1000 способов признаться

      Первое этакое «не казовское» высказывание и признанием не было, либо же Инеж не смогла того разобрать после всего, что ей пришлось пережить за последнее время.       — Он собирался сломать мне ноги, — произнесла она твёрдо, скрывая горечь и намеренно глядя не на собеседника, а на туман, закручивающийся вокруг чернеющих крон деревьев. Впереди их ждала череда новых опасностей, новых афер и безрассудств, и Инеж не знала, случится ли ей ещё отыскать подходящий момент, чтобы рассказать, что произошло с ней в плену. — Раздробить их молотком, чтобы они никогда не зажили.       А ещё он заставил глянуть в глаза правде, которую она наивно не хотела замечать, когда причин принять её было до одури много: тогда Каз бы бросил её на произвол судьбы. В лучшем случае добил бы, чтобы не мучилась долго.       Каз молчал, и от его молчания хотелось горько, на грани отчаяния усмехнуться. Наверняка его трясло от осознания, что он едва не утерял столь дорогую и ценную инвестицию. В своё время она здорово ударила по карманам банды и кое-как оправдала потери талантом выведывать информацию так, чтобы оставаться неприметной до последнего слова. Сломай ей Ван Эк ноги, преврати он их в крошево из костяной пыли, чтобы её больше никто не смог собрать воедино, и Каз будет до смешного — не для неё, конечно — уязвим.       — Если ты не готова к работе… — протянул он глухо, и в знакомом скрежете неожиданно затесалось нечто подозрительно напоминающее растерянность.       — Я готова к работе, — упрямо и раздражённо перебила его Инеж, всё ещё стоя к нему спиной.       Она потянула себя за рукав на левом предплечье, том самом, где когда-то уродливо высекалась татуировка павлиньего пера.       Ван Эк разрушил её дважды: он не только безжалостно ткнул её носом в правду о сущности Каза, а ещё и заставил вспомнить, каково быть замкнутой в четырёх стенах, каково быть безвольной. Что-то узнаваемое, до скрежета, до ненависти, зудящей под кожей, потому что на корабле работорговцев и в комнате «Зверинца» ощущения были практически те же.       Инеж вдруг захотелось обхватить себя руками за плечи, словно в попытках согреться, и в какой-то миг ей стало так тоскливо, так холодно.       Так больно.       — Я уничтожу Ван Эка, — тихо обратился к ней Каз, и она уловила стук трости о каменную землю Чёрной Вуали. Кажется, он сделал шаг в её сторону. — Я нанесу ему рану, которую нельзя зашить, после которой нельзя оправиться. Ту, которая не затягивается.       — Ту, что пережил ты? — на этот раз Инеж не смогла сдержать безрадостной усмешки.       — Да, — прозвучало обещанием.       Он даже не думал, не потратил ни секунды на раздумья.       С таким же успехом Каз мог придумать очередной план кровавого массакра. Для него это обещание ничего не стоило — всего-то ещё одна месть, ещё одно убийство, ещё одно напоминание всем и вся, что опаснее Грязных Рук в Керчии никого не существовало.       Инеж нервно втянула воздух в лёгкие. Откуда это чувство, будто она задыхалась?       — Я не знала, придёшь ли ты, — обрели свободу те слова, которые до этого она обещала себе не произносить. Инеж никогда не поймёт, что стало причиной нарушить это обещание, да и, если так глянуть, то какая разница?       — Мы — твоя команда, Инеж. Мы не бросаем своих на милость подонков.       Не выдержав, она обернулась к нему, впилась взглядом, пылающим кипучей злобой. На всех: на Ван Эка, который отобрал последнюю частичку её веры, на Каза, который не оставил на её предплечье метку Отбросов, чтобы взамен пометить в ином месте, где-то глубже, где-то, где она оказалась абсолютно беззащитна.       На весь мир, который так поступал с ней.       — Он собирался сломать мне ноги!       Она высоко задрала подбородок, надеясь, что Каз не услышал предательскую дрожь в её крике. Это, помнится, первый раз, когда Инеж повысила на него голос.       Образ молота, отодвинувшегося в сторону за секунду до того, как её лодыжка превратилась бы в багровое месиво, снова восстал из памяти. Не вина Каза, что её поймали, не он виноват, что она могла быть искалечена без возможности вновь пройтись по земле, но что-то твердило в Инеж: он должен, он обязан ответить перед ней за всё, что она пережила.       И момента более подходящего уже не будет.       — Ты бы пришел за мной в этом случае, Каз? — задала она вопрос, ответ на который уже заведомо знала. — Если бы я не могла подниматься по стене и ходить по канату? Если бы я не была больше Призраком?       Пусть скажет прямо. Пусть скажет сейчас, не утаивая ничего.       Каз не станет ей врать, Инеж знала это. Когда надо показать себя, он как никогда честен, и этой честностью он мог убивать не хуже, чем ножами и пистолетами.       Её, по крайней мере. И этого достаточно.       Пусть скажет, что бросил бы её в таком случае, пусть скажет это не увиливая. Пусть признается, что в ней больше не было бы смысла, что он бы скорее отдал её останки на корм морским тварям или и вовсе не тратил на неё своё драгоценное время. Пусть опишет в бурных красках, что она была бы ему не нужна и в лучшем случае он проявил бы милосердие, добив, чтобы она не страдала от боли.       Пусть разочарует её сильнее. Может, Инеж повезёт, и вся эта вуаль, взрастившая к нему чувства, рассеется, позволит увидеть всё в том свете, в каком реалия ей и открывалась. Может, тогда ей больше не будет так больно.       Каз смотрел на неё, не отрываясь. Смотрел, будто выискивал в ней что-то, будто её словам удалось задеть его.       — Я бы пришел за тобой, — неожиданно проронил он.       Инеж насторожилась, и гнев поспешил поутихнуть, уступить место чему-то иному. Чему-то, что она так норовила отогнать, но что всё равно находило в её нутре пристанище.       Нет, она ждала не этого. Чего угодно, но не этого.       — Я бы пришел за тобой, — чуть увереннее повторил в немоту беспокойной ночи Каз, словив её настороженный взгляд, и отчаянный выдох, вырвавшийся из его бледных губ, заструился белёсой дымкой по холодному воздуху, — а если бы не смог идти, то приполз бы, и какими бы сломанными мы ни были, мы бы пробили себе путь на свободу вместе — с острыми кинжалами и раскаленными пистолетами. Потому что так мы и поступаем. Мы никогда не перестаем бороться.       Поднялся ветер. Тихо зашептали ветви ивы, как будто сплетничали об увиденном.       Инеж была крайне осторожна с чувствами (уже допустила слишком близко одного шеврати), не спешила ни злиться, ни надеяться. В Кеттердаме иначе нельзя. С Казом — тоже, даже ему самому. Да и если закрыть глаза на неё, то верил ли этот мальчишка своим словам? Верил ли тому, что говорил?       «Не думай», — велел некий голос.       И впрямь, лучше не думать. Сейчас есть вещи поважнее их, важнее суматохи, что происходила между ней и Казом. Как минимум то, что им надо пережить город, открывший на них охоту.       Инеж сдержанно кивнула, слегка опустив подбородок. Не произнеся ничего, она медленным ходом прошла в сторону гробницы, разобрав в шаткой тишине шаги шедшего за ней Каза. Ивы, оставшиеся позади, охранявшие могилы, продолжали бормотать нечто неясное, даже когда принялись мелькать за их спинами нечёткими силуэтами.       Это первый раз, когда Каз сказал ей нечто настолько откровенное. Настолько искреннее. Настолько, что напоминало бы, что он человек, потому что порой и она в этом сомневалась.       И больше всего Инеж досаждало то, что он вселил в неё угасшую надежду, которую она сама пыталась потушить.

* * *

      Инеж не заметила, как золотой рассвет перекрасило в аквамарин, как не заметила и то, что совсем скоро его укрыло ультрамариновое звёздное полотно. Да и оно вскоре сменилось на бледный гренадин, выступивший утренним заревом, которое она удивительным образом застала: проведя пару недель в особняке Уайлена, Инеж привыкла спать столько, сколько ей хотелось, и она успела позабыть, как выглядели сизые сумерки с рыже-красными восходами.       Увидев родителей впервые за три года, она перестала ощущать время и забыла обо всём на свете. Ей столько всего надо было рассказать им, столько раз собраться с мыслями, в стольких страхах и грехах признаться, что и целого дня мало. Оставалось только благодарить Уайлена и Джеспера за то, что они учтиво скрылись на пару часов и позволили ей поговорить с отцом и матерью наедине.       Вот только был кое-кто ещё, кто-то, кого Инеж не поблагодарила. Не успела. Они так и разошлись на омытом солнечной желтизной причале и не виделись почти два дня.       Думать о нём она перестала, когда услышала стук в дверь.       — Открыто, — отозвалась Инеж, поздно подумав о том, кто это наведался к ней в такую рань. Возможно, мама, возможно, кто-то из слуг.       Но каково было её потрясение, когда незваным гостем оказался Каз.       Он зашёл неловко, нечитаемо взирая на неё, а после, словно выйдя из наваждения, опустил глаза и закрыл за собой дверь. И так и застыл, не произнеся ничего, кроме кинутого опрометью «доброе утро».       Инеж недоуменно изогнула бровь.       — С каких пор Грязные Руки стучится в дверь? — попыталась она сострить, чтобы развеять осевшую в спальне неловкость. Раньше, помнится, Каз никогда не утруждался, чтобы заявить о своём приходе, и всегда бесцеремонно открывал дверь — ещё один воспитательный метод для особо сонливых Отбросов.       Каз дёрнул плечом, не улыбнувшись, но, по крайней мере, посмотрев на неё.       — Вдруг твои родители тоже были бы тут? — логично заключил он.       И снова молчание, осевшее на каждом вдохе, на каждом выдохе.       Соскользнув с кровати на пол, Инеж тут же замерла, не зная, какие действия предпринять дальше. Подойти к нему ближе? Спросить, как его нога? Попытаться снова взять его за руку, как тогда, на эллинге? Она всё ещё помнила, какими тёплыми были дрожащие пальцы Каза, как бережно они касались её, но этот момент прервала встреча с родителями и последовавшие за тем дни, которые они провели порознь.       Так много непониманий, так много недосказанностей, много вопросов, ответы на которые никто из них не сможет дать.       Сейчас, стоя напротив него, всего в паре шагов, Инеж понимала лишь одно: ей не хватало его. Едва ли двое суток прошло, как они не виделись, а она начала скучать.       — Как ты? — спросил Каз в ту же секунду, как она разомкнула губы, чтобы нарушить тишину.       — Я? — растерялась Инеж, за что и побранила себя. Это же она встретила родню после трёх лет разлуки, она рассказала им о своих похождениях, она пережила за последний месяц больше, чем за всю жизнь. — Я… нормально, спасибо. Даже больше, чем нормально, — поспешила она исправиться, — я давно не чувствовала себя такой счастливой.       Каз ровно кивнул, издав нечто отдалённо напоминающее сиплое «мхм».       Луч солнца упал на его лицо, на глаза, окрасив мглу радужек в цвет крепкого чёрного чая. Как тогда, на заброшенном складе, когда она смотрела на него исподтишка, когда думала, что отдала бы всё, лишь бы никогда ничего к нему не испытывать.       Теперь ощущения совсем иные, пусть былая настороженность и не померкла, не отпустила её.       — Каз, я… — наконец снова начала Инеж, сделав неровный шаг в его сторону и уловив момент, когда он дёрнулся от звука своего имени. — Я так и не поблагодарила тебя. Так и не успела сказать спасибо за всё, что ты сделал.       А сделал он много. Так много, что ей не хватало слов, чтобы выразить всю ту благодарность.       Но почему тогда Каз так помрачнел, получив её долгожданную признательность? Почему в его глазах осела пелена смуты, какой она никогда ещё в них не видела?       — Не благодари, — голос его ровный, но за ним что-то дрогнуло.       — Но я хочу, — возразила Инеж, удивлённая ответом. — И мама с папой хотят. Если бы не ты, я бы… я…       Она не смогла закончить мысль, не смогла договорить.       Если бы не Каз, она бы так и не вышла на свободу. Если бы не Каз, она бы не увидела солнце и небо, не исполосованные холодной сталью решёток. Если бы не он, однажды её бы добили в той огромной постели, не оставили от неё ничего, кроме оболочки.       И после этого он смел утверждать, что ей не стоило благодарить его?       — И им тоже скажи, что не стоит, — мрачно прервал Каз её лепет. — Ты не рассказала им про контракт? Не рассказала про то, что тебе пришлось делать после ухода из «Зверинца»? А про Ледовый Двор? Про него ты умолчала?       — Я рассказала им всё, — твёрдо запротестовала Инеж, покачав головой. — Всю правду.       — Всю? — нарочито равнодушно уточнил он, шагнув в сторону, точно с большим интересом мерил шагами комнату. — И они правда благодарны за то, что я рисковал тобой? За то, что заставил убивать, воровать, шантажировать и идти в такие дебри, из которых далеко не каждый может выбраться живым?       — За то, что ты вернул меня, — мягко поправила она его, разбитая от осознания, что Каз так низвергал свои поступки. Никто другой не помог бы ей, никто из орущих о пристойности и доброте не стал бы и смотреть в её сторону, и только опаснейший головорез Бочки не просто вытащил её из рабства, а ещё и вернул родителям тогда, когда мог отпустить на все четыре стороны. — За то, что ты обратился к Ланцову с просьбой доставить их в Кеттердам, чтобы встретиться со мной.       Инеж смотрела ему в спину, на слегка ссутуленные плечи. Это так привычно — подспудно глядеть на Каза, чертить взглядом резкие линии его худощавого тела, запечатывать в памяти черты его лица, когда он не заставал её за слежкой.       Что-то в ней больно сжалось.       У этого невежды превосходный талант причинять ей боль, но теперь она другая, не та, к которой она привыкла, которой он сёк её наотмашь до этого.       — Пожалуйста, Каз, — взмолилась Инеж, всё ещё удерживая расстояние между ними, — ты не представляешь, как много сделал для нас. Для меня. Даже выкупленный контракт, как бы ты ни называл его сделкой, а не спасением — для меня это значило всё. Не относись к этому как к какой-то мелочи: это всё равно, что ты назовёшь мелочью меня.       Причина далеко не в этом, и Каз, как человек умный, давно должен догадаться, но если и нет — пусть то останется её тайной.       Он раздражённо выдохнул, оперевшись одной рукой на подоконник, и проследил за тем, как один шаловливый лучик скользнул по пробуждающимся улицам утреннего Кеттердама.       — Я надеялся, что ты сможешь уйти, когда решишь, — отозвался он буднично. — Без долгов и без кандалов.       Инеж сглотнула. На ней не висело больше никаких долгов, а незримые кандалы обязательства перед Хаскелем Каз сорвал с неё, когда вложил деньги из собственной заначки, чтобы выплатить её же контракт.       А что же с ним? Кто сорвёт цепи с рук мальчика, который при ней так грезил выставлять себя бездушным ко всему житейскому мужчиной?       «Я должна», — глухо перестукнуло в груди.       Нет, не должна. Это не обязательство, не задолженность.       Она не должна, она хотела. Это её желание — увидеть Каза свободным, увидеть в его прояснившемся взгляде осознание того, что свобода ощущалась совсем по-другому.       А ещё она хотела снова дотронуться до него, до его руки, но это они оставят на потом.       — Хочешь, после десяти я приду в Клёпку? — миролюбиво предложила Инеж, взирая на то, как играла переливчатая медовая пыль на чёрных волосах Каза.       — Нет, — неожиданно ответил он отказом.       — Тогда чего ты хочешь? — без намёка на обиду, с прежним добродушием поинтересовалась она.       Инеж ждала от него старый, до боли знакомый ответ: «умереть под весом собственного золота». Совсем как на «Феролинде», как до того, как её жизнь в тысячный раз раздробило на до и после.       Она, по правде, и не обидится вовсе, не расстроится, не разозлится. Напротив, тихо засмеётся, растрогается, впервые ощутит умиление оттого, что Каз Бреккер, баловень судьбы и главный ублюдок Бочки, неисправим. Потому что она знала: это ложь, и даже в его огрубевшем сердце найдётся нечто прозаическое и человеческое.       — Просто… живи, Инеж, — попросил он, повернувшись и хромой поступью двинувшись к выходу. — Это всё, чего я хотел.       Всё невесомое веселье померкло, и Инеж не сразу осознала, что её дыхание сбилось.       Просто живи. Самая неожиданная и искренняя просьба от человека, привыкшего прятать всё под плотными слоями логики и боли.       Каз приподнял ладонь и скользнул пальцами по своим волосам, как всегда идеально зачесанными назад, и тихомолком усмехнулся.       — И возвращайся… иногда. Если захочешь, конечно, — последнее он добавил поспешно, будто в последний миг отдёрнув себя, не позволив принуждать её к чему-то, чего она не хотела.       Что-то в ней, замерев, тут же содрогнулось. Следом — потеплело, словно весна восседала в самом естестве, раскрывалась с первым вырвавшимся из-под снега цветком, и Инеж проводила его удаляющуюся фигуру с той нежностью, которую ни разу себе не разрешала по отношению к Казу.       Когда-то он, не дав ей ничего взамен, умолял бросить всё и остаться с ним. Теперь, дав ей так много, подарив едва ли не весь мир, Каз просил хотя бы возвращаться время от времени.       Инеж клялась себе, что нельзя верить никому в Бочке. Казу — тоже (он и сам, услышав её мысли, поддакнул бы).       Но эти слова она обязательно вырежет на сердце, на каждом ребре.       — Мама с папой хотели пообщаться с тобой, — оповестила Инеж, улыбнувшись краешком рта и ни на что толком не уповая. — Сказать им, что ты будешь занят?       Каз качнул головой, и с такого ракурса она отчётливо разглядела, как его губы дёрнулись в слабом намёке на улыбку.       — Я приду в двенадцать, — пообещал он.       И Инеж поверила. Иначе и быть не могло.

* * *

      Каз никогда не говорил прямо, что любит её, да и ей эти слова были не нужны. Уже наслушалась их: сначала от желторотых сулийских юношей, которые хотели привлечь её внимание к себе, а после от клиентов «Зверинца», когда те велели сыграть роль любимой жены (скорее всего, по их вине и потерялась ценность слова).       Но всё же и она, должно быть, любила Каза до изнеможения, раз закрывала глаза на добрую часть его проделок.       Как, к примеру, то, что он выкинул сегодня.       — Инеж! Ты куда делась?!       — Она только что тут была!       Зарытая в листву и разноцветье лепестков Инеж хмуро смотрела перед собой. Если ещё точнее, то на виновника этой нелепой комедии.       — Тш-ш-ш, — прошипел лежавший напротив неё Каз, прижав палец к своим губам.       — Ну и что, по-твоему, ты вытворя…       — Тш-ш-ш, — снова прошипел Каз, теперь прижимая палец к её губам.       Инеж чуть было не разразилась возмущённым «ну и какого ты меня затыкаешь?». Мешал этому палец Каза, который так и тянуло укусить, чтобы этому невежде неповадно было так себя вести.       А начиналось всё так невинно: недавно керчийские селекционеры провели эксперимент над Цонневельдом, знаменитым полем тюльпанов на окраине Кеттердама. Что бы они ни сделали и какие бы аферы ни провели в своих лабораториях, а цветы стали ещё выше, и если же юным дамам тюльпаны доходили до талии, то дети зачастую терялись в этом пёстром мареве.       Предложение пойти посмотреть поступило от Джеспера и Уайлена, и если же Инеж сразу согласилась, то Каз горделиво отказался от приглашения… чтобы потом явиться и украсть её прямо во время прогулки.       — Ты же знаешь, что найти Призрака невозможно. Если она скрылась, то её уже не найти.       — Она бы не стала прятаться, купчик. Скорее всего, кто-то напал, пока мы не видели.       — Я больше поверю, что её украл Каз.       Инеж еле удержалась от соблазна крикнуть: «так и есть!»       — Я тебя прибью, — шёпотом поклялась она, сердито смотря на Каза.       — Ну попробуй, — с долей злорадства подначивал он, ухмыльнувшись.       — Что всё это значит? — буркнула Инеж на манер недовольной жизнью старухи.       — Если я скажу, что соскучился, ты поверишь?       Прозвучало с издёвкой, но она знала, что сарказмом Каз пытался завуалировать правду. Значит, и впрямь скучал, но это не отменяло того факта, что они пусть и не в самой, но всё же в глупой ситуации.       Потому что Джеспер продолжал её искать, а Уайлен и не догадывался, что в шутливой теории «её украл Каз» таилась истина.       — Тебе же предложили пойти с нами, — напомнила Инеж, стряхнув павшую на волосы мелкую листву.       — Мне не интересно делить сцену, особенно с клоунами, — с липовым равнодушием отсёк Каз. — Иногда выгоднее украсть актрису, чем смотреть спектакль.       — Тс! Ты это слышал?       Голос принадлежал Джесперу, рыскающему в её поисках.       Уличив риск быть найденной в тюльпановой охапке с Казом, Инеж на уровне рефлекса прижала ладонь ко рту своего нерадивого похитителя. Тут же и осеклась, вспомнила, и воспоминание пришло к ней одновременно с секундным ужасом, разверзшимся в его мутно-чёрных глазах.       Слегка отодвинув, она шепнула тихо-виноватое «прости» — такое тихое, что будто простое шевеление губ, не звук никакой.       — Нет, не слышал, — донёсся задумчивый голос Уайлена.       Каз словно и не слышал его.       Одичавший и испуганный, взгляд приобрёл былое спокойствие, и теперь он лишь молчаливо разглядывал её, как делал это и раньше. Прошло два года с того дня, как Инеж пообещала возвращаться, два года с той поры, как они боролись с его неприязнью к прикосновениям, и отныне Каз практически без проблем выдерживал предвиденные касания.       Он подался чуть ближе, чтобы прижаться губами к внутренней стороне её ладони, и от неожиданности произошедшего Инеж враз передёрнулась.       — Всё хорошо, — шёпотом заверил Каз, и вся атмосфера шутливости иссякла. — Со мной всё хорошо.       «Слава Святым», — с облегчением вознесла она в небеса благодарности.       Инеж не знала, что сказать. Слова казались неуместными, громоздкими рядом с этой тишиной, в которой бессильно билось его хриплое, открытое «всё хорошо». Она поёрзала на тёплой земле, наблюдая за тем, как медленно плясали тонконогие тени листьев и тюльпанов на бледном лице Каза, и всё не спешила нарушить их общее безмолвие.       — Зачем это всё? — сорвалось с неё, когда Инеж устала молчать.       Каз испустил выдох, заглушённый говором блуждающих неподалёку Джеспера и Уайлена, и выдох этот запечатлелся раскалённым жаром на её смуглой коже.       Она не помнила, когда в последний раз видела его таким обречённым.       — Хотел увидеться с тобой, — признался Каз, прижавшись лицом к её ладони.       — Ты меня украл, — напомнила Инеж немного елейно, расплывшись в насилу заметной полуулыбке и желая, чтобы её полушутливый тон хоть немного развеял заполнившую его горечь.       — Ты слишком ценная для того, чтобы я просто стоял и молча смотрел. Даже если тебе кажется, что я украл тебя.       Она затаила дыхание, завороженная услышанным, его короткой, но столь животрепещущей речью.       Каз был крайне скуп на сентиментальность, — она на деле их и не требовала, не просила — но когда душа его смягчалась, когда вальяжно струилось по ней нечто человечное, он, сам того не желая, не понимая при всей своей гениальности, покорял её. Он заставлял её забыть обо всём, кроме веры в него, веры в то, что он вовсе не такой пропащий, каким казался ещё два года назад.       Каким-то неведомым чутьём Инеж знала: она для Каза гораздо больше, чем сама позволяла себя увидеть.       Где-то поодаль о чём-то вещал Джеспер, но она и не вслушивалась. Инеж подвинулась ближе, в упор взирая на Каза, улавливая каждое, даже самое неприметное изменение в его лице, что-то, что могло бы намекнуть, что ему некомфортна их близость. Этого так и не произошло: он принял её едва ли не со священным трепетом, едва ли не с почтением, которые выдавали его очарованно сверкающие опаловые глаза.       Инеж знала: она любила его. Любила, до сих пор не произнося этого слова, любила, ещё не понимая того. Любила потому, что иначе не могла, потому что не могла запретить себе, хотя понимала: нельзя, нельзя.       — Я сделаю кое-что, — проговорила Инеж, — и если почувствуешь, что что-то не так, ты меня остановишь. Хорошо?       Каз не раздумывал ни секунды, а она и предположить не могла, насколько он ей доверял, раз ему хватило смелости кивнуть без задней мысли.       Инеж подалась вперёд, к нему. Она была нежна и нетороплива, когда поцеловала его, когда губ коснулось обескураженное глухое «ох» Каза, который, впрочем, скоро отошёл от изумления и ответил на её порыв. За всё это время Инеж целовала его лишь раз, и то в висок, и то он вряд ли это запомнил, пытаясь заснуть через боль от ножевого ранения. Теперь, целуя его по-другому, совсем по-взрослому, она чувствовала, как мир — снова — менялся.       «Пожалуйста, Каз», — эгоистично взмолилась она в уме.       «Пожалуйста, выдержи».       «Пожалуйста, не забирай себя у меня».       Он не забрал. Не смог (или не захотел — неважно).       Они целовались медленно, невинно. С подачи Инеж: от поцелуев её не воротило, разум не вспоминал о блудливых пальцах чужаков, но сознание Каза могло без проблем отправиться в нокаут. Он, однако, выстоял, и вот-вот всё стало более напористым, более решительным и смелым, но ни в коем случае не требовательным.       Пальцы искусного взломщика улеглись ей на плечи, а в следующий миг он сгрёб её, точно хотел втиснуть себе под рёбра, да так быстро, что Инеж не уличила, как и когда оказалась над ним.       — Призра-а-а-ак! — своевременно голосил ходивший по полю Джеспер.       — Ты в порядке? — вполголоса проскрежетал Каз ей в губы.       Она неровно дёрнула головой в знак согласия, порой недоумевая: они оба были слишком травмированы для спонтанного тактильного контакта или подобных проявлений нежности, но каким-то чудом — или изощрённой волей Святых — выбрали друг друга из всех людей. Другого Инеж бы всё равно не пожелала.       Каз подался к ней, продолжая прерванное. Утягивая её в себя. Поглощая её разум и душу, не оставляя места ни для чего больше.       Благоухающие ароматами тюльпаны над головой, ищущий её Джеспер — всё стало таким неважным, таким эфемерным.       Руки лежавшего под ней Каза обвили её плечи. Ладонь Инеж в то же время потянулась, чтобы погрузиться в его волосы, спутать их ещё сильнее.       И всё было так прекрасно, так правильно… пока над ними не раздвинули заросли.       Дёрнувшись и выйдя из сладкозвучных грёз, Инеж с лихорадочной скоростью вскинула голову к нашедшему их Уайлену. Тот в первую секунду выглядел довольным тем, что нашёл её, и явно хотел уже позвать Джеспера, но поняв, что наткнулся на сцену, в которую зрителей не приглашали, застыл над ними с выпученными глазами.       Поле в тотчас обхватило безмолвие, рушимое свистом ветра.       — … — только и вырвалось у молчаливой троицы.       Пискнув от неудобства, Инеж поспешила спрятать лицо в груди Каза, но перед этим чётко увидела, как её похититель не двусмысленно провёл пальцем по своему горлу, как бы намекая Уайлену, что случится, если он их выдаст.       Намёка лучше и быть не могло.       — Э-э-э… их тут нет! — жеманно заголосил Уайлен, отпустив раздвинутые тюльпаны и устремившись обратно.       — «Их»? — с оттенком подозрения уточнил Джеспер.       — Ну, то есть, её! Её тут нет. Инеж нет.       — Хм…       — Да не волнуйся ты так, Джес. Пойдём лучше, тут где-то вафли продают.       Только их голоса стали совсем неслышны, Инеж слегка приподняла лицо, нечаянно задев кончиком носа линию скулы Каза. Он мелко дрогнул, и ладонь на её плече тоже шелохнулась, но больше он не выказал, что их близость могла отозваться дискомфортом.       Инеж посмотрела на него. Он был взъерошен, напоминающим пучок асфоделя, разве что беспорядочно-красным.       — Скажи сразу, сколько ещё я буду в таких ситуациях? — скептично обратилась она к нему, приподнявшись на локтях, хотя хотелось вновь улечься на Каза, точно устав после его проделки.       Он усмехнулся, протянув ладонь, чтобы стряхнуть лепесток тюльпана с её косы.       — Пока не привыкнешь или пока я не научусь воровать тебя тише.       И посмотрел на неё так по-летнему тепло, так мягко, что Инеж почудилось, будто она по-настоящему никогда и не видела его глаз.

* * *

      В Бочке тела не считались чем-то сакральным — это она хорошо запомнила. Помнила даже с последовавшим пониманием: пока прогнившие моралисты по ту сторону моста Гудмедбридж пошло звали её «рысью», торопливо и грубо срывая с юного тела шёлк, головорез с навечно окровавленными руками благоговейно шептал её имя.       Когда они попытались в самый первый раз, то… то это была катастрофа.       — Ничего такого не случилось… — в пустоту вымолвила Инеж, держась за забившееся в агонии сердце. — Всё в порядке. Это… это просто защитная реакция. Как во время драки. Как… как…       — Инеж, — тихо прервал её лежавший рядом Каз, утешающе поглаживая по разметавшимся волосам.       Он понимал, что ничего из сказанного не было правдой. Проблема в том, что она сама этого не понимала (или же упёрто отказывалась понимать).       Из одежды на ней ничего, кроме одеяла, кое-как прикрывающего наготу. Каз же, устроившийся на своей половине кровати, успел тактично накинуть на себя пожитки, и теперь лежал напротив полностью одетым.       Он попросил оставаться с ним, не уходить, как она в своё время делала это с клиентами. Не удаляться сознанием в никуда, не ставить его на тот же пьедестал, что и мужчин, которые прикасались к ней против её воли. Инеж не стала лукавить с ним, осталась, но это и обернулось катастрофой: едва ощутив его внутри, едва знакомая теснота вернулась спустя годы, как она задрожала под натугой воспоминаний и попыталась оттолкнуть Каза.       Утихомирив гул за рёбрами, Инеж плотнее укуталась в одеяло. Немного повернувшись, она обхватила руку Каза, ерошившую ей пряди, и прижалась к ней.       — Говори со мной, — пролепетала она, стискивая его ладонь в неплотный кулачок, целуя в твёрдую костяшку. Ей помнилось: Каз хотел уйти, уличив её панику, подумав, что его присутствие могло усугубить положение, но Инеж принялась судорожно просить не оставлять её. Он мог как сокрушить, так и стать спасением, кем-то, кто удержит её на плаву и не даст утонуть в этом океане отчаяния. — Говори, Каз. Мне… я отвлекусь от мыслей и мы сможем… тогда мы сможем…       — Нет, — не присуще ему мягко пресёк он её попытку закончить, и обхваченная ею ладонь простерлась к ней, чтобы ласково погладить по щеке. — Сегодня никаких «мы сможем». Завтра тоже, скорее всего.       — Каз, я справлюсь, — заверила его Инеж, пусть она насилу верила сама себе. — Со мной всё будет хорошо. Я справлюсь. Не в этот раз, так в следующий. Не в следующий, так…       — Ты можешь страдать столько, сколько хочешь, — чуть жёстче, чем ожидалось, отрезал Каз. — Можешь терпеть боль хоть месяцами, хоть годами, Инеж, но я не смогу смотреть на это и половину того времени, которое ты будешь всё это переносить.       Она поёжилась как от холода, чувствуя себя так, будто иначе распадётся на куски.       Она до ужаса беспомощна. Не перед чужими мужчинами даже, не перед работорговцами, не перед своим мужем, а перед собой и своим прошлым.       Схватка неравная, и Каз, чувствуя это, разумно тащил её с поля непочатой брани.       — Всё равно говори со мной, — попросила Инеж, не переставая держать его руку в своей. — Говори, чтобы я не думала о… о…       Она не закончила мысль, да и того не требовалось: Каз и так знал, о чём она не хотела думать.       — У тебя спина хрустнула, когда мы легли, — серьёзно произнёс он. — Тебе надо с этим что-то делать, иначе за шпионажем тебя будут по хрусту ловить.       Инеж помрачнела. Как назло, разум воспринял эту шутку не как шутку вовсе, а вместо этого подкинул ей отвратительное напоминание о том, как хрустели колени и спины приходивших к ней стариков.       — Каз.       — И ещё надо купить хлеб, только не тот, который ты покупаешь. Ненавижу семечки в тесте.       — Каз.       Догадавшись, что его слова не возымели нужного эффекта, он разделил её омрачение. После, проведя большим пальцем по её щеке, погладив кожу, понуро вздохнул, и в выцветшем взоре заплескалась безысходность.       — Я когда-нибудь рассказывал тебе, что это я виноват в том, что Ван Эк украл тебя в тот день на Вельгеллюке?       Инеж перестала дрожать.       «Что?»       Она смотрела на Каза, всё ожидая уловить в нём хоть один намёк на то, что он всё выдумал, лишь бы отвадить её от воспоминаний о «Зверинце». Не найдя, опешила, внутренне напряглась, не зная, как трактовать его слова, как реагировать на такую правду.       — Ты никогда не думала, — продолжил он, сглотнув ком в горле, — почему он сначала приказал убить всех, кто там был, а через пару секунд сказал убить всех, а тебя забрать?       — Нет, — созналась Инеж. Она и правда не думала, не было времени: сначала ей пришлось думать, как выбраться из плена, позже — пытаться забыть о том, как ей чуть не раздробили кости ног.       — Я допустил ошибку, услышав, что он хотел избавиться от всех. Я выдал Ван Эку свою самую большую слабость.       — Каз… — протянула она, смутно понимая, о чём он говорил.       — Я посмотрел на тебя. Сразу же, — вырвалось с Каза то, что он скрывал от неё девять лет, что всё не мог рассказать. — Моя слабость в том, что я не смог бы смотреть на то, как тебе вредят, даже если ты сама вредишь себе, и у меня не вышло скрыть этого перед ним. Когда тебе причиняли боль, я не мог смотреть в другую сторону. И поэтому взяли тебя вместо всех остальных. Поэтому в тот день ты попала в плен.       Она замерла, слушая его, слушая правду, о которой ни разу и не подозревала.       Быть слабостью Грязных Рук — это опасно, но Инеж носила это амплуа годами. Ей не привыкать к тому, что у её шеи постоянно чей-то метафоричный нож, который грозился вскрыть артерии, если она не будет осторожна.       — Каз, — она сжала его ладонь чуть сильнее, борясь с желанием прильнуть к нему. — Это не твоя вина.       — Я знал, что ты это скажешь, — Каз послал ей слабую улыбку, но в голосе всё равно сквозило нечто походившее на разочарование. Словно услышав её желание, он притянул её к себе, прижал бережно, аккуратно, так, чтобы между ними оставался слой одеяла. Это первый раз, что они возводили границы между собой, но не из-за его минувшей боязни прикосновений. — Просто это моя слабость. Моя единственная слабость. Когда что-то случается с тобой, я теряю контроль. Даже сейчас, когда я вижу тебя такой, когда я вижу, как ты заставляешь себя страдать, и когда думаю о том, как то же самое сделали с тобой другие. Ты как… трещина в моей броне.       Он не увидел, как она зажмурилась, прижимаясь к овражку между его плечом и шеей. Не увидел, как она попыталась прогнать непрошеные слёзы, как усмехнулась сквозь них, скрывая дрожь в надломленном голосе:       — Становишься сентиментальным, муж.       Над ухом прозвучал тихий, горький смешок.       — Старею, жёнушка.       Инеж обняла его за шею, ёжась, сжимаясь в позу эмбриона, чувствуя тепло от прикосновений Каза каждой клеточкой израненного тела. Она потянулась, чтобы сдуть огонёк, горевший в лампе, и погрузить их обоих во мрак.       И в этом было куда больше личного, больше интимного, чем в оголённой неукротимой спаянности.

* * *

      В двадцать семь её мир почти пошатнулся.       Когда о таком читаешь в книге, то хотелось растрогаться и сквозь слёзы верещать либо в страницы, либо в подушку. Когда такое происходило в жизни, то плакать хотелось совсем по другому поводу, а ещё хватать кое-как за воротник, трясти до ломоты в шее и разражаться громко-яростным «идиот, ты идиот!».       Инеж чуть не убили на одной вылазке. Потом в дело вмешался Каз, и тогда чуть не убили его.       — Ты! — взревела она, ворвавшись к нему в кабинет после того, как ей сообщили, что её муж в полном порядке. Зуба лишился, потому со рта кровоточит немного, но в сравнении с тем, как их ломали и скручивали до этого, потерянный зуб — это так, как царапинка.       Не успел Каз обернуться, как к его горлу приставили кинжал. Подобное в их семейной жизни вошло в привычку, но он всё равно того не ожидал, и потому от неожиданности отступил и больно припечатался затылком к стенке шкафа.       Рука Инеж, державшаяся за черенок Санкты-Алины, дрожала. Дрожала так же, как и она.       Она чуть не потеряла Каза, а ему хоть бы что!       — Тебя чуть не убили! — разъярённо напомнила Инеж.       — Как видишь, не убили, — сухо подметил Каз, опрометью слизав кончиком языка замелькавшую на губах капельку крови.       — Ты чуть не умер! — выпалила она, подумав, что всё-таки царапнет лезвием по его шее, если он ответит в духе «как видишь, не умер».       — Я делаю это последние несколько лет, если ты не заметила. Даже до того, как мы познакомились.       Это не то же самое. Раньше если Каз и рисковал жизнью, то это был целиком его просчёт, нелепое стечение обстоятельств и много-много прочего.       Сегодня его могло не стать из-за того, что он бросился спасать её.       Инеж знала, что угоди Каз в опасность, и она бы, не думая, кинулась к нему, прикрыла бы собой, словила пулю или нож, которые предназначались бы не ей. Выживи она, и Каз бы обрушил весь шквал злобы на неё, кричал бы так же, как она на него сейчас.       Но в их ситуации всё наоборот, потому прерогатива злиться полностью на ней.       — Ты можешь хоть раз подумать о себе? — на грани отчаяния осведомилась Инеж, опустив кинжал.       — Если тебе будет легче, представь, что я о себе и думаю: если с тобой что-то случится, мне станет слишком скучно и тоскливо жить, — остепенился Каз, проведя тыльной стороной ладони по рту.       Ей не легче. Ей совсем не легче.       Ей хотелось ударить его. Она уже и забыла это чувство.       — Ты меня злишь, — выдохнула Инеж, сжимая рукоять Санкты-Алины сильнее, чем нужно. — Слишком сильно!       — Я спас тебе жизнь, — взъелся отошедший в сторону Каз, задетый тем, что она так пренебрежительно отнеслась к его героическому рыцарскому спасению. — Почему ты не хочешь обратить своё внимание на этот нюанс?       — Потому что я не хочу, чтобы ты спасал мою жизнь, рискуя своей, — заявила она так, будто ей приходилось объяснять нечто элементарное.       — Ты же знаешь, что я не могу иначе!       Инеж встрепенулась, непонятливо посмотрев ему вслед.       Каз прервал свой ход, повернувшись к ней вполоборота, точно возмутившись её реакцией.       — Только не говори, что не знаешь, — с фальшивой острасткой вырвалось из него. — Я всегда буду пытаться быть в тени, чтобы не попасть под удар и пережить этот день, этот город, но если с тобой что-то случится, я выйду оттуда раньше, чем планировалось.       — Меня это и пугает, — процедила Инеж, смотревшая на него исподлобья.       Каз грустно улыбнулся ей.       — Но ты бы сделала то же самое для меня.       Инеж вздохнула, не осмелившись отрицать.       Она бы сделала то же самое. Она бы рискнула собой, оттолкнула его от опасности, чтобы оказаться на его месте, но никогда бы не позволила себе потерять Каза.       Это не оправдывало его, не заглушало её боль и страхи. Это просто… делало их равными.       — Каз, подумай хотя бы о банде, — только и сумела промолвить она, утеряв веру в то, что достучится до него, заставит почувствовать хотя бы часть того, через что пришлось пройти ей за последние пару часов.       Каз не ответил сразу, лишь медленно отвернул лицо, взирая на неприметную точку в пустоте. Возможно, в щербинку на полу, или мелкую пыль, осевшую местами. А, может, и на трость, которую он выронил от неожиданности её прихода и которую так и не поднял.       — Я долго бился за неё, — вспомнил Каз. Она помнила, она очень хорошо помнила: он рвал с себя по несколько шкур на живую, чтобы перехватить Отбросов из пьяно дрожавших рук Хаскеля. — Я приложил столько усилий, чтобы стать их боссом. Вытерпел столько ударов, столько поражений и оскорблений, чтобы выбраться из грязи, и даже почувствовал себя преданным в тот день, когда они избили меня в Клёпке и едва не встали на сторону Грошовых Львов. Я добился их преданности и веры, и положил ради этого почти всё, что у меня было.       Инеж кивнула, как бы говоря: «и ты рискуешь это потерять».       Ненадолго прервавшись и помолчав, Каз провёл ладонью по потёртой столешнице. Глаза его излучали задумчивость, но вместе с тем — твёрдую непоколебимую уверенность в сказанном.       — Но я готов отказаться от них, — продолжил он. — Если случится что-то, что будет угрожать тебе, твоей жизни, и если от этого будет зависеть твоё благополучие, я готов всё это отдать. Я готов встать на колени ради тебя.       На громком тягостном вздохе Инеж встрепенулась, пораженная услышанным. Каз же глядел на неё так, будто его задевало, что она о том ещё не догадалась.       Они столько лет вместе. Столько общей борьбы, столько страхов, разделённых надвое, и даже на пальцы за то время успели воздеть обручальные кольца. Каз ни разу не сказал, что любит её, он никогда не говорил ей того, что другие твердили до изнеможения, но было столько слов намного сильнее, намного яростнее бьющих хлыстом.       Столько слов, которые Инеж от него не ждала. Слов, что громче любого признания.       Тех, что напоминали, как сильно она сама любила его, как не хотела терять, как злилась, когда Каз столь пренебрежительно относился к своей жизни, не утруждая себя мыслью, что станет с ней без него.       Инеж просеменила к нему. Санкта-Алина выпала из пальцев, оставшись забыто валяться на полу.       Подойдя, прервав ход, уткнулась лбом ему в грудную клетку. Сердце Каза отозвалось быстро, как напоминание: он живой, а ей не стоило беспокоиться.       «Я тоже люблю тебя, шеврати», — тянуло ответить.       — Я всё ещё злюсь на тебя, — всхлипнула она ему в рубашку, чувствуя, как Каз обнимал её за плечи, притягивая к себе.       — Злись, — тепло ответил он, целуя её в макушку. — Злись, Инеж. Я не буду тебя останавливать.       Она ничего не сказала на эту колкость. Только зажмурилась, задрожав и дав новому всхлипу сорваться из немоты.

* * *

      Всё поменялось, когда им исполнился тридцать один год. Не то чтобы их жизнь кардинально изменилась от этого, но всё же это было… внезапно.       — Я люблю тебя, — между громкими вдохами-выдохами произнёс Каз то, чему до этой секунды не находилось места в их жизни, и поцеловал её ладонь, жадно, со спешкой, с тем немым почтением, с которым он относился к ней в минуты уединения.       Инеж дрогнула, впервые слыша те слова от него.       В следующее мгновение, не выдержав, рассмеялась, и прежде, чем ей бы предстало недоумение на лице Каза, она притянула его к себе, целуя в лоб, висок, щеку, нос, разыскивая бледные губы, которые она успела искусать в этой страсти.       — Я знаю, Каз. Я знаю, — произнесла Инеж, слишком счастливая, чтобы добавить что-то ещё.       — Пф, я ожидал другого ответа, — якобы недовольно и придирчиво выдал Каз.       — Какого? Что я тебя тоже люблю? — с поддельным любопытством уточнила Инеж, ловко перевернувшись, так, чтобы оказаться над распластанным на кровати супругом. — Я думала, ты и сам это знаешь.       — Ну… ладно, — как можно безразличнее изрёк он, возведя глаза к небу.       Была ли в том обида и каких бы размеров та ни оказалась, Инеж обратила её в ничто, наклонившись, чтобы поцеловать его снова.       — Я тоже тебя люблю, — заверила она, смотря на хаотичный восхитительный румянец, испещривший щёки её мужа. — Даже если ты иногда сводишь меня с ума, даже если иногда мне хочется тебя убить.       — Мм… — протянул Каз, скомкав уголок рта в улыбке и обняв её за талию. — И что же ты тогда нашла во мне такого?       — Всё, — уверенно отрезала Инеж, ткнув большим пальцем по его опухшим губам. — Абсолютно всё. Даже то, что иногда выводит из себя.       Она дёрнула за край одеяла, взмахнув им, и ткань пала на них, погружая во тьму.       Ночь обещала быть интересной.