Киске не понимал

Урахара Киске — бывший капитан Готея 13, признанный гений и мастер закулисных игр — впервые в жизни не понимал. Он не понимал поведения человека, которого когда-то мог бы назвать другом. Не понимал его отношения к старшему сыну — даже спустя долгие годы наблюдений. Может, для младших, Карин и Юзу, Ишшин и был неплохим отцом. Хотя, можно ли так говорить, если со всеми своими тревогами девочки шли не к нему, а к брату? А вот для Ичиго… Неужели ему и правда было всё равно, если однажды это рыжее солнце просто не вернётся? Урахара наблюдал долго, под разными углами, но не находил ответа. Куросаки-младший был силён — это правда. Он почти превосходил их двоих, бывших капитанов, вместе взятых, а со временем мог бы и вовсе перешагнуть через их силу. Он уже превзошёл многих капитанов Готея 13, и в каком-то смысле Куросаки-старший был прав — с сыном, казалось, ничего не могло случиться. Но Ишшин словно забывал об одном. И, как показывал опыт Киске, забывал ещё со смерти Масаки. Ичиго оставался ребёнком. Каким бы сильным он ни был физически или духовно, он всё равно оставался подростком, который учится, ошибается и нуждается в поддержке. Иногда Киске видел эту натянутую, болезненную улыбку — и в такие моменты самому становилось почти физически больно. Перед ним стоял поломанный человек. Подросток. Школьник, на плечи которого безжалостно взвалили непосильный груз — и он нес его так, будто это нормально, будто иначе и быть не должно. В какой-то момент, пытаясь понять, Урахара решил сыграть по правилам Ишшина. Раз тот так легко отпускает сына — значит, уверен, что тот выживет, что вернётся домой. Что ж, Киске решил попробовать то же самое. Он тоже «отпустил». Разрубил цепь, почти превратив мальчишку в пустого. Сделал всё, чтобы рыжий шинигами мог выжить при любых обстоятельствах. Если умрёт в человеческом теле — не беда. Тело всё равно уже было скорее живым гигаем, вместилищем для мёртвой души. Новое создать несложно. Куросаки останется собой — со своими воспоминаниями, со своей болью, со своей жизнью. А в тело шинигами он можно сказать встроил предохранитель: тварь, не желающую умирать, — ту, что будет цепляться за жизнь, даже если сам Ичиго опустит руки. Возвратить утратившего разум шинигами куда легче, чем повернуть круг перерождений вспять. Он просто хотел понять — что чувствует отец, когда делает ставку на силу ребёнка, а не на любовь к нему. Но когда цепь разорвалась, и беззащитная душа мальчишки осталась один на один с разъедающей тьмой, даже у него самого сердце сжалось. Это было слишком легко. О чём, о чём думал Ишшин? Клоун... — мелькнула злая мысль при одной только мысли о семейных делах Куросаки. Где отец — лишь фоновый шум: его слишком много, чтобы просто игнорировать, и слишком мало, чтобы действительно дать детям то, в чём они нуждаются — опору и поддержку. Поэтому, когда Ичиго, казалось бы, машинально заглядывал в лавку со своим нахмуренным видом или натянутой улыбкой, Киске всегда находил повод задержать его подольше. Посадить за стол, напоить чаем, поручить какую-нибудь мелочь и начать разговор. Иногда — просто болтовню, иногда — что-то важное. Он умел ждать. Видел, как в Ичиго что-то борется внутри, и иногда хватало пары слов, чтобы подросток заговорил сам. А иногда тот уходил, так и не сказав ничего, но уже без того камня на плечах. Но он никогда не говорил сразу — будто боялся, будто сомневался, что ему позволено... Часто к ним присоединялась Йоруичи. Ей, бывшей главе карательного отряда, легко удавалось развязать язык даже самым сдержанным — и Куросаки нередко становился жертвой её многолетнего опыта и бесконечного принятия. И с каждым разом всё становилось проще. Не всегда поводом встречи были тревоги — иногда Ичиго просто приходил выпить чаю, поспорить с Джинтой, помочь Тесаю на кухне или погладить по голове Уруру. Он будто стал частью их странной семьи. Хотя, почему «будто»? Урахара хмыкнул, укрывая задремавшего над учебниками Ичиго своим хаори. Потом, если сам не проснётся, разбудит и отправит спать. — И всё-таки, какой же он ещё ребёнок, — тихо заметила Йоруичи, глядя на эту умилительную сцену. Киске покачал головой — давая этим молчаливое согласие, а потом устало выдохнул: — А я всё так же не могу понять… — Никто из нас не может, Киске, — мягко ответила она. — Но иногда понимать и не нужно. Она провела рукой по рыжим волосам удивительно расслабленного Ичиго. И правда — зачем понимать, если можно просто дать?

***

Ичиго не помнил точно, с чего все началось. Просто в какой-то момент приходить сюда, когда становилось плохо, превратилось в привычку. Первый раз всё было вполне рутинно — без угроз, без битв. Просто неудачный день из жизни старшеклассника, которому не повезло. Дирекция школы устроила разнос за прогулы и упавшую успеваемость, напоминая, что выпуск уже близко, а ответственности в нём так и не видят. У сестёр — свои заботы. Юзу дразнили из-за цвета волос. Карин, со своим острым языком и непокладистым нравом, раздражала учителей, требующих «примерного поведения». Дома, как назло, прорвало кран — пришлось чинить, пока не затопило квартиру. А отец?.. Где же он, спросите вы? Дома? В клинике? Везде и нигде. Куросаки Ишшин не умел решать такие вещи. Он не мог поговорить с сёстрами, не находил слов для учителей Карин, не заступался за Юзу. Даже звонки и письма от школьных учителей Ичиго оставались без ответа. Смерть матери отняла у него не только жену — она будто выжгла в нём способность быть отцом. Он растил детей под лозунгом «самостоятельности» — как будто это и была форма заботы. Но Ичиго слишком рано понял: на деле это значило лишь то, что Ишшин утонул в своём горе и забыл, что у них оно было общее. Может, поэтому ему и пришлось слишком рано повзрослеть? Стать единственным, кто должен думать о продуктах, поломанном кране, о сестриных обидах и их разрешении, об уроках, и завтрашнем дне. Спасибо хоть материально их обеспечивали, и не приходилось думать ещё и о том как найти лишнюю копейку. Однако вряд-ли это продлиться долго. Даже коммунальные платежи — и те приходилось напоминать оплатить отцу. Так что легче уж было самому найти работу и оплачивать. В тот день, наверное, всё уже просто достало. Проблемы, усталость, ответственность, — всё слилось в одно. И, может быть, потому, что дороги всех последних пережитых бед вели сюда, к лавке, он и пришёл — сам не заметив, когда именно. Просто, привычка. Урахара-сан как раз обрезал цветущую сливу во дворе вместе с Тесаем. Увидев Ичиго, уже собравшегося уходить, он просто улыбнулся и помахал рукой, приглашая зайти. И он зашёл. Тогда Урахара напоил его чаем, говорил о пустяках — о сухих ветвях, о делах магазина, о новых сладостях. А потом, сам не понимая как, Ичиго выговорился: про школу, про сестёр, про кран. Только про отца не стал. Это было слишком. Когда слова иссякли, бывший капитан встал и повёл его на полигон. Лишь когда Ичиго, обессиленный, рухнул на спину, чувствуя приятную тяжесть в теле, Киске заговорил. Не о долге, не о судьбе. О жизни. О том, как всем иногда бывает тяжело — по-человечески, просто, без морали и снисхождения. В тот день Ичиго впервые не чувствовал вины за то, что вывалил на кого-то свои тревоги. Поддержка была настолько ненавязчивой, что казалось — её и вовсе не было. Будто они просто поговорили ни о чём. Но именно это сняло с плеч груз и позволило дышать. Во второй раз он все так же не понял, как снова оказался за низким столиком с чашкой чая в руках. Только теперь всё было серьёзнее. Он боялся. До безумия боялся, что из-за него могут пострадать Карин и Юзу. Что однажды не успеет. Не убережёт. Произнести это вслух оказалось труднее, чем сразиться с пустым. Ведь это означало признать собственную беспомощность. Но каким-то образом Урахара и без слов всё понял. И снова — полигон. И снова — бой почти до смерти. С ним по другому и не бывает. Однако в это раз, одно лишь обещание: если что-то пойдёт не так, он подстрахует. Ичиго поверил. Он не мог не верить. Не после всего, что этот человек сделал, чтобы он выжил. И действительно — Урахара появлялся тогда, когда был нужен. Его присутствие ощущалось даже в те моменты, когда его не было рядом. И если Урахара не вступал в бой, если не появлялся, значит он был уверен, что Ичиго справиться. Он верил в него. А если Киске верил — значит, Ичиго не имел права сомневаться в себе. Так это стало привычкой. Он приходил всё чаще — то выпить чаю, то спросить совета, дошло до того что ученый стал помогать ему с расчётами или разбирал по полочкам трудные задания. Урахара никогда не отказывал. Не закрывал дверь. Ичиго сам не заметил, как этот человек стал кем-то вроде того, кого у него отняли в день, когда погибла мать. И не знал, стоит ли за это чувствовать вину. Часто к ним присоединялась Йоруичи. Она была особенной — свободной, прямой, умеющей слушать и принимать. А когда нужно — дать пинка, чтобы привести в чувство. Ей он тоже доверял безоговорочно. Вместе они стали тем самым местом, где можно было остановиться. Маленьким островком безопасности. Местом, где его всегда ждали, и где он, точно знал, на него было не все равно. И это стоило слишком дорого, чтобы позволить себе потерять.

***

Ишшин не сразу понял, когда всё стало так. Когда привычный свет в доме померк, а тёплый шум семейной жизни превратился в глухое эхо, которое отзывалось болью в груди. У него была замечательная семья — живая, тёплая, громкая и невероятно близкая. Между ними всегда царило какое-то естественное, почти инстинктивное понимание. А когда возникали трудные моменты, Масаки умела сказать одно-единственное слово, — и напряжение исчезало, будто его и не было. Она всегда знала, как лучше. Всегда умела вытянуть его из любого тупика, заставить взглянуть на себя трезво, честно, стать лучше, чем он был минутой назад. А потом её не стало. И вместе с ней ушло то тонкое, едва ощутимое равновесие, на котором держался их дом. А может быть, гармония исчезла не из семьи — а из него самого? Может быть, именно он перестал быть тем стержнем, который должен был остаться стоять, когда мир рушится? Горе накрыло его так резко и так глубоко, что он перестал чувствовать землю под ногами. Масаки была лучом света в кромешной тьме, и когда этот свет погас — тьма стала абсолютной. Ради неё он когда-то отказался от всего, что имел. Ради неё он жил. Она была рядом всегда — любимая, желанная, невероятная. И без неё мир раскололся, стал плоским, пустым. Он забыл — просто забыл — что она была не единственным смыслом его жизни. Забыл, что у него были дети. Малыши, у которых тоже темнело небо над головой, но которым никто не мог помочь, потому что их отец собирал себя по осколкам, прячась в работе, в бездумной занятости, лишь бы не чувствовать. Ичиго, тот самый мальчишка, который плакал от любой царапины, вдруг перестал плакать. Закрыл слёзы за зубами, сжал кулаки и стал старше, чем должен был быть в свои годы. Он стал старшим по-настоящему — опорой, которую должен был дать им отец. Юзу… Малышка Юзу тихо взяла на себя всё, что раньше делала Масаки. Готовку, уборку, мелкие заботы, поддержание уюта, — всё, что должно быть чуждо ребёнку, но стало для неё привычкой. Она улыбалась, как могла, но в улыбке появилось то едва заметное усилие, которого раньше никогда не было. Карин же, стала угрюмой, жёсткой маленькой тенью Ичиго. Она держала дистанцию, как он, защищала Юзу молча, стояла рядом, будто опасалась, что если отойдёт — мир снова рухнет. Они нашли свои роли. Восстановили гармонию. Но не ту — никогда уже не ту, что была при Масаки. А он? Он смотрел на это со стороны. Смотрел и не находил сил подняться. Они смогли. А он — нет. Так прошли годы. И когда Ишшин наконец выбрался из того вязкого, тягучего, долгого сна, куда загнал себя сам, оказалось, что он опоздал. Ичиго. Карин. Юзу. Они научились жить дальше без матери… и без него. Без отца, который должен был быть опорой, а стал пустым местом, затянувшимся туманом горя. Он знал, сколько упустил, — и знание жгло. Но вмешаться в то, что дети построили сами, казалось неправильным. Они создали собственный уклад — хрупкий, трудный, но рабочий. И имел ли он право сломать это только ради того, чтобы успокоить собственную совесть? Он выбрал меньшее зло — выйти из запоя скорби и начать хотя бы пытаться быть рядом. Не навязываться, не давить, а просто… присутствовать. Предлагать тепло. Давать энергию, внимание, и если им это будет нужно, поддержку. Пусть понемногу, пусть неловко, но честно. И постепенно он вписался в новый порядок. Не идеально — но занял место, которое ему позволили занять. Они жили. И, казалось, были счастливы. Он был уверен, что делает правильно: не вмешивается лишний раз, не давит, даёт детям самим решать, куда идти. Они правда умели это лучше него. Так он думал. До того момента. Ичиго всё чаще стал уходить из дома без объяснений. И даже Ишшин, утопающий в работе, это заметил. В городе было спокойно, реацу не колебалась — ни намёка на Пустых или опасность. Тогда куда он пропадал? В поисках ответа, Ишшин решил заглянуть к «старому знакомому» — тому, на кого легла обязанность следить за Ичиго, когда тот носил чёрное хаори шинигами. И уже на подступах к лавке почувствовал знакомое, спокойное, ровное течение духовной энергии сына. Ичиго был там. Любопытство, едкое и неприятное, кольнуло его. Он приглушил свою реацу, двинулся ближе и затаившись, остановился у приоткрытого окна. То, что он увидел, ударило в самое сердце лавиной из смешанных чувств. От зависти до невыносимой грусти. Ичиго, укутанный сверху накидкой Урахары, крепко спал, прижимая к груди учебник. Рыжая макушка покоилась на коленях Йоруичи — той самой, которая сейчас задумчиво перебирала пряди его волос, смотря на него с такой нежностью, будто перед ней был не знакомый подросток, а собственное дитя. С другой стороны Киске тихо пил чай, лениво изучая что-то на столе. Ичиго во сне нахмурился, пробормотав что-то странное, неразборчивое — на совершенно непонятном языке. Киске тихо хохотнул. Йоруичи улыбнулась её хищной улыбкой, но мягче, спокойнее. — Кажется, учеба совсем загнала нашего Ичиго-куна в угол. Уже и во сне практикуется, — вполголоса протянул Урахара. — Английский для него сложнее, чем освоить Банкай за три дня, — лениво поддела Йоруичи. "Английский? Это какой-то предмет в его школе?" — рассеянно мелькнуло у Ишшина, но мысль тут же утонула под следующими словами. — В отличие от Общества душ, где все просто понимают друг друга, к какой бы национальности не относились при жизни, здесь работать придётся всерьёз, — заметил Киске. — Ему нужно многое осилить до выпуска, — вздохнула Йоруичи. — Он поставил себе высокую планку. Как всегда. — Он справится, — мягко улыбнулся Урахара. — В конце концов… он же наш ребёнок. — Да. И если что — мы всегда ему поможем. Будто услышав это, Ичиго слегка улыбнулся во сне и крепче прижал учебник к груди. Ишшин стоял под окном и чувствовал, как внутри что-то ломается. Тихо, почти беззвучно — но бесповоротно. В тот день он развернулся и ушёл, так и не показавшись. Это был удар. Справедливый. Тот, которого он заслужил. Он был отцом — но даже не знал, чем живёт его сын. Как учится, о чём мечтает, куда хочет поступать. Он не знал ничего и о Карин с Юзу. Он думал, что «так и должно быть», что дети сами справляются. Но теперь эта иллюзия трещала, осыпалась, открывая то, что он не хотел признавать. Если им нужна была поддержка… они шли не к нему. Карин и Юзу шли к Ичиго. А Ичиго — к тем, кому доверял. И это был не он. Это был урок. Жестокий, холодный, задевающий до самого дна. И урок, который он, вероятно, никогда не сможет исправить. Потому что его сын вырос. И доверие, однажды утраченное, не так-то просто вернуть.

***

На несколько мгновений в магазине наступила тишина. Его обитатели молча следили за тем, как их неожиданный гость медленно удаляется, словно растворяясь в вечернем воздухе. — Не слишком ли это было жестоко? — задумчиво спросила Йоруичи, будто обращаясь не столько к Киске, сколько к пустоте. — Нет, — покачал он головой, и следующие слова прозвучали удивительно сурово. — Скорее наоборот, это было необходимо. У него всё ещё есть младшие дети. Дети, которые, если он наконец возьмётся за ум, смогут его простить… и принять. — Думаешь, это станет для него пинком под зад? — тихо уточнила она. — Что вы, Йоруичи-сама, — Киске лениво взмахнул веером, играючи. — Всего лишь небольшим напоминанием о последствиях. — И всё-таки твои методы чересчур суровы. — Зато эффективны. Йоруичи перевела взгляд на Ичиго — он спал глубоко, ровно, совершенно не осознавая, что творится вокруг него. — А что насчёт Ичиго? — спросила она едва слышно. — Что будешь делать, если он тоже простит, примет… и больше не придёт? Киске посмотрел на неё долго, будто взвешивая слова. — Йоруичи-сама, вы ошибаетесь лишь в одном, — произнёс он мягко. — Он уже простил. И уже принял. А если не придёт… что ж, это будет его выбор. Возможно, для него так действительно лучше. Он на мгновение опустил веки, пряча тень в глазах. — Но это не значит, что не приду я, если ему понадобится помощь. Йоруичи тихо выдохнула, будто подтверждая собственные мысли. — Я так и думала, — сказала она с тёплой улыбкой. — Ему невероятно повезло, что именно ты оказался тем, кто о нём заботится. — Вряд ли я один это делаю, — мягко усмехнулся Урахара, взглянув на давнюю подругу. Она ответила ему такой же тёплой, понимающей улыбкой — той, что бывает лишь между теми, кто слишком многое пережил вместе.