Pixelated kisses

Когда Влад говорит: «Возьми руку», Олег рассыпается, как только что слепленный у моря песочный замок: секунда — и всё строение в руинах, секунда — поток воды затягивает его от берега всё дальше, вглубь. Он оглядывается по сторонам, мысленно взвешивает — взять или нет. В ответ на отрицательные кивки тут же отводит взгляд, сам кивает быстро, утвердительно, будто не думая, — к Владу тянется, хватается за чужие плечи, рушится. Олега больше нет. Олег — груда обломков, Олег — песчинка, Олег — ебучая Мэрилин Керро в конце четырнадцатого сезона, только если бы у неё не было достоинства. Говорят же, что дети платят за грехи своих отцов. Олег по праву младшего расплачивается за грехи брата. Младшие ведь всегда донашивают всё за старшими. Олегу кажется, будто он достал из старого пыльного шкафа всё, что в Саше было самого плохого, примерил на себя — оказалось по размеру. Но это всё только мысли, конечно. Он лежал на спине и смотрел в потолок. Ему казалось, что стерильная пустота стен его съёмной однушки в Новогиреево вот-вот обязательно его раздавит. Окно раскрыто. На столе — выпотрошенная пластинка парацетамола. Олег раскусывает круглые белые таблетки, как в детстве конфеты «Шипучка», купленные на сдачу в продуктовом у дома. Если очень постараться, заставить себя, то почти получается на пару мгновений представить, как карамель липнет к зубам и что-то шипит и стреляет на языке. Но вместо сладости — только слюна неприятно скапливается безвкусным комом в горле; вместо кислоты — горечь растекается во рту, будто оседает в груди противной вязкой жижей, собирается в районе лёгких и сердца. Вибрация от уведомления покалывает ладонь. Олег вообще-то всегда отключает звук, хотя в последнее время забывает — очевидно, думает о другом, не успевает, не может заставить себя успеть. Вереница сообщений на заблокированном экране растянется на двадцать шесть отдельных прямоугольных окошек, если скользнуть кончиком пальца снизу вверх. Два быстрых нажатия, разблокировка по Face ID — фронтальная камера айфона неизменно узнаёт его даже тогда, когда ему самому расплывчатое отражение на экране дисплея кажется незнакомым. Щелчок по последнему уведомлению перебрасывает его в Сашин частный телеграм-канал: вступление по ссылке, всего четыре подписчика, не считая самого Саши, — и кружочки, кружочки, кружочки. Олег не слушает — прокручивает до конца, пытается определить по чужому выражению лица на экране, ставить ли сердечко или эмодзи большого пальца в качестве реакции. Саша выглядит довольным — значит, сегодня сердечко. Откуда в людях столько энергетического ресурса для того, чтобы бесконечно переводить любое своё действие, слово и мысль в пиксели? Олег даже написание собственной книжки отдал на аутсорс: «Вот основная мысль, вот деньги — жду результатов к сентябрю». Вроде как, всем спасибо, все свободны. В октябре соберёмся снова — делать обложку к тексту, а через какое-то время встретимся ещё раз, чтобы установить итоговую цену продукта. Думать сложно, принимать решения — ещё сложнее. Олегу кажется, что все решения, которые он принимал самостоятельно, в конечном итоге заводили его в тупик. Его хватает только на короткие, незначительные взаимодействия: сердечко под постом, комплимент под фоткой, «Сори, сегодня приехать не получится, занят очень, но я всё равно по тебе скучаю, так что не злись. Увидимся на неделе» — монотонно растянувшееся по двадцатисекундной звуковой дорожке голосового сообщения в общем диалоге, покупка кофе перед съёмками, пятнадцать или двадцать минут разговора по телефону каждую неделю. Олег думает, что в этом, в сущности, нет никакого смысла, но каждый раз аккумулирует силы и делает — потому что знает, что для Саши это практически жизненно необходимо. Саша хочет быть в центре внимания, хочет быть услышанным, важным, замеченным. Олег хочет только быть нужным. «Ты сейчас что делаешь?» Двадцать седьмое по счёту, но единственное имеющее значение уведомление всплывает сверху экрана, и Олег внимательно следит за тем, как оно исчезнет. Каждый знает, что нужно выждать хотя бы пятнадцать минут перед ответом, чтобы не выдать себя, чтобы не выглядело, будто ты ждал. Олег даёт себе пятнадцать секунд. Секунда, две, три, пять. Пять — это ведь практически пятнадцать.

«Работаю».

Ложь почти неприкрытая. Даже если бы Влад в действительности был экстрасенсом — никакого дара, чтобы определить это, тут бы не понадобилось. Олег перед ним прямо как на ладони; он с детства врать не умел, только ближе к двадцати годам начал — и все вдруг отчего-то поверили. Он смотрит пару секунд на собственное сообщение. Надо было ответить по-другому: не так быстро, не так коротко, не так тупо. Но всё уже прочитано, и поэтому он добавляет только:

«А ты?»

Глаза в экран впиваются. Чужое молчание убивает. Казалось, секунду назад Влад был, а потом вдруг исчез — отвлёкся на что-то более важное, забыл о нём. «Ничего. Просто хотел узнать, не хочешь ли ты встретиться. Но ты работаешь, а я всё понимаю». Блять. Прикрыть глаза, выдохнуть, затем вдохнуть побольше воздуха. Пятнадцать секунд на «подумать». Два, три, пять. Пять — практически пятнадцать. Олег — идиот. Олег — слишком недальновидный. А Влад — скользкий. Но это ведь не новость, да? Они встречаются каждый четверг, какое-то время упорно избегают всяческого зрительного контакта, пока сидят на плохо отапливаемой кухне в его квартире. Влад всегда кладёт телефон на стол экраном вниз, всегда включает авиарежим, всегда целует первым — в шею, за ухом, между ключиц, куда угодно, только не в губы, чтобы случайно не встретиться взглядом с глазами напротив. Влад всегда первым расстёгивает рубашку, запрокидывает голову, позволяет целовать себя грубо и смазанно. Влад всегда первым уходит. Когда Влад говорит: «Ты мне нужен», Олег не верит ни на секунду. У Влада семья, собака, машина новая и график съёмок забит до сентября следующего года. У Влада целая жизнь — и Олегу в ней не найдётся места, даже если он расщепится на атомы и спрячется под колючим воротом чужого душного свитера, прямо под тупой татуировкой со змеёй. «Ага, попизди», — манера речи чужая, слова не его. Предложение застревает костью прямо в горле, и Олег давится, давится, давится, но вместо ответа только головой кивает. Не получается ничего — слова не складываются в предложения, мысль, чёрт бы её побрал, не формулируется. Чёрт забирает только Олега. Затягивает всё глубже — на дно, к полупустому чату в папке «архив», к многозначительным — ничего не значащим — взглядам за кадром, к встречам по четвергам. И ведь это не любовь совсем. Олег знал, что любовь должна быть чистой и правильной — как у папы с мамой, как в старых фильмах, которые раньше снова и снова крутили по каналам, на которых теперь периодически появляется его собственное лицо. В полупьяном регулярном сексе на съёмной квартире с женатым мужиком нет ничего правильного, нет ничего чистого, и любви, конечно, никакой нет. Олег не находит ничего уместнее резонного замечания: «Сегодня ведь не четверг», — которое тут же стирает, потому что чувствует себя шлюхой-разрушительницей семей из сериалов на канале «Домашний». Заменяет на «Приезжай тогда» — это ощущается в целом лучше, но в действительности только сильнее приближает его к персонажу. Сообщение висит непрочитанным пару минут, пока он наконец не отбрасывает телефон в сторону. Босиком выбирается из спальни в прихожую, наспех набрасывает на плечи пальто, надевает ботинки, почти забывает взять кошелёк перед тем, как захлопнуть входную дверь. Если поторопиться, можно купить в круглосуточном «К&Б» под домом красное Protos Crianza по акции до одиннадцати. Олег покупает первый попавшийся под руку вермут и пачку сигарет. Кассирша смотрит равнодушно и осуждающе одновременно — или так ему только кажется. Возвращается домой, выдыхает дым в раскрытое окно на балконе, параллельно отпивая по глотку из стакана, который ему дали в подарок к заказу во «Вкусно — и точка». Говорят, они не выдерживают температуру и трескаются, пока их моют, — разрезают особо неудачливым руки так, что если не наложить швы, то, должно быть, и сдохнуть можно. Перспектива заманчивая. Жаль, что Олег в последний раз мыл посуду ещё когда с Сашей жил. Олег мало спит и почти не ест, а ещё практически не отличает привкус дешёвого вермута от горечи парацетамола. Разница только в том, что первое обжигает горло, а от второго уже еле удаётся сдержать инстинктивную тошноту, если не запивать водой. Олег никогда не запивает. Если бы Саша узнал, то небезосновательно заметил бы, что это инфантилизм и тупость, просто чрезмерно затянувшийся подростковый максимализм. Олег считает — это неизбежный закон бумеранга, кармическое возмездие, наказание свыше. — Всё хорошо? Пустой стакан будто по инерции выскальзывает из рук, приземляется на ледяной кафель балкона и раскалывается на несколько крупных осколков; возможно, царапает Олегу ноги — он не замечает. — Бля, ты теперь даже не стучишь, что ли? Сложно определить, агрессия напускная или настоящая; когда долго отыгрываешь конкретную роль, начинаешь играть уже по инерции, инстинктивно. Влад за балконным стеклом выглядит практически незнакомо: не извиняется, но и от входной двери сразу не отходит, продолжает стоять в коридоре, изучает его взглядом, затем повторяет вопрос, лишь слегка изменив изначальную формулировку: — Ты в порядке? Олег хочет ответить, что он явно не в порядке, что карма внезапно решила ударить по нему за все его грехи, что он хочет встречаться не только по четвергам, хочет прикасаться к Владу хотя бы чуточку чаще, чем раз в неделю, а больше всего — чтобы Владу этого тоже хотелось. Но этого никогда не будет, поэтому он выдавливает из себя только сухое «да» и снова отворачивается к окну. Влад подходит ближе, лбом в плечо упирается, выдыхает прямо в шею непривычное, по мнению Олега, почти до боли и скрежета зубов неуместное в этих убогих новогиреевских декорациях: — Я скучал очень. Всего три слова на выдохе, едва слышимые. Олег уверен, что даже если бы у него не было слуха, он всё равно разобрал бы сказанное только по ощущениям от чужого дыхания на коже. Влад касается его аккуратно, едва ли не кончиками пальцев дотрагивается до ладоней. Руки после заснеженной улицы ледяные. — Не надо, пожалуйста. Олег смотрит сверху вниз на то, как Влад подбирает осколки прямо перед ним, складывает те, что поменьше, в почти уцелевшее дно стакана. «На месте стой», — всё так же шёпотом. Олег стоит, не может заставить себя шелохнуться, обжигает недокуренной сигаретой пальцы, но так и не закуривает вновь; терпит. — Ну, ты дурной совсем, конечно, — интонация вымученно-беспечная, чтобы только разрядить обстановку, отвлечь внимание. Олег ей не верит уже как год. У Влада кровь на руках, пальцы подрагивают, взгляд устремлён в пол, на стекло, как будто он всё старается разглядеть оставшиеся осколки. — Сейчас принесу тебе обувь. Только стой, я серьёзно, не двигайся. Хорошо, что не порезался. Кто вообще на балкон босиком выходит? Я думал, такую хуйню только ребёнок… Ты как? Нормально? Внезапное осознание наотмашь бьёт — становится хуже. Голова раскалывается. Нужно больше вермута или парацетамола, или купить наконец нормальное обезболивающее. Нужно закончить всё здесь и сейчас, потому что ниже опускаться уже некуда, потому что у Влада действительно есть ребёнок, поэтому всё, что происходит в этот момент, ещё более гадко и неправильно, чем могло бы быть. Он хватается за чужое запястье, тянет на себя, всё пытается разглядеть что-то в лице напротив. Кажется, что слова только горло сдавливают, хочется прокашляться, выдохнуть, избавиться от этого чувства. Ну давай, решай что-то, решай. Предложи мне что-то, только предложи — я соглашусь. Я для тебя здесь весь. Я — раскрытая книга. Я пёс, я плетусь за тобой, бросай в меня камни, гладь против шерсти, клади руку на голову, потому что я твой, я выбираю тебя снова и снова. Ты только скажи, что ты тоже выбираешь меня. — Посмотри на меня, — непрошенная, лишняя реплика сама собой вырывается, и Влад в действительности смотрит. Влад всё понимает. Олег, должно быть, для него всё равно что стекло в ладонь впившееся: достать больно, оставить нельзя. — Хватит. Руки трясутся. Холодно. На чужом лице не прочтёшь ничего, как ни старайся. Влад замирает, словно задерживает дыхание, ещё крепче сжимает собранные осколки в руках, ещё больше ранит себя. От этого уже не больно почти — привычно. — Не говори так. — шаг вперёд. Ближе-ближе, как будто на минимальном расстоянии сказанное звучит убедительнее. Голос неестественно ломается, звучит хрипло и тихо. Влад протягивает свободную руку к лицу Олега, слегка пачкает кровью кожу, когда убирает выбившуюся прядь со лба за ухо. Дышит медленно и рвано, едва слышно, мажет губами по чужому виску; прямо там, где только что кровавый след остался, только затем слегка назад отстраняется, смотрит прямо в глаза: «Пожалуйста» Пожалуйста, пожалуйста, по-жа-луй-ста. Снова и снова. Олегу тяжело дышать, тяжело думать. Хочется, чтобы кто-то пришёл и принял решение за него, поступил правильно, потому что сам он очевидно не справляется, и когда Влад говорит: «Не уходи, пожалуйста», Олег всегда остаётся. Олег не умеет поступать правильно.