Огонёк

В комнате было холодно. Сандроне подтянула повыше сползшее одеяло и поджала пальцы ног, пытаясь согреться. Бледный лунный свет, проливавшийся сквозь грязное пыльное стекло, время от времени пропадал за тучами, а потом снова появлялся и бил прямо в глаза. Сандроне тихо зашипела и повернулась на другой бок под противный скрип кровати. Уснуть не давал какой-то звук на периферии сознания. Она то и дело погружалась в смутный, беспокойный сон под завывания ветра за окном, от которого скрипели деревья и дом, а потом снова открывала глаза в полутемной комнате, перечеркнутой длинной лунной полосой. Сандроне нащупала под тонкой подушкой твердый корешок книги, вздохнула и снова прикрыла глаза. Пулония охранял ее сон. На этот раз звук раздался отчетливо: чье-то тихое пение. Некоторые дети в приюте, пытаясь заснуть в холоде, под чужое дыхание и шум ветра, напевали что-то подобное: мотивы колыбельных, которыми убаюкивали их матери, бабушки и сестры. У Сандроне не было никого из них, и колыбельных ей никогда не пели. Поэтому, злобно выдохнув сквозь зубы, она откинула одеяло и спрыгнула с кровати на холодный пол. Половицы скрипнули, обожгли ноги даже через чулки, но Сандроне даже не поморщилась. Быстрым шагом она пересекла темную комнату, схватилась за дверную ручку и резко дернула на себя. В коридоре, прямо в пятне лунного света, стояла и тихо пела, сложив на груди ладони, девочка в длинной белой сорочке. Темные волосы укрывали плечи, спадали на лоб, странно серебрились, а потом вдруг переливались в какой-то необычный свекольно-малиновый – как воротник мундира Пулонии. Девочка стояла босиком, глядя куда-то ввысь, в треснувшее стрельчатое окно, несмотря на то, что глаза скрывала плотная белая повязка, напоминающая бинты или корпию. При виде этой картины Сандроне застыла, забыв даже, почему находится здесь, но ненадолго. – Ты время видела? Девочка медленно повернулась к ней, чуть поправив повязку, и Сандроне в тот же момент осознала, что смысла в ее словах было немного. – Что ты здесь делаешь?! – напустилась она на нее с новой силой. – Ты мне уже всю ночь спать мешаешь своими дурацкими песенками! На бледном – даже, наверное, слишком бледном лице по-прежнему играла слабая улыбка. Сандроне это взбесило еще больше, и она осмелилась повысить голос: – Слышишь, ты! А ну быстро иди обратно к себе, а не то я все расскажу воспитателям!!! Девочка молча стояла, повернув голову к ней. Неужели она не только слепая, но еще и глухая?! А потом опустила голову и тихо произнесла – голос у нее тихий и такой же мелодичный, как и пение: – В той комнате нет окна. – Да какая разница! – взорвалась Сандроне. – Плевать я хотела на твое окно! Ты что, на подоконнике спишь? – Взгляд снова скользнул к повязке, и она раздраженно прошипела: – Тем более, ты же все равно в нем ничего не видишь! Девочка молчала, и Сандроне, ударив ногой по половицам, резко развернулась. – Хоть тут, прямо на полу спи! Главное – заткнись и не мешай другим. Она хлопнула дверью и нырнула под одеяло, пряча окоченевшие руки под подушку. Пулония поправил ей одеяло, желая спокойного сна, и больше в ту ночь ее никто не тревожил. Лишь спустя неделю Сандроне узнала, как звали ту девочку. Кроме Пулонии, она больше ни с кем не общалась, воспитателей не слушала, да и те сами уже давно не знакомили никого из них, приютских крысенышей, с новыми детьми. Она появилась в доме недавно; ее привел смотритель местного кладбища, совершавший обход после недавней бомбежки в близлежащем поселении. На завтрак, ужин, проповеди и редкие прогулки, когда их, как заключенных, длинной неровной цепочкой выводили на задний двор, худых, замерзших, пошатывающихся, и Сандроне, чувствуя, как мерзнет нос и щиплет щеки, с полчаса созерцала мертвый коричневый пустырь, за которым был только лес и хлипкая сторожка кладбищника, а Пулония смотрел под ноги и никак не высказывался, она не приходила. Зато по ночам Сандроне приходилось каждый раз накрывать голову подушкой и крепко зажимать уши, чтобы не слышать этого тихого, как ветерок на воде, но всепроникающего, тонкого, приторно-нежного пения. Оно напоминало ей сны во время сильного жара, нитку неправильного цвета, стежками затесавшуюся в ткань одежды, и еще коробку засахаренных фиалок, которую она обнаружила в этой самой комнате под половицей, старую, помятую, но нетронутую. Оставшуюся здесь еще, наверное, с довоенных времен. Была даже нежно-розовая ленточка. Сандроне запихала в рот все до единой, а потом ее почти сразу же вырвало. Коломбина. Стоило Сандроне только представить ее облик, эти врезавшиеся в память черты, переливчатые волосы, повязку на глазах и дурацкую сорочку с кружевами и рюшами на подоле и рукавах, как ей хотелось ее за них оттаскать. Откуда у нее эта сорочка? Всем приютским детям выдавали серые шерстяные робы, как у заключенных, которые кололись во всех местах и от которых чесалось все тело, и чулки в придачу. А Коломбина ходила босиком. И только по ночам. Насколько помнила Сандроне, всем надлежало являться к еде и на утреннюю молитву. Провинившихся ставили на колени в зале с иконой, которое звали холлом. Если проспал, то просто на пол. А если не пришел намеренно – то на сухую, твердую как камень фасоль. Сандроне знала не понаслышке: однажды, зачитавшись до рассвета новой найденной в потайной комнате книгой о механизмах, она не придала особого значения позолотившимся солнцем страницам и продолжила чтение, лежа на животе и чуть покачивая ногой. Когда в комнату ворвались воспитатели, она успела сунуть книгу под подушку и демонстративно растянуться на постели. Рубцы на коленях заживали на тонкой коже еще несколько недель. Коломбина. Когда Сандроне вышла из комнаты, прижимая к груди смятую подушку, лунный свет заливал весь коридор. Тщетные попытки заснуть отняли столько сил, что даже злость в конце концов улетучилась, превратившись в противную, иступленную усталость. Коломбина тихо пела, стоя лицом к окну, но замолчала и повернулась, стоило ей появиться в коридоре. – Что сделать, чтобы ты замолчала? Девочка молча опустила голову вниз и сцепила пальцы рук. Сама не зная зачем, Сандроне задержала на них взгляд: тонких, изящных, словно вытесанных из белого камня, для созерцания, а не для деятельности. – В той комнате нет окна. – Это я уже знаю. – Сандроне чувствовала, как натягиваются тугой струной истрепанные нервы, точно оголяются провода. – Я не могу сделать тебе там окно. Но ты не можешь петь… что ты там поешь, неважно, по ночам, когда все спят. Понимаешь?! Коломбина снова замолчала, и Сандроне в голову постепенно начали закрадываться мысли, что эта девчонка просто слабоумная. Может, от рождения, а может, голову осколком повредило. Стала бы она иначе что-то бормотать, стоя ночью босиком посреди холодного коридора, под полной луной, да еще и говорить что-то про окно, когда сама слепая. Может, как раз поэтому ее воспитатели и не трогают... Она шагнула было с места, но тут девочка пошевелилась и так неожиданно подалась вперед, что Сандроне отшатнулась, едва не уронив подушку. – Мне страшно, – прошептала Коломбина. У Сандроне едва было не вырвалось, что страшно здесь должно быть скорее ей, посреди темного коридора в десяти сантиметрах от умалишенной, пока весь дом спит, ничуть не потревоженный ее пением. – Там темно. – Ну да, сейчас ночь, – сердито произнесла она, оборачиваясь на Пулонию. Неужели она сама не осознает, что слепая? Действительно сумасшедшая? – Пошли, я отведу тебя в комнату. – Я не хочу. – Тут Коломбина стремительно шагнула вперед и ухватилась за ее руку, так неожиданно и крепко, что Сандроне не успела и вскрикнуть. – Там нет окна. И там… другие. Сандроне хотелось застонать от бессилия. Глаза уже закрывались, ноги подгибались, умоляя сползти по стене и уснуть прямо здесь, а на локте висела Коломбина и словно заглядывала прямо в душу своими отсутствующими глазами. – Ладно! – почти что рявкнула она. – Пошли! Но чтобы больше не звука! Иначе придушу собственными руками! Или вон, Пулонию попрошу... И отцепись от меня! Коломбина улыбнулась своей блуждающей улыбкой и отпустила ее руку. Но через несколько шагов, уже отпирая дверь, Сандроне поняла, что теперь чужие пальцы сжались на подоле ее ночной сорочки. – Да что ж с тобой делать то! – Она резко развернулась и впихнула подушку в руки замершей на пороге Коломбины. – Все, спи на кресле! И не смей больше меня трогать, поняла?! Сандроне запрыгнула на кровать под злобный скрип и накрылась одеялом. Краем уха услышала, как закрылась дверь и скрипнуло кресло, а потом наконец погрузилась в сон, впервые за последние восемь дней, спокойный. Сопровождал его только тихий мерный звук шестеренок Пулонии и ветер за окном. Она не знала, что разбудило ее перед самым рассветом. Не открывая глаз, Сандроне повернулась на другой бок и убрала одеяло с лица. Коломбина, свернувшись калачиком на старом продавленном кресле и обняв худые коленки, вся дрожала, с ног до головы, точно крошечный котенок, которого Сандроне однажды обнаружила на пороге приюта в январский дождь. Что-то кольнуло в груди, что-то, чему Сандроне, перечитавшая десятки старых книг о механике, метафизике и научном проектировании, не могла найти определения. Что-то, что иногда шипами обнимало сердце, когда хлестали розгами кого-то из детей, роняли на колени перед иконой, отказывали продрогшему, несчастному кладбищнику в куске хлеба и похлебки, с бранью выгоняя взашей под ледяной дождь или выбрасывали обратно на улицу забредших бездомных котят – обнимало, сжимая до кровавых слез. Она откинула одеяло, спуская на пол ноги в шерстяных чулках. Коломбина тихо, прерывисто дышала, когда Сандроне аккуратно укрыла ее одеялом, а потом, так осторожно, как только могла, чтобы не разбудить, натянула на холодные, как ледышки, голые ноги свои серые чулки. – Коломбина, – тихо произнесла она по слогам, и тут же отпрянула, бросаясь обратно к кровати. Рассвет уже розовел в глубине лесной чащи, розовел, подобно замерзающим щекам Сандроне. Выглянув из-под колючего пледа, найденного под кроватью и всего провонявшего пылью, она прошипела: – Ты ничего не видел, Пулония! Взгляд единственного глаза Пулонии выражал полное и молчаливое согласие. Поздняя осень перетекала в зиму. Промозглый ветер задувал сквозь неплотно прилаженные доски прямо в комнату, сгущалась еще раньше вместе с тяжелыми тучами темнота, скрадывая у Сандроне все больше времени на чтение, кралась по углам, уверенно нашептывая и бормоча что-то на своем языке себе под нос. Сандроне темноты не боялась, но темнота гнала от себя Коломбину, цепляясь за белоснежную сорочку и подталкивая все ближе к единственному источнику света в комнате – дрожащему пламени восковой свечи в руках лежащей на кровати Сандроне. Она укладывалась на самый край, подтягивая колени к груди, и тихо лежала, повернув голову в сторону тепла и мерно шелестящих страниц. Сандроне молчала и не обращала внимания, не отрываясь от чтения даже тогда, когда ее кожи в попытке подтянуть к себе одеяло нечаянно касались холодные пальцы. Иногда, возвращаясь с обеда или с молитвы, она заставала Коломбину на спинке кресла и сидящей с голыми ногами прямо на продуваемом всеми ветрами подоконнике. Иногда она не появлялась до самой ночи, а иногда не покидала комнату весь день. Сандроне сама упустила момент, когда перестала выгонять и выставлять ее за дверь с наступлением утра, а потом – как стала вместо одной порции тайком уносить из-за стола две. И самое главное – когда ее перестало раздражать тихое пение, время от времени сопровождавшее чтение или разговоры с Пулонией, но никогда – сны. – Кто такой Пулония? – однажды спросила Коломбина, лежа на спине в ворохе старых одеял, согретых теплом их тел. Сандроне дернулась, едва не проливая на себя растопившийся воск, и сердито ответила: – Ну вот! Ты тоже его не… И осеклась. Конечно, Коломбина его не видит. – Ошибаешься. – Голос прозвучал спокойно и мягко. Сандроне дернулась вновь, но теперь не от досады, а от неожиданности: екнувшей где-то внутри пустоты, точно выскочила должная продолжать работать шестеренка. – Я вижу его. Просто спрашиваю, кто он? – Робот. – Сандроне отвернулась и взяла в руки книгу. В свете зыбкого дрожащего огонька текст смазывался, а может, у нее просто дрожали руки. – И он самый настоящий. – Конечно. – Голос Коломбины, тихий и нежный, звучал совершенно серьезно. Она чуть приподняла голову, точно в том направлении, где стоял у изголовья кровати Пулония. – Приятно познакомиться. Теперь, когда я наконец-то тебя вижу… – Подожди, а разве ты его раньше… – Нет. – Коломбина снова опустилась на кровать. Пламя рыжими отсветами странно играло на ее лице и сложенных на груди точеных запястьях. – Только сейчас. Наверное, потому, что ты через какое-то время позволила мне... – Да… да ничего подобного! – Сандроне с шумом захлопнула книгу, разгневанно отбрасывая волосы с лица. В полумраке комнаты не было видно, как горит у нее лицо. Она лишь не учла, что Коломбина умеет видеть вещи совершенно иным образом, нежели остальные люди. – Это совершенно никак не связано! – Как знаешь, – спокойно согласилась Коломбина, не отворачивая головы. Они замерли так на несколько долгих мгновений, и снова Сандроне не покидало ощущение, что она смотрит ей прямо в душу. Коломбина. Память – ужасная вещь. Все то, что она так хотела бы забыть, при малейшей искре вспыхивало в сознании с фотографической, почти болезненной четкостью, и едва было начинавшая утихать боль возвращалась, с новой силой вонзаясь в сердце осколками льда и шипами терновника. В то же время все то, что она хотела бы сохранить, удержать при себе любой ценой, пусть бы это стоило даже жизни, безвозвратно ускользало, утекало, просачиваясь по капле крови сквозь плотно сжатые пальцы, растворялось и исчезало где-то в далекой темноте, куда ей пути не было. Все, что она хотела бы сохранить. Все то, что осталось. Воспоминания. Не январский ветер, проникающий в каждую щель, не холод, пробирающий до самых костей, не беспросветное серое небо, видное по утрам в грязное окно, и такое же беспросветное чувство отчаяния и страха, расползающееся в груди ядовитым черным пятном, страха не дожить до утра, закрыть глаза под вой ветра, чтобы больше никогда не открыть. А теплые руки, сплетенные где-то в зябкой темноте под пыльным колющимся пледом из ярких лоскутов, касающиеся тела обжигающей морозной вязью на заиндевелом стекле, большая кружка с отколотым краешком – еще одна находка из-под старой половицы, —чернильные росчерки разметавшихся по подушке волос, тихий шепот прямо над самым ухом и что-то, раскрывающееся где-то в глубине души цветком лютика, слишком мучительное, слишком большое и необъятное, чтобы вместиться внутрь одного человека, сердце которого до сих пор не занимало ничего, кроме рассыпающихся желтых страниц с чертежами деталей и механизмов и осколков холода, въевшихся, вмерзших в плоть. Самое лучшее, что случалось с ней когда-либо. То, что грозило навсегда ее погубить. Та зима выдалась самой холодной, суровой и жестокой за последние годы войны. Блеклые лесные ручьи схватились льдом, пустая земля промерзла на несколько метров в глубину, и голую землю на тонком, заледенелом слое снега усыпали тушки мертвых птиц, в последних раз раскинувших крылья. Коломбина присела перед одной из них на корточки. – Как жаль, что она так и не увидит весны. Сандроне обернулась. На многие мили вокруг простиралась лишь безжизненная голая земля, едва присыпанная снегом. Тут и там темными росчерками торчали тонкие иссохшие остатки кустарников. Воздух дрожал, прозрачный и ледяной. – Ты знаешь, – Коломбина подняла голову. Сандроне посмотрела ей в лицо, бледное, спокойное, разве что без привычной улыбки. Пара темных прядей перечеркнули снежную белизну повязки. – Я хотела бы быть птицей. Крылья, перья, крошечное, легкое тельце. И мы могли бы улететь, далеко-далеко. Вместе. – Не говори ерунды. – Сандроне снова устремила взгляд вдаль. В сером небесном мареве тонуло бледное солнце. Ее коснулись холодные руки, и она поняла, что это в реальности. Еда не доходила до приюта уже несколько недель. Воспитатели извлекли из запасов остатки зерна и бобов, и общие порции урезали вдвое. Смотритель кладбища тоже больше не приходил на порог, и Сандроне время от времени ловила себя на том, что, зачерпывая алюминиевой ложкой вязкую холодную кашу, поглядывает в окно у двери. За ним неизменно были лишь тишина и холод. Лекарств в приюте тоже не было. Вернее, они были, но так мало, что воспитатели оставили их все для себя. Коломбина лежала, прижимаясь к ней обеими руками и ногами под тонким одеялом, и Сандроне, чувствуя облегчающе-холодное прикосновение к мучительно пылающей коже, тихо дышала, балансируя на самом краю сознания и реальности. Поднимала ногу высоко над головой, натягивая носок, как тонкая балерина из старой и проржавелой музыкальной шкатулки, приподнимая обратной стороной колена лепестки платья из куриной слепоты, и обнимала ладонями чужую узкую спину, сжимая мягкие шелковистые волосы ноющими пальцами марионетки, в которых словно сломались и треснули механизмы. Куда-то в висок утыкался острый уголок обложки книги, и Сандроне, прерывисто дыша, притягивала все ближе к себе Коломбину, уже не понимая, почему все тело так сильно горит. Она повисла на цепях, которые удерживали ее тело в белоснежном небытие, пока касания губ Коломбины грозились отправить в гудящую пустоту. Кожу сдирали с мясом, вкручивали шурупы в мозг, пока душа сгорала и плавилась в цветочном огне. Коломбина. Сандроне не знала, что было хуже: помнить о том, что именно произошло в те дни, когда мороз выжигал шрамы на окнах, как ее выжигал изнутри ужасающий болезненный жар, или забыть. Метель и вьюга утихла вместе с войной. Ручьи не оттаяли, но на окраину леса пробились люди с красными от мороза щеками и меховыми воротниками вокруг шеи, что-то наперебой спрашивающие у стоящей на пороге девочки в сером платье. В дверном проеме серебрился морозный воздух и ярко светило солнце, жмурясь из-за плеча высокого человека, а за ее спиной неподвижно лежали на темных половицах людские тела. Сандроне стояла, глядя вверх, в чужое лицо, и не знала, что сказать, когда позади нее в пустой, выстуженной комнате осталась неподвижно лежать на кровати худая темноволосая девочка. Боль не ушла. Даже несмотря на механизмы, ровно отсчитывающие время в груди, на сердце, которое она вырвала из груди собственными руками, несмотря на все прошедшие годы, она продолжала разрывать ее на части, в мелкие клочья, окропляя кровавыми каплями девственно-белый снег. – Мы улетим, – прошептала она, прижимаясь к надгробию щекой. Слеза скатилась по щеке, примерзая к камню. – Обязательно. Прошептала, зная, что замерзшая в ее первых и последних объятиях девочка никогда этого не услышит.