучала в висках, мир перевернулся, но ему было плевать. Ему было пиздец как завидно. И эта зависть, горячая и едкая, требовала выхода. Он не просто висел. Он, с рыком, который застревал у него в горле из-за перевёрнутого положения, начал подтягиваться. Корпус напрягся, мышцы живота и спины горели, когда он поднимался, почти касаясь ветки головой, а затем снова опускался вниз, в положение перевёрнутого маятника. Раз. Он видел его – мокрого, с тканью, прилипшей к каждому мускулу. Два. Он видел свой собственный, плоский и невыразительный живот. Три. Он слышал восхищённые вздохи девушек, адресованные ему. Четыре. Он чувствовал жгучий стыд от того, что сам же это и устроил. Пять. Ему понравилось. Он подтягивался снова и снова, пытаясь физической болью в мышцах заглушить другую, более сложную и неприятную боль внутри. Каждое движение было попыткой вырвать из себя этот образ, это совершенство, которое оказалось так близко и так недостижимо. Но картина только закреплялась, становясь ещё ярче, ещё мучительнее на фоне его собственного бессилия и непонимания. Он замер в верхней точке, мускулы пресса и бёдер горели огнём, а в голове стоял оглушительный гул. И сквозь этот гул, сквозь ярость и зависть, прорвалось нечто иное. Чёткое, физическое, неоспоримое. Тёплый, плотный толчок где-то внизу живота. Снова. Не просто осознание, а ощущение. Прилив крови, от которого штаны внезапно стали тесны. Горячая волна, разлившаяся от паха вверх, к поджилкам, и вниз, к сведённым икрам, заставив их дрогнуть. Это было стремительно и грубо, как удар током, и так же унизительно. «Да ёб твою мать...» – мысль вырвалась тихим, перекошенным стоном. Он почувствовал, как по его шее, под тонкой тканью футболки, пробежали мурашки. Возбуждение. Самое настоящее, похабное и предательское. Спровоцированное не просто картинкой, а тем самым прессом, вылепленным водой, той самой линией талии, этими бёдрами, обтянутыми мокрой тканью. Теперь всё смешалось в один порочный, невыносимый коктейль. Жгучая зависть к тому, чего у него нет. Горячий стыд за свой подлый поступок. И этот – едкий, липкий, сладкий яд вожделения, который заставлял его снова и снова, уже почти с отвращением, подтягиваться, будто физической болью можно было выжечь это постыдное напряжение в самой глубине низа живота. Каждое движение корпуса отдавалось теперь не только жжением в мышцах, но и смутной, томительной пульсацией там, внизу, делая его попытки выпустить пар абсолютно бесполезными и только разжигая внутренний огонь. Он с силой опустился вниз, и ветка под ним жалобно заскрипела, словно протестуя против этой внутренней бури. Но протест был тщетен. Теперь каждый подъём корпуса был не просто борьбой с завистью, а мучительным, двойным наказанием. Подтягивание. Мышцы живота горели огнём, и это жжение странным, извращённым образом смешивалось с тем самым тёплым, плотным напряжением в паху, лишь подстёгивая его. Он пытался сосредоточиться на боли, на жжении в прессе, но его мозг, предательский и пошлый, тут же подсовывал картинку: мокрая ткань, втянутая в ложбинку между тех самых кубиков. И волна жара накатывала с новой силой. Опускание. Кровь снова приливала к голове, затуманивая сознание, но чёрт возьми, она приливала и туда тоже, делая каждое ощущение ещё более отчётливым, более унизительным. Он чувствовал, как грубая ткань швов натирает кожу, и этот дискомфорт лишь подчёркивал всю глубину его падения. Это была пытка. Пытка собственным телом, предавшим его в самый неподходящий момент. Он с силой выдыхал воздух, пытаясь вытолкнуть из себя и злость, и этот стыдный жар. Но ничего не помогало. Наоборот, с каждым движением, с каждым новым воспоминанием о том, как выглядел Антон, о том, как на него смотрели девушки, о том, как он сам на него смотрел – порочный круг затягивался туже. Он замер и теперь просто висел, перевернутый, с бешено колотящимся сердцем и телом, охваченным противной, сладкой дрожью, чувствуя себя окончательно и бесповоротно проигравшим. — Ром? - услышал он голос со стороны и резко повернул перевёрнутую голову. Антон. Стоял в нескольких шагах, засунув руки в карманы его же, Роминой, толстовки. — Тебе настолько стыдно из-за того, что ты меня разозлил, что ты аж в лес сбежал? - он коротко, с лёгкой хрипотцой, посмеялся, сделав шаг ближе. От него повеяло сладковатым запахом алкоголя. Он выпил. Понятно. Может, и не сильно, но баночку какую-то точно прикончил, и для его нетренированного организма этого хватило, чтобы взгляд стал чуть затуманенным, а на щеках проступил лёгкий румянец. Роме от этого стало ещё хуже. Он с силой подтянулся, чтобы не видеть его с этого ракурса – прямо снизу вверх, эти белые мокрые волосы, этот румянец, его же кофту на том самом теле... — Да, но не только. - выдохнул он, снова опускаясь вниз. — Я злюсь, но уже простил, ты же правда не знал. - ответил Антон, его голос был удивительно спокоен. — А из-за чего ещё? Рома молча сделал ещё одно подтягивание, слишком резко, потому что в нижней точке его лицо оказывалось прямо напротив Антонова торса, который сейчас в его мыслях крутился навязчивой, дразнящей картинкой. — Завидую я. - честно выдохнул он, замерев в верхней точке. — Вот с хера ли у тебя есть, а у меня нет? - он снова опустился и тут же рывком поднялся, пытаясь сжечь эту мысль в мышцах. — Что у меня есть, чего у тебя нет? - Антон следил за его движениями, и, наверное, если бы не ночь и не темнота, Роме было бы до жути некомфортно. Потому что он щас явно краснее варёного рака – и от притока крови, и от всего остального. Рома снова опустился с тяжёлым, шипящим вздохом и на время замер вниз головой, закрыв глаза, чувствуя, как пульсирует кровь в висках и в других, более смущающих местах. — Да про прессак я. - буркнул он в никуда. — Неужели не замечал, что у меня и намёка на него нет, хотя я сколько лет уже на спорте, а? А ты? Ты пару месяцев проходил в зал – и нате. - он снова с силой поднялся и опустился. Антон прыснул и слегка засмеялся, коротким, тёплым звуком. — Он у меня и был так-то, просто не ярко выраженный. Если намеренно не смотреть – нельзя было заметить. - ответил он, обнимая себя за плечи в толстовке. — Ещё, блять, лучше! - рявкнул Рома, снова поднимаясь. Это прозвучало так искренне возмущённо, что Антон рассмеялся громче. — Ну перестань ты! - сквозь смех проговорил он. — Если у тебя его нет, ты себе его не накачаешь. — Почему?! - резко ответил Рома, опускаясь. В его голосе прозвучало что-то по-детски обиженное, и он это понял, но было уже всё равно. — Генетика. - Антон пожал плечами, и в его голосе послышалась лёгкая, почти научная усталость. — То, насколько у тебя видны мышцы пресса, да и вообще, какие они, – определяет генетика. Мне повезло, тебе – не очень. Сколько бы ты сил ни прилагал – не получится у тебя такого. Рома разочарованно выдохнул, издав нечто среднее между стоном и наигранным всхлипом. Если это правда – а он слышал такое и раньше, – то было до боли обидно. Обидно и несправедливо. Он завис вниз головой, чувствуя, как адреналин и злость потихоньку отступают, оставляя после себя лишь горький осадок и странную, щемящую пустоту. Антон внезапно наклонился, упираясь руками в колени, и оказался так близко, что Рома увидел каждую мокрую ресницу и размытые зелёные зрачки. — Слезать не собираешься? Красный уже весь, так и плохо стать может же. - сказал он негромко, и его дыхание, тёплое и с лёгким запахом алкоголя, коснулось кожи Ромы. «Да бля...» – пронеслось у Ромы в мыслях. Значит, даже в этой тьме Антон прекрасно видел его пылающее, перевёрнутое лицо. — Ну станет и станет. - буркнул Рома, сжимая руки на груди в тщетной попытке казаться хоть немного собранным. Антон снова посмеялся, и Рома осознал, насколько тот близко. Тепло от его тела и дыхания было почти осязаемым. Внутри у Ромы всё сжалось в один тугой, трепещущий комок. — Тебе идёт это детское поведение, знаешь? - внезапно сказал Антон, и его тон стал странно серьёзным, почти нежным. — Очень идёт. — А? - Рома правда не понял. Ни этих слов, ни того, что происходит. А потом Антон двинулся ещё ближе. И Рома ощутил мягкое, стремительное, чуть влажное касание к своим губам. Мир рухнул. Поцелуй был нелепым. Рома висел вниз головой, кровь стучала в висках, губы встретились под неудобным углом. Но на это было плевать. Потому что в этот миг внутри Ромы взорвалась тихая, ослепительная вселенная. Всё – зависть, злость, стыд, смущение – испарилось, сгорело дотла в одно мгновение. Осталась только эта точка прикосновения, жгучая и невероятно нежная, парализовавшая всё его тело и сознание. Антон отстранился так же быстро, как и начал. Он тут же отошёл на шаг назад, словно ничего и не произошло. — Пошли, тебя ждут. - сказал он с лёгкой, сбивающей с толку улыбкой, повернулся и пошёл прочь, обратно к поляне, оставив Рому висеть в полной, оглушительной тишине. «Чего?!» Мысль не просто пронеслась, она громыхнула в его черепе, как взрыв. Его тело обмякло, мышцы предательски разжались, и он с глухим, болезненным стуком рухнул на землю, на спину. Он лежал, вцепившись пальцами в влажную землю и траву. Боль от падения была тупой и далёкой, как сигнал из другого измерения. Единственной реальностью был жгучий след на его губах – призрачное, но нестерпимо яркое воспоминание о том касании. Это длилось всего мгновение. Слишком коротко, чтобы понять, и достаточно, чтобы перевернуть всё. Внутри него бушевал хаос. Мысли не шли – они сталкивались, разбивались вдребезги и снова складывались в немыслимые комбинации. «Он… Он только что… Губами… Моих губ…» Это было не просто прикосновение. Это было землетрясение. Всё, что он знал об Антоне – ботаник, задохлик, нелюдимый чудак – рассыпалось в прах, а на руинах возник кто-то совсем другой. Кто-то, кто мог смотреть на него таким взглядом. Кто-то, кто мог наклониться и… «Зачем?» Вопрос висел в воздухе, безответный и оглушительный. Это была шутка? Месть? Что-то ещё? Его мозг, перегруженный, отказывался работать. Он мог только чувствовать. А чувствовал он всё и сразу. Стыд – жгучий и всепоглощающий, потому что он лежал здесь, беспомощный, с пылающим лицом и дрожащими руками. Смущение – от осознания собственной нелепости, от этого дурацкого падения. И что-то ещё… Что-то тёплое, пугающее и пьянящее, что мягко пульсировало глубоко внутри, там, где ещё несколько минут назад была только злость, зависть и похабное возбуждение. Он поднял руку и коснулся кончиками пальцев своих губ. Они всё ещё горели. Это не было игрой воображения. Это случилось на самом деле. Откуда-то издалека, с поляны, донёсся смутный гул голосов и музыки. Обычный мир продолжал существовать. Но здесь, на земле, в темноте леса, для Ромы он перестал существовать. Его личная вселенная была взорвана одним нелепым, стремительным и самым ошеломляющим поцелуем в его жизни.