Я всё себе прощаю и ухожу пить кофе

Запись № 1.

«Я отплачу за каждую свою ошибку,

Приму разумное решение и непременно отпущу,

Но сегодня, когда мне остаётся жить не больше суток,

Я предпочитаю позволить себе последнюю слабость.»

Что бы вы делали, зная, что не доживёте даже до следующего утра? Прочли бы давно заброшенную вами же книгу, которую всё время оставляли «на потом»? Купили бы товар, на который каждый раз смотрели в магазине, но продолжали жалеть денег на него, обещая однажды порадовать себя по значимому поводу? Обратили бы внимание на тот самый список фильмов, который «обязательно должен посмотреть каждый» по мнению человека, которого даже вживую не видели? Или, может, нашли бы в себе силы на утреннюю пробежку? Этот список можно продолжать вечно, но есть ли во всём этом смысл? Возможно, в вашей голове прозвучал совсем иной вариант событий — как вам хотелось бы провести остаток отведённого вам времени — но это всё не имеет смысла. Пока вы не столкнетесь с этой ситуацией лицом к лицу, вы не ответите правдиво. Ещё полгода назад Минхо тоже отнёсся к этому вопросу с философской точки зрения. В его голове проскакивали мысли: написать письмо близким людям, выйти на утреннюю пробежку и позволить себе ту несчастную булочку из круглосуточного магазина, которая всё время до этого казалась слишком дорогой и отвратительно калорийной. Однако сейчас, когда он столкнулся со всем наяву, ни одна из его мыслей не оказалась верной. Вместо утренней пробежки он сидит в своей машине с головной болью после бессонной ночи. Он не пишет никаких писем ни семье, ни друзьям; более того, даже не планирует. И даже в круглосуточном магазине, пока смерть дышит ему в спину, он продолжает придерживаться своих привычек: берёт воду и этот несчастный протеиновый батончик, от одной только мысли о котором ему уже тошно, ибо за всю жизнь эти подсчёты поперёк горла стоят. Но даже находясь в таком обречённом положении, кое в чём он оказался прав... Писать в этот день он планировал немало. Думая, что безопаснее будет находиться дома, он противоречит себе и сбивается со счёта, сколько раз оказывается не прав, окончательно забивая на систему, выстроенную его глупой версией полугодовой давности, потому что сидит вовсе не дома, а на одной из парковок рядом с круглосуточным магазином, где покупает самую дешёвую ручку и более-менее понравившийся блокнот. Кто‑то рядом, и это ощущение не даёт ему покоя. Он не один. Это ощущается не только как тревога от осознания, но и физически — в затылке. На него явно кто-то смотрит, специально мучая и выжидая момент, наслаждаясь душевными муками жертвы. Его убийца ещё не знает, что самый главный страх уже давно реализовался, так что, собрав все мысли в голове, Минхо открывает блокнот, щёлкает ручкой, переворачивает первую страницу и погружается в воспоминания, чтобы начать свой рассказ… 17 ноября 1997 год. Сеул. Национальный университет естественных наук. — Как я могу в середине учебного года взять нового ученика? — на лице у него холодная маска, тон сдержан и безэмоционален. Все, кто знает Минхо, уже привыкли к такому выражению лица. Каким бы ни был влиятельным человек, стоящий перед ним, его отношение никогда не определялось чужим статусом. Он не подстраивался под кого‑либо, а только говорил то, что думал. — К тому же я давно не беру учеников на индивидуальные занятия. — Но ты ведь когда-то этим занимался. — Мужчина перед ним не менее холоден. Он стоит в строгом костюме и самоуверенной ухмылкой на лице, будто это его кабинет, и словно это Минхо сейчас умоляет взять нового ученика, а не наоборот. Ранее они были друзьями — не просто знакомыми, а близкими. Судьба развела их по разным дорогам: Минхо ушёл в преподавание, а Чан — в коммерцию, и потому ни времени, ни общих тем у них не осталось. Если сожаления и возникали, с годами они притупились, и теперь обоим было всё равно на бывшего товарища. Тем не менее кое‑что их связывало: за Минхо остался долг, который он так и не вернул. Если тогда, оказавшись в тяжёлом положении, Бан искренне помог, то теперь, будучи взрослыми и знакомыми лишь отголосками прошлого, Минхо понимает: суровый мир предпринимательства за эти годы нисколько его не жалел, и предъявить претензии бывшему приятелю за прошлое не составляло никакого труда. — Это было в студенческие годы. — Срывается тяжёлый вздох, раздражение постепенно затмевает здравый смысл. — Сейчас я зарабатываю достаточно, чтобы не терпеть лишних нервов и пустой траты времени. — Ты, наверное, забыл… — на лице собеседника появляется презрительная улыбка. — Это не просто просьба, это моё требование. — Я не твой подчинённый, чтобы выполнять прихоти. Гнев накатывает с невероятной силой, но он старается держать себя в руках. Нельзя срываться в начале дня: иначе всё последующее время он не сможет прийти в себя. «Этот диалог стал началом чего-то нового, чего, возможно, можно было избежать. Я мог отказать, послать Чана куда подальше и выгнать из кабинета в тот день; мне просто стоило приложить чуть больше настойчивости и усилий. Но вместо этого я решил не тратить на него нервы и согласиться. Тогда я считал это своим долгом. Думаю никто не любит быть кому-то обязанным.» —Ладно, — Ли всё же сдался под напором Бана, опередив любое упоминание о прошлом со стороны некогда близкого человека. Не сказать, что Минхо был в восторге от этой затеи. Он с самого начала ощущал нехорошее предчувствие. Дело было не только в том, что Чан явился спустя столько лет, но и в том, что люди из прошлого редко приносят с собой что‑то хорошее, особенно такие, как Чан. Вообще просьба была довольно странной. Без лишних объяснений Чан сообщил лишь, что важны занятия с каким‑то молодым парнем. Любые вопросы о том, кто он и зачем это нужно, игнорировались; однако Минхо помнил, что вчера утром слышал от коллег: некоторым преподавателям тоже предложили взяться за нового ученика, причём за очень неплохую плату. Несмотря на это Минхо по‑прежнему считал ситуацию сомнительной. Неужели кому‑то так не терпится дождаться следующего года и поступить на очную форму обучения? А если нужны занятия у конкретных преподавателей — можно было бы выбрать заочную. В его мире всё было просто. Не то чтобы его особенно интересовала жизнь посторонних, но что‑то тут было не так — да и плата уж слишком щедра. Месячная выплата за это репетиторство соответствовала двум месяцам его обычной зарплаты, а он и так зарабатывал неплохо. Если бы у него был выбор, он бы непременно отказался, но, к сожалению, он не в том положении, чтобы выбирать. Поэтому смотря на мужчину, протягивающего руку с наигранной вежливостью, он через силу отвечал рукопожатием. — Я хочу вас познакомить. — Из мыслей его вырвалось очередное вмешательство Чана. Как же он раздражал. Казалось бы, они не виделись много лет, должно быть приятно увидеть старого знакомого, но явно не в их случае. Возможно, при любых других обстоятельствах Ли хотя бы сделал вид, что рад его видеть. — Что, прямо сейчас? — Раздражение сменилось удивлением. Увидев как Чан стремительно направляется к выходу, Ли неосознанно встал с места, отчего-то испытывая совершенно не присущее ему волнение. — Почему нет? — ухмылка на чужом лице ни на миг не уходила. Он явно делал все, чтобы вывести Минхо из себя. Ну, либо, просто сам Минхо так себе додумал. Дверь кабинета открывается, и Чан кого‑то подзывает. Молодой парень, на вид лет семнадцати, поджимает губы и неуверенно проходит внутрь кабинета. Минхо замечает, что Чан даже дверь ему закрыть не позволяет, делая всё за него, но никак не комментирует, только с интересом оглядывает молодого студента. — Здравствуйте, — произнёс он бархатным голосом, неловко, даже слегка испуганно. Минхо не выражал особых эмоций: он, как всегда, был холоден, и, возможно, именно это напугало нового знакомого. — Я — Хёнджин... — после представления юноша переводит взгляд на Чана. Тот выглядит строго; когда Хёнджин называет полное имя — Хван Хёнджин — Чан почему‑то одаривает его ещё более недовольным взглядом. — Приятно познакомиться, Хёнджин. Меня зовут Ли Минхо, и в ближайший год я буду преподавать тебе физику, — сдержанно и без капли эмоций произнёс мужчина уже давно заученную фразу, которую год за годом говорит новым студентам. Хёнджин лишь кивнул и продолжил нервно крутить кольцо на безымянном пальце. Внешне он выглядел сдержанно: ухоженный, с идеальной осанкой, которая выделяла его среди сверстников. Он чувствовал себя неуютно — то ли из‑за нового знакомства, то ли из‑за присутствия Чана, на которого постоянно поглядывал. Одежда была неброской: широкие джинсы и светлая рубашка, под которой виднелась облегающая футболка с логотипом «Versace». Это нисколько не удивляло: Хёнджин явно принадлежал к близкому окружению Чана и своим внешним видом давал понять о достатке выше среднего. Волосы у него были достаточно длинные — примерно до плеч, но сейчас собраны в хвост. Черты лица были резкими: худые, заметные скулы придавали ему несколько аскетичный облик. «Совсем его не зная, я не придал значения его испугу, подумав, что он просто нервничает. Но уже тогда в голове появилась мысль, что он боится. Боится не только меня, незнакомого человека, но и Чана. Возможно, его пугала сама ситуация, незнакомая обстановка, или же какая-то неясная мне угроза, источник которой я не мог определить. Его дрожащие руки, бегающий взгляд — все это говорило о сильном внутреннем напряжении, которое он тщетно пытался скрыть, и эта его реакция, хотя и казалась мне поначалу незначительной, почему-то зацепила меня, заставив пристальнее присмотреться к нему.» 17 ноября 1998 год, 04:12. Наши дни. Парковка рядом с круглосуточным. Мысли о прошлом отдаются головной болью. Дело было скорее в недосыпе, но сейчас это последнее, что волновало. Шея затекла, руки с непривычки написания прочертили хоть и небольшую, но для него уже приличную по размеру «сцену». Писателем он никогда становиться не хотел, да и эту затею забросил бы, весь день вместо этого предпочитая просидеть за научной книгой. Да, даже в последний день своей жизни он предпочел бы посвятить ее науке. Но сейчас он сидит в этом максимально глупом для последнего дня жизни месте и обещает себе реализовать сегодня хоть одну из задуманных ранее мыслей — дописать это не для себя, а для него. Это была его мечта. Он всегда носил с собой книги, потому что безумно любил и был восхищен писателями. Именно он делился тем, что всегда мечтал написать что-то свое или увидеть это что-то в исполнении Минхо, потому что словарный запас Ли всегда его удивлял и моментами даже вдохновлял. Минхо пообещал себе закончить это до того, как из его груди вырвется последний вдох и душа отправится куда-то в небытие. Но сейчас он хочет вернуться туда, где началась их история. Ему хочется в последний раз побывать во всех доступных ему на данный момент местах, где он может вспомнить. Вспомнить всё, даже если от этих воспоминаний становилось до безумия больно, а в груди что-то ломалось.