Pink + White

you kneel down to the dry land,

kiss the earth that birthed you

Pink + White – Frank Ocean

◔

По ночам Кацуки часто хватается за своё сердце. Оно не болит, но (такое уж не получается контролировать) иногда скулит и жалобно воет чуть тревожнее, чем стоило бы. В такие моменты Бакуго медленным темпом поднимается с кровати, открывает окно, чтобы проветрить комнату, смотрит в серенькое, более-менее светлое небо (Кацуки ненавидит темноту), выпивает стакан воды, заранее оставленный на краю стола, проводит рукой обычно раза три по колтунам на волосах и успокаивает дыхание. Прислушивается к ритму командира своего организма: «Бьётся». Он ещё живой. Он ещё может неспешно пить отчего-то сладковатую воду, подмечая пыль на полках, и мычать тихим-тихим, совсем слабым голосом мелодии любимых песен. Пока ещё в нём хватает крови. Пока он может жить. Как-то даже грустно. Кацуки никогда не боялся трудностей, часто ломал кости в детстве по неосторожности (иногда) и настырности (практически всегда), получал в челюсть, в нос, выводил пятна крови на футболках и сидел с замороженной говядиной, приложив её к переносице. Кацуки не боялся боли. Но сейчас, с этих недавних пор, стал дико переживать. Ещё не пугаться, но непозволительно много тревожиться. Друзья беспокоились. Кацуки тоже. Но травм, полученных... ну, вы знаете... хватало каждому. Они доверяли друг другу гораздо сильнее, крепче обнимаясь и затягивая рукопожатия. Но и заставлять всех волноваться из-за, как каждому казалось, пустяков никому не хотелось. Кацуки знал, что обязательно расскажет. Может, не на совместных посиделках и, скорее всего, даже не всему классу. Но друзья имели право знать. И Изуку тоже. Кацуки потёр плечо, вновь прислушался к сердцебиению. «Работает». Оглянул сонным взглядом комнату, зевнул, поставил стакан обратно и лёг в ещё не успевшую остыть постель. Тёплое, алого цвета, как и его сердце, одеяло согревало пушистыми нитками. Они иногда казались колючими, но помогали уснуть, будто бы говорили: «Мы здесь, Кацуки, спи крепким сном». И Кацуки засыпал, подкладывая руку под подушку и заворачиваясь в пушистое чудо по самые уши.

◐

Кацуки не был уверен в том, что такое существует, но почему-то казалось, что его языком любви была забота. Он бросал не слишком острые взгляды, когда Киришима заходился приступом кашля; часто мотал головой, ища глазами таблетки, чтобы сбить температуру, когда Тсую отвратительно себя чувствовала. Он переживал за ребят, сглаживал остроту своих взглядов и заботился, как мог. Кацуки, часто даже сам удивляясь, расспрашивал других о самочувствии и внимательно следил за их приёмами пищи. Он дико уставал. Он всё ещё хватался за сердце по ночам, иногда молился (когда выпрямить спину оказывалось больно), пил много воды, потел, грелся, опять потел. И так по кругу. Изуку — он заметил — также осторожно посматривал за классом, предлагая нарезать фрукты, принести «ну, тот красный свитер с Рождества, он шерстяной» или передать тетрадь. В прочем, делал всё то, что с лёгкостью выполнял и раньше. Кацуки стало неловко. Сердце зашуршало. Он проверил пульс. «Хороший». В комнате спокойно. Бакуго прошёлся неторопливым шагом, снял заколки с чёлки, выкинул в урну оставленные Каминари фантики, случайно кашлянул. После переоделся в пижаму и осторожно присел на край постели. Медленно, наслаждаясь тишиной, не нервирующей его уши, лёг посередине кровати. И уснул спустя полчаса раздумий.

◑

Сильные мальчики должны быть физически и морально подготовлены. Им не позволяется: проявлять слабость, жаловаться и много болтать. Ну, по крайней мере, так Бакуго думал до какого-то нечёткого, вообще не определённого возраста. Он понимал, что быть сильным не значит быть полностью независимым качком без друзей и поддержки. Но он не привык давать слабину. Кацуки будет до победного страдать, пока не придётся всем рассказать, что ты на самом деле мучаешься. Сердце барахлит. В смысле — шуршит, кипит, как и обычно. Издаёт ощутимые только ему вибрации и звуки. Ведёт себя немножечко странно и подозрительно. Днём Кацуки прогуливается по загородному парку. Без надоевших наушников. Слушая, как ветер из стороны в сторону мотает ветки хиленьких деревьев, как нагревается небольшой ручеёк и скрипит дорога, по которой он ступает. Бакуго идёт медленно, с пастельной задумчивостью на лице и снятой коричневой кофтой в руке. Проходя через прореженный лес, он останавливается рядом с маленькой поляной. Она ничем не укрыта, только слегка спускается по склону, приближаясь к водной глади. Кацуки обходит ветки стороной, становится в центр поляны и, не заморачиваясь, садится на сухую землю. Он смотрит, как умеренно Солнце слепит в лицо. На соседнем берегу (если так можно сказать про ручей, который, при желании, можно было перешагнуть за три больших шага) возвышались ели и дубы. Огромные, по сравнению с деревцами на этой стороне. Насыщенно-зелёные, как кудри у Изуку. Кацуки замечает ползущих рядом муравьёв, терпеливо возвращавшихся, скорее всего, домой. Закрывает тех рукой от, должно быть, сильно палящего на их крохотные тельца Солнца. Но быстро убирает её назад. Он поддаётся глупому, импульсивному желанию и раскладывается пластом на поляне. Кончики пальцев слегка касаются воды и пачкаются в тонком слое песка, пока ноги валяются в траве. Кацуки... смеётся. Грудным, живым, каким-то необычным смехом. Оглядывается по сторонам (всё же социальные приличия нужно соблюдать), успокаивается, прислушивается к работающему день и ночь другу. «Слегка быстровато». Но это ничего. Он взволнован. Кацуки поднимается на колени и садится чуть подальше от ручья. Руки прикованы к траве, которая уже успела поцарапать открытые участки кожи. Он целует собственную ладонь, переворачивает её и подносит к земле, мягко накрывая рукой крохотное местечко. Такое крохотное по сравнению со всей Землёй, что, в иных масштабах, он мог бы на нём жить. Как муравьи. Из своего домика, расположенного вокруг трёх травинок, он бы ходил к тому человеку, кто жил бы дальше всех. Прогуляться, может. Отдохнуть. Своей рукой, абсолютно ничего, по его мнению, не значащей в этом мире, передаёт Земле скромное, но искреннее «спасибо». Пунцовый, он поднимает голову наверх, туда, где его щёки нагревает Солнце. Хочется поступить невероятно глупо, захватить горсть Земли, выростившей его, прижать к груди и чувствовать взаимное тепло. Это его дом. А дома должно быть хорошо. Он не молится. Это, по его укоренившимся предрассудкам, всё ещё удел слабых. Но сегодня Кацуки узнал, что радоваться жизни оказывается так просто. И необязательно для этого умирать.

◒

На самом деле, Кацуки не очень любит шумные вечеринки. Он ценит тишину своей комнаты и, мягко говоря, дико злится на тех, кто посмеет нарушить его покой. В последнее время друзья стали трепетнее относится к его личному пространству после честного: — Ребят, я вас очень люблю, но можете быть потише? Мина в процессе потеряла суть повествования и крутанула нерасчесанной кудрявой головой на девяносто градусов: — Он сказал, что любит нас! — Да. И я попросил... — Бакуго впервые что-то честно нам сказал! — поддержал её Киришима. — Ну, не то чтобы впервые, — засомневался Денки. — Мне кажется... — Ребята, — чуть громче, неприятно морщась, проворчал Кацуки. Он смерил их умоляющим и одновременно равнодушным взглядом. Легонько встряхнул головой. Собрался духом. — Я же попросил... — Быть тише, — на такой же, как у Кацуки, громкости закончила Мина. — Мы поняли, Кацу. Остальные поддержали слова девушки беззвучным хлопками и широкими улыбками. Они полезли обниматься, но Бакуго отмахнулся от всеобщей сентиментальности, из уважения проматерился шёпотом и отсел подальше. Всё же на щеках потеплело. — Спасибо.

◓

Да, он не стал идеальным образцом воспитанного человека. Он всё ещё со спокойной душой посылал тех, кто был ему неугоден, повышал голос на откровенно тупые затеи друзей и подтрунивал над Деку. Но в более нежном, что ли, формате. Настолько, видимо, до неприлично-необычного нежном, что друзья однажды припомнили ему об этом. Кацуки отвертелся и избежал вопроса. Сердце пылало, стуча быстрым ритмом под толстым слоем кожи. Ему нравилось думать, что там, внутри, не просто органы, клетки, ткани и кровь, а нечто большее. Такое же сентиментальное, как его идеалы. Такое же крепкое, как их с Изуку связь. Кацуки осторожно пощупал левую часть груди ещё раз. «Слишком быстро». Ночью он долго ворочался и уснул только под утро.

◔

Через неделю со сном были проблемы. Сердце бешено билось, мешая не только сну, но и раздумьям. Кацуки за минуту приподнялся на руках, перекатился с кровати на пол, лёг звёздочкой. Он смотрел в выбеленный потолок, придумывая, куда можно приклеить светящиеся в темноте звёздочки. Он как-то видел такие у одного из своих бывших знакомых. Зелёные. Пастельные и яркие по рамкам темноты, но слишком блеклые на фоне палящего из окна Солнца. Бакуго обязательно их купит и расклеит по всей комнате. Он вздохнул в очередной раз, устало оглядев прибранную комнату. Из приоткрытого окна слышался запах свежести. Часа два назад на улице шёл дождь, запах которого проникал в лёгкие, вызывая мелкие мурашки. Кацуки решительно переоделся, надел кофту потеплее, провёл рукой по лохматым волосам. Несколько раз он кусал губы и хлопал по карманам, непонятно что проверяя. Еле слышно хлопнул дверью, не закрывая ту до конца, осмотрелся в коридоре. Почему-то чувствовалось неоправданное желание не быть раскрытым. Кацуки шаркающим шагом спустился по лестнице и вышел из общежития. Пахло озоном. Светлое небо одного из его любимых оттенков возвышалось далеко-далеко над землёй. Он поднял голову, подставляя сонное лицо мелкой мороси. Кацуки шёл по уже давно выученным местам, иногда непривычно сворачивая в разные стороны. Тянуло к воде. Хотелось чего-то живого. Он окинул улицу мимолётным взглядом, никого не обнаружив. Пощупал пульс, слегка расстроился, ускорил шаг. Через пятнадцать минут подошёл к водоёму. Он спустился по склону к берегу и застыл в восторженном шоке. Небо пастельных оттенков нежного розового, белого, жёлтого и оранжевого сияло приятным светом откуда-то из глубины далёких пейзажей. Красиво настолько, что даже Кацуки захотелось купить несчастную мыльницу и сфотографировать эту картину, чтобы сохранить её в памяти хотя бы чуточку дольше. Он привык наслаждаться настоящим и никогда не беспокоился о прошлом. Воспоминания были сладким награждением только тогда, когда он упорно работал. Бакуго постоянно думал о настоящем, о собственном совершенствании, о борьбе с чем-то, что сильнее его в разы. И нет, Кацуки никогда не был достаточно сентиментальным, чтобы сказать это вслух. Но он надеялся, что все понимали. Небесная картина отражалась в воде. И это было... сногсшибательно. Буквально. Кацуки присел на сырую землю, желая запечатлеть это хотя бы своими глазами, оставить след чего-то настоящего хотя бы на обратной стороне век. Он вглядывался в туман, распространившийся по всему видимому пространству. Тепло. Тепло на душе, под кожей и в сердце. Оно стучало удивительно скромно и осторожно, словно боялось разбиться. Возможно, оно тоже потеряло дар речи при виде природного искусства. Раньше Кацуки не любил рано вставать, поэтому заставал только закаты. Но теперь, кажется, он постарается изо всех сил, чтобы ловить восходы, подобные этому. По его мнению, он потерял возможность творить собственные «восходы», наблюдая только за своим «закатом». Однако знать, что жизнь не заканчивается только на твоих печалях, оказывается удивительно легко и непринуждённо. Словно ничего и не изменилось бы, не будь он здесь. — Каччан, тебе не холодно? ...Кацуки правда не ожидал увидеть его в такой момент. Зелёный целиком и полностью (буквально: зелёная пижама в клеточку, поверх которой накинута тоненькая синтетическая курточка мятного цвета, кудри в полнейшем беспорядке и эти зелёные глаза. Цепкие, переживающие и такие тёплые-тёплые, что могли бы заменить Кацуки любовь родного места), он вызвал умиление. Хотелось затискать его за опухшие после чуткого сна щёки, ущипнуть за уши, которые наверняка услышали хлопок соседней двери, и поцеловать веки, скрывающие зелень светлых глаз. Скажите Кацуки, что этого никогда не происходило. Сейчас он бы сильнее всего на свете хотел знать, что никогда о подобном не думал. Хотя, возможно, не сильнее всего. И, определённо, парочку раз задумывался. Но сейчас он слишком впечатлён пейзажем перед глазами, чтобы с кем-либо спорить. Поэтому он спокойно ответил, игнорируя желание почесать внезапно разогнавшееся сердце: — Нет. А тебе? — Тоже. Изуку, стоявший чуть поодаль (и наверняка следовавший до этого за ним по пятам. Из чистого любопытства, заключает Кацуки), подходит ближе, шурша травой и грязью под ногами. Становится плечом к плечу, разглядывает приветливое небо и отражение в воде, внезапно, как теперь это часто втихаря делает Бакуго, хватается за грудь и длительно выдыхает. — Никогда такого ещё не видел. — Ага, — коротко соглашается Кацуки. Они молча стоят рядышком какое-то время, восхищаясь красотой природы. Бакуго чувствует себя невероятным патриотом, любящим землю, на которой он вырос и прошёл через все трудности. Как и Изуку. У него кудри постоянно капризничают и неряшливо смотрятся, качаясь из стороны в сторону, когда он нетерпеливо покачивается. А глазки похожи на оттенок тех самоклеящихся звёздочек, которыми хотелось украсить всю комнату. Кацуки понимает, что пастельный пейзаж отошёл для него на второй план, только тогда, когда Изуку, так же глядя на него в упор, спрашивает: — Хочешь что-то сказать? И впервые за последнее время Кацуки хочется не по-доброму воскликнуть «засранец». Но это он любя. В самом прямом смысле. — Я хочу танцевать, — Кацуки действует быстро. Он неловко кладёт руки в положении, предназначенном для вальса, прижимается в границах дозволенного, один раз всё же взлохмачивает непослушные кудри и отводит взгляд в сторону, наблюдая за нежными оттенками неба каждый полукруг их импровизированного вальса. Изуку молчит, с каждым оборотом прижимаясь всё ближе и сталкиваясь лбами, когда они оба хотят мелком взглянуть друг на друга. — Я знаю, что тебе сложно даются эти слова, но, всё же, иногда можно и попытаться, — мудро изрекает Деку. Каччан ощущает невыносимый жар в груди и улавливает своё неровное дыхание. Кладёт руку Изуку на ту щёку, на которую попадют слабые лучи восхода, и нежно, очень, очень осторожно, произносит следующее, переживая за сердце, которое вот-вот перестанет работать. Если он не скажет сейчас, это будет провалом. Из всех соревнований, которые он прошёл, это давалось сложнее всего. Но проблема, наверное, в том, что это и не было соревнованием. — Ты показал мне, как надо жить. — И? — ожидая продолжения, счастливо подталкивает Деку. — И любить. Кацуки отворачивает голову, стыдливо поднимая плечи и взглядываясь во что угодно, но не в лицо Изуку. Розово-белое небо, какое ещё он не видел никогда, сияет ярче, чем десять минут назад. И греет будто бы сильнее. Сердце успокаивается. — Если бы ты не воскрес... — мрачно говорит Деку. — Я бы добрался до тебя сам. — Можно было сказать «И я тебя», тупица. — Каччан, можно было и признаться нормально, знаешь ли. Они всё-таки смотрят друг на друга и улыбаются, чувствуя, как начинают болеть скулы. «Нормально» больше никогда не будет. Но будет так, как они решат сами. А именно: под розово-белым небом, наблюдая за постепенным восходом Солнца, пока стук у Кацуки под кожей успокаивается и расслабляется, а у Изуку, наоборот, — ускоряется и волнуется. Признание, Каччан. Это было признанием во всех смыслах.