Особенный

      В комнате блеклый полумрак. Давно нагревшаяся до предела старая лампочка настольного светильника заставляет силуэты на кровати вынырнуть из желанной тьмы зимнего морозного вечера. Даже в шерстяных носках в старом доме зябко — сквозняк тянет по полу сквозь деревянные скрипучие рамы окон, гуляет по комнате, пробирается по ногам к позвоночнику. И две фигуры на кровати словно давно замёрзли. Замерли, слившись с интерьером, наравне со старым поцарапанным столом и шкафом для одежды с несмазанными тугими петлями. В комнате до неприличия тихо — лишь секундная стрелка круглых настенных часов и игривый, настойчивый сквозняк будто соревнуются, кто же из них создаст в комнате больше звуков.       С пружинной кровати с продавленным временем матрасом не слышно даже дыхания. Не заметно ни единого движения. Два силуэта словно слились в одну причудливую скульптурную композицию, застыв в совершенно неподходящий для этого момент.       Потому что слишком близко, слишком странно. Слишком интимно. Но ни один из них не отстранится.       Единственное, чем Антон может двигать — это глаза. Он в тысячный раз изучает узор плотного бордового покрывала на своей кровати, потому что стоит поднять взгляд чуть выше, и он наткнётся на топорщащуюся складками застиранную олимпийку. Ещё выше — сосредоточенно сомкнутые губы со свежей ранкой, только начавшейся затягиваться корочкой. Ещё выше — беспокойно подрагивающие ресницы закрытых глаз.       Рома.       Перед Петровым в непозволительной близости сидит его друг. Рома стоит на коленях между его разведённых ног. Сцепив руки в замок, удерживает голову с копной блондинистых волос так, чтобы их лбы соприкасались. Грудная клетка Пятифанова еле двигается от поверхностных усталых вдохов. Глаза под веками порой беспокойно бегают из стороны в сторону. Сердце бьётся еле-еле, тяжело и гулко. Антон чувствует его биение на своей коже — там, под затылком, где лежат мозолистые ладони хулигана. Пытается подстроиться под этот ритм, дышать в такт.       Успокоить свои мысли. С каждым разом их всё больше, они всё неуместнее. Поза Ромы больше походит на молитвенную, но именно Антон в это мгновение призывает высшие силы, всем сердцем прося, чтобы происходящее никогда не случалось с ними.       Чтобы Антон никогда не любил.       Он никогда не думал, что будет сожалеть о том, что вообще способен на это чувство. Корить себя за способность поддерживать, сопереживать и оберегать. Чем больше любви к Роме находил в себе юноша, тем сильнее ненавидел само своё существование рядом с ним. Чувствовал неподъёмный груз вины за то, что появился в его жизни.       Они прекрасно сдружились. Притянулись стремительно с противоположных полюсов этой вселенной, до смешного разные. Им было интересно слушать, узнавать мнение друг друга на события вокруг, погружаться в чужое прошлое и представлять ожидающее их будущее. Ни одной общей детали семейной биографии или схожих детских воспоминаний, ни единого соприкосновения во вкусах и интересах. Когда они были вместе, то словно проживали две жизни сразу. И это затягивало. Потому что оба отличались исключительной честностью. Видели в глазах напротив неподдельную верность обретённой дружбе, а после раз за разом подтверждали эти догадки на деле. Не врали друг другу ни в чём, не сглаживали углов, лишь бы понравиться. Настоящие от начала до конца.       И, кажется, конец их дружбы близок.       Они стали неразделимы. До школы, на уроках, после. На выходных, каникулах, плановых и не очень ночёвках друг у друга. Конечно, они почти никогда не оставались только вдвоём — Бяша был неотъемлемой частью дружной команды Вольтрона. Так даже лучше. Подсознательно Рома и Антон словно понимали, что долго наедине им быть не стоит. Когда такое и случалось, не возникало неловкости в общении, не повисало гнетущей тишины. Совсем наоборот. Всё словно становилось слишком гармоничным, красочным и правильным.       Так Антон и начал осознавать свои чувства.       За все прожитые 15 лет он ни разу не влюблялся, легко понимая, где грань искренней тяги к человеку и простого интереса. И чем больше времени он проводил в обществе Ромы, тем отчётливее понимал, что, если с человеком рядом находиться не просто весело или волнительно, а спокойно, чем бы вы ни были заняты, значит, он тебе подходит, как никто другой.       Антон долго не признавался себе, в чём дело. Думал, что нашёл надёжного товарища, с которым разделит не только школьные годы, но и тяготы взрослой жизни, всегда найдёт в нём плечо и поддержку, даже когда они получат аттестаты и, возможно, разъедутся по разным городам. Он был уверен в Роме — такой человек не предаст их дружбы, сколько бы километров между ними не оказалось. Подобное можно было и не спрашивать, это даже звучало смешно, стоило подобной фразе проскользнуть в диалоге. Они? Забудут друг о друге? Потеряют связь? Очередной анекдот в золотую коллекцию Бяши. Они просто не смогут.       Антон давно узнал о Пятифанове столько, что умел предугадывать его мысли, его реакции. Его чувства. И сейчас они близятся к тому, чтобы разделить и их на двоих. Антон даже объяснить не может, в какой момент стал камнем преткновения для принципов хулигана, но проявилось это вполне однозначно.       Прикосновения.       Точнее, одно конкретное, положившее начало череде ошибок, которые они раз за разом охотно совершали.       В тот вечер члены команды Вольтрона собрались после уроков в комнате Антона. Занимались домашней работой, болтали о мелочах, играли в морской бой на помятых черновиках, оставшихся после попыток составить правильные чертежи для задач по геометрии. Осенняя хандра, подпитываемая мелким неприятным дождиком за окном, разгоняла в крови усталую ленность, сквозившую во всех репликах и движениях. Сидя на полу, они потягивали остывший чёрный чай и неторопливо спорили о чём-то, потому что желания прекращать разговор не было, а в голову лезла лишь сумбурная ерунда. Рома, отвоевав у Бяши покрывало, облокотился на кровать и разглядывал потолок, поддерживая то одно, то второе мнение, словно выпадая из разговора на целые минуты. Разморённый теплом, моргающий всё медленнее, он выглядел очень вымотанным. От расспросов о самочувствии вяло отмахивался, так что ребята не тревожили его лишний раз, позволяя насладиться спокойствием и уютом.       Домой Рома собирался крайне неохотно, неспешно возился на пороге с заевшей молнией на старых ботинках, пропустив вперёд Бяшу, которому не терпелось, наконец, затянуться сигаретой. Накинув кожанку, он надолго задержал взгляд на протянутой для традиционного прощального рукопожатия ладони Антона. Ответно подал свою, смотря другу прямо в глаза. А после притянул Петрова за затолок свободной рукой прямо к себе. Они упёрлись лбами друг в друга, застыв в подобном положении на пару секунд, а потом Рома, устало вздохнув, отпустил растерявшегося Антона и с натянутой улыбкой вышел за порог, аккуратно прикрыв дверь.       Лишь после того, как спина друга скрылась из виду, Антон позволил себе покраснеть. Сердце не слушалось. Все участки кожи, сохранившие тепло касаний Ромы, нещадно жгло. Это катастрофа. Они оба пропали.       Пятифанов, не осознавая природы своей тяги к Антону, в дребезги разрушил в том последний сдерживающий механизм. Петров никогда не позволял себе тянуться к другу физически. Платонические чувства к парню, тем более, столь близкому и важному, уже были за гранью дозволенного. Тем более, Антон не раз в открытую слышал от Ромы, насколько тому неприятны прикосновения. Хулиган не привык выражать привязанность таким способом, поэтому члены команды Вольтрона не обнимались, не облокачивались друг на друга, когда уставали. Кисти будто были единственной территорией, на которую не накладывалось запретов — протянуть руку упавшему, пожать ладонь, отбить кулачок или пять было в порядке вещей. Антон с Бяшей более спокойно относились к чему-то большему, но смущать закрытого для контакта Рому не хотелось, к тому же, острой необходимости ни один из них не испытывал, так что негласно подобная манера общения, с легким дистанцированием, плотно укоренилась в их компании.       Именно поэтому жест Ромы вызвал в юноше целую бурю эмоций. Антон стал для него исключением. В момент слабости Пятифанов первый потянулся за прикосновением. Он искал тепла, понимания, помощи. И знал, что в Петрове точно найдёт то самое, чего давно не хватает, чего нет в матери, в друге детства. Он найдёт покой. Он нашёл, смог собраться с мыслями перед возвращением в ненавистное место, которое вынужден называть домом. Только вот в Антоне поселилась гнилая, давящая на грудь надежда.       Неужели он сможет стать исключением во всём? Неужели взаимно?       Захотелось утвердиться в своим положении. Доказать, что парень не просто сможет поддержать — он готов будет разделить все минуты тяжёлых мыслей, не дающих Роме спать по ночам. Впитает всю его боль, оставив на её месте тепло и уверенность в себе и будущем.       В мыслях всё звучало даже благородно и правда по-дружески. Только вот искренним с собой до конца Антон не был. Он ведь хотел стать для Ромы единственным. Самым особенным. Понять, где же на самом деле грань их взаимного доверия? Какую часть себя Рома готов ему отдать без раздумий? Возможностью подсветить в хулигане его истинные мотивы поведения опьянила, пробудив зарытый глубоко в душе эгоизм.       Захотелось разделить эту ненормальность на двоих. Перестать себя ненавидеть за то, что Антон, казалось, единственный на этой планете способен предать дружеское доверие, осквернив его романтической чепухой.       В тот день Петров разрешил себе фантазировать. Позволил всем страхам обрести форму, пробиться сквозь оковы заботы, сочувствия, негласных правил. Желания обрели чёткие очертания. Он словно наяву увидел их с Ромой вместе, в качестве пары. Самой обычной, счастливой. Это выбило воздух из лёгких, заставляя краснеть чуть ли не до корней волос. Антон пытался вернуть себе хоть толику здравого смысла, припоминал все фразы Ромы о семье, которую тот хочет создать, всех его принципах и понятиях, все шутки друга про людей с нетрадиционной ориентацией. Не получилось. Желание быть тем самым, особенным, самым важным, перекрыло всё.       Так вышло, что Антон полюбил Рому. Так вышло, что есть шанс на взаимность.       Неужели плохо, что он хочет стать ещё ближе с объектом симпатии?       Последний рубеж, последний оплот, и до Ромы обязательно дойдёт. Нужно показать ему, что прикосновения — это нестрашно.       Рому пошатнёт это, осознание собственной ориентации может его подкосить. Он не переживёт подобного предательства от лучшего друга.       Рома может сломаться.       Но Антон не может себя остановить.       Так они и оказались здесь, на старой кровати, лицом друг другу.       С тех посиделок прошло не больше месяца. На Рому невозможно было смотреть без сочувствия. На юношу будто лишь сейчас по-настоящему нахлынуло осознание возможных безрадостных перспектив его собственной жизни и будущего его матери. Измотанная, несчастная, потерявшая горячо любимого мужа, одинокая, без поддержки родственников, погрязшая в алкогольной зависимости. Рома любил свою мать, и оттого жить с ней такой было для него невыносимо. Женщина будто день за днём умирала на его глазах, и чем более явно сын проявлял попытки изменить хоть что-то, тем яростнее она сопротивлялась. Казалось, в ней напрочь выгорели все чувства, кроме отчаяния и какого-то первобытного страха, которые сказывались на Роме в двойном размере. Каждый её срыв он переживал, как собственный. Глушил боль попытками привести в порядок общий дом. Чем больше усилий прикладывал, тем больше несовершенств видел. Слишком многое нужно исправить в доме, в отношениях между ними, в ней самой, чтобы хотя бы приблизиться в образу счастливой семьи. Для обычного подростка это просто неподъёмный груз.       Рома не мог нормально спать, тревожа друзей всё увеличивающимися синяками под глазами, ухудшающимся аппетитом и тягой к молчанию.       Сейчас Антон ему нужен, как никогда.       В этот раз он позвал Пятифанова домой одного, намекнув Бяше, что попытается как-то помочь Роме в индивидуальном порядке. Будаев понимал, что из Антона психолог получше будет, так что распрощался с ребятами, выбрав для этого какую-то совершенно неправдоподобную отмазку, брошенную невнятно в воздух, и чуть ли не вприпрыжку убежал домой. Актёр из него, конечно, не очень, но Рома усталым сознанием несильно заострил на подобном поведении друга внимание и, казалось, не приметил никакого подвоха.       Подвоха и не было. Антону лишь нужно было остаться с парнем наедине и позволить ему самому говорить и делать всё, что он захочет.       В доме Петровых он действовал будто по отработанному алгоритму: здоровался с порога с тётей Кариной, заранее отказываясь от чая, трепал по голове выбежавшую на шум в прихожей Олю, позволял утащить себя в комнату девочки под ворох сумбурных будничных наблюдений, поддакивал и кивал её историям об игрушках, одноклассниках, и лишь после, когда словесный поток понемногу иссякал, вваливался в комнату Антона, раскинувшись на хозяйской кровати. Полупустой рюкзак всегда скидывал на одно и то же место, свитер свешивал с одной и той же спинки кровати. Даже поза практически никогда не менялась.       Он знал, какие тапочки его, во сколько, в зависимости от дня недели, с работы возвращался дядь Боря и с какими уроками Оля может попросить помочь своего брата. В комнате Антона он мог с закрытыми глазами найти любую вещь. Для Пятифанова это место давно стало вторым домом.       В тот день он был и правда довольно немногословен. Перелистывал в десятый раз журнал для юных натуралистов, спрашивал у Петрова совершенно не связанные друг с другом вопросы, пялился в окно на стремительно темнеющее хмурое небо и часто вздыхал. В нём словно засели сотни невыговоренных слов, которые безжалостно рвались наружу, стоило лишь открыть рот, потому Рома и позволял Антону занимать эфир их диалога своими рассуждениями, воспоминаниями о проведённом вместе лете и с искренним усилием старался улыбаться безобидным, лёгким шуткам.       Стемнело окончательно, что стало для сознания хулигана сигналом тревоги — скоро нужно возвращаться. Покинуть тишину и уют. Снова нужно собраться с силами.       Резко вскочила на ноги, он начал обходить комнату, стирал рукавом олимпийки пыль с фигурок на полках над кроватью, аккуратной стопкой сложил журналы, один из которых весь вечер не выпускал из рук, создавая видимость хоть какой-то деятельности. Видно, что он не хотел причинять другу неудобств своей подавленностью, но поделать с этим ничего не мог.       Антон и не наседал, позволял тишине наполнить комнату, не приближался к Роме, оставшись сидеть на стуле за рабочим столом, чтобы дать ему немного собственного пространства, не спрашивал ничего о доме, школе, самочувствии. Просто периодически своим видом напоминал, что сейчас Пятифанов не один, оказывая молчаливую поддержку без примеси жалости.       Когда ссутуленная фигура внезапно остановилось перед большим шкафом с зеркалом на двери, будто в первый раз за долгое время рассматривая себя с ног до головы, Антон отмер. Пересел на кровать, упёршись лопатками в прохладную стену, и устало откинул голову к плечу. Тревога за состояние друга его выматывала. Чувства будто обострялись, стоило ему завидеть нахмуренные тёмные брови, и то сжимающиеся, то разжимающиеся от внутренних метаний кулаки.       Чем дольше Рома пялился на отражение, тем больше мутнел его взгляд. Он смотрел на себя со стороны и видел совершенно не то, чего хотел. Его внешний вид стал очередным неприятным открытием. От этого он терялся всё больше, но наконец нашёл в себе силы обернуться. Смотрел сквозь Антона одним громким немым вопросом.       «Ты тоже это видишь?»       Антон видел, ещё как. Его сердце будто раз за разом раздирало в клочья каждым малейшим неуверенным движением подрагивающих пальцев. Когда хулиган развернулся, пол протяжно скрипнул. В унисон с досками скрипела и потрёпанная душа Петрова, выворачиваясь наизнанку в который раз за этот вечер.       Смотреть на подавленного, идущего трещинами с ног до головы, друга было невыносимо. Как и любить его, ощущать подъём небывалой нежности, перемешанной в ядовитом коктейле с искренним ликованием за то, что лишь он удостоен подобного зрелища.       Рома нашёл его глазами, почуяв близость края пропасти.       Только вот Антон вряд ли вытащит его оттуда, из темноты.       Он сам толкнёт парня в пустоту неизвестности.       Одним движением руки.       Петров приподнимает голову. Медленно, осторожно, не отводя взгляда от тёплых, пустых глаз в другом углу комнаты. Словно старается не спугнуть дикого зверя. Смотрит без упрёка, страха, малейшей угрозы.       Кажется, будто и сам Рома чего-то ждёт от него. Ответа, как минимум. Сейчас он настолько открыт перед Антоном, что того оглушает осознание груза ответственности за целость психики друга. Психики любимого человека. Нужно действовать, пока оба не успели передумать, так что Антону остаётся лишь дать Пятифанову последний намёк. Протянуть руку. Позволить.       Хозяин комнаты чуть расправляет плечи, пытаясь придать телу более устойчивое положение, а виду — уверенность. Успешно выходит лишь первое. Его рука с открытой ладонью взмывает над покрывалом и зависает в воздухе. Однозначный жест, которому искренне не желающий контакта найдёт сотни трактовок, лишь бы защитить личное пространство.       Петров ведь просто зовёт.       Рома может спросить, что тому нужно прямо с места, на котором застыл, может в последний момент остановиться перед ним, может пройти сбоку и, облокотившись вальяжно на изголовье, наклонится и слушать.       Но Рома делает именно то, о чём и подумал Антон. Идёт прямо к нему, лишь на долю секунды затормозив у края спального места в нерешительности. А после, поставив одно колено между бёдер Петрова, слегка нависает над ним, желая услышать лучше, если друг что-то скажет.       В комнате слишком долго перекатывалась из угла в угол вязкая тишина, с каждым часом становясь все гуще. Рома знает, что теперь они будут общаться чуть ли не шёпотом. Но Антон и не собирался ничего говорить, это абсолютно лишнее.       Вместо поддерживающих фраз он лишь берётся протянутой рукой за затылок друга и зеркалит жест из прихожей. Не меняется в лице, пока притягивает Пятифанова к себе. Не краснеет. Молит пальцы не дрожать от страха. Но есть одно отличие — Петров не отстраняется. Отсчитывает в уме каждую секунду в подобном неловком положении.       Рома сдаётся гораздо быстрее, чем думал парень. Уже на четвёртой. Не отрывая своего лба, даже не прикрыв глаз, сгибает и вторую ногу, становясь перед Антоном на колени. Разница в высоте лиц кажется неправильной. Пятифанов не должен так нависать над товарищем, словно придавливая грузом мыслей к постели, так что проходит ещё две секунды, и бедра Ромы соприкасаются с пятками. Одновременно с этим Антону приходится слегка раздвинуть ноги, не привлекая ненужного внимания к этому жесту. В нём нет места пошлости, лишь желание не коснуться лишний раз. Не нарушить и без того хрупкое равновесие.       Лицо Ромы напротив. Он все ещё пытается понять, к чему Антон вёл все это время. Челюсти плотно сомкнуты, но не от злости. Нервничает. Хочет сделать всё правильно, словно снова забыв о собственном комфорте. Сейчас он так близко, лишь потому что этого попросил Петров, который редко является инициатором нововведений в их дружбе или образе жизни. Поэтому, когда голова отключилась от переизбытка напиханного в неё бесполезного мусора, захотелось слепо довериться. Ведь здравомыслящий, спокойный друг явно знает, как лучше, да?       Антону больно, потому что каждая клетка тела кричит, что этот момент абсолютного взаимопонимания он желает использовать лишь в своих интересах. Да, Роме станет легче сейчас, но ведь Петров буквально подсаживает того на иглу, если всё пройдёт успешно. Он хочет, чтобы парень стал зависим от невиданных ранее ощущений. Новый уровень понимания просто расплавит ему мозг. Это неправильно, особенно, учитывая нездоровое физиологическое влечение хозяина комнаты, пытающееся прорваться сейчас с глубин подсознания и вставить свои пять никому не нужных копеек в происходящее.       Влечение удаётся заглушить, но разум от этого не выигрывает. Это победа в битве, а не в войне. Антон это понимает, каждую отсчитанную секунду он задаётся вопросом, правильно ли поступает. Каждый раз слышит в ответ громогласное «нет», мячиком скачущее в сердце. Но продолжает.       Рому было жаль. Но почему-то впервые в жизни себя было жаль чуть больше.       Дело за малым. Отступать уже поздно. Осталось лишь дать хулигану самому закрыть крышку гроба со своей стороны. Это должно быть его желание, его личный выбор без выбора.       Антон аккуратно убирает руку с бритого затылка, не позволяя себе ни единого лишнего движения. Медленно, словно заранее отрепетированно.       Встречается с лёгкой растерянностью мутных зелёных глаз и дарит улыбку одними уголками губ. Она не должна воззвать к радости — лишь заверить, что всё под контролем. Заметив, что сигнал достиг адресата, Петров решается на самое рискованное — закрыть глаза. Пятифанов доверился ему, значит, нужно показать, что он отвечает тем же. Что всё это не для Антона — для самого Ромы.       Тихий, но глубокий вдох и медленный равномерный выдох инициатора будто приглашает Рому повторить за ним. Теперь до парня, наконец, доходит, что именно Петров пытается ему сказать.       Мозолистая широкая ладонь ложится на загривок Антона. С закрытыми глазами всё это воспринимается слишком волнующе, грязно, словно игра на выдержку. Только вот Петров в этой игре один, потому что потенциальный оппонент даже не приглашён на дуэль. Пока что. Нужно ждать, успокоиться.       Антон подаётся на пару миллиметров вперёд своей головой, намекая, что хулиган всё делает правильно. Чувствует запах душистого цветочного мыла, поношенной одежды, сигарет. Собирается с мыслями и, словно Рома может его услышать, повторяет про себя: «Всё будет хорошо. Я здесь. Всё в порядке. Ты справишься. Я в тебя верю».       Позволяет парню вобрать в себя силу, тепло, светлые надежды — всё то хорошее, что ещё осталось. Не шевелит ни единым мускулом, чтобы не разрушить магию момента.       Пять. Шесть. Семь.       На восьмой секунде Рома отстраняется. Антон решается приоткрыть глаза. Действие даётся тяжело, будто он вышел на свет впервые за долгие годы жизни в пещере. Очертания друга перед ним слегка размыты — очки успели съехать на кончик носа. Рома дышит ровно, плечи опущены, а взгляд стал в разы более усталым. Лицо украшает кривая легкая улыбка.       Он благодарен Антону, который сквозь землю готов провалиться от смеси сытой удовлетворённости и панического ужаса.       Получилось.       На следующий день Пятифанов выглядит лучше. Даже слегка хвастается, как же хорошо выспался. Бросает выразительные беглые взгляды на Петрова, отряхивая кожанку от дождевых капель и, повесив куртку, уходит к лестнице. Бяша успевает незаметно отбить Антону кулачок с тихим, полным гордости: «Красава, братка». А самопровозглашённый психолог не испытывает гордости за то, что смог помочь. Слишком велика цена такой помощи. Удавка желания стать до невозможности близко стягивает горло, перекрывая кислород.       Такую же удавку парень затягивает на шее друга ещё пару месяцев. Медленно, скурпулёзно, чтобы точно не заметил, в какой момент воздух перекроет окончательно.       Спустя время Рома сам начинает просить о поддержке. Без лишних слов — одним кивком головы в сторону кровати. Всё, что происходит до, во время и после, сопровождается молчанием. Убаюкивающим, трепетным, нежным. Кажется, пару раз парень даже проваливался в короткий сон. Нельзя сказать точно, ведь он всегда держит глаза закрытыми.       Время их нахождения рядом всё увеличивается, достигнув рекордных пятнадцати минут. Антон видит, как тяжело хулигану потом разгибать затёкшие ноги, да и у самого Петрова немного ноет спина от неподвижного сидения прямо, но всё стоит того, чтобы в очередной раз прочитать в любимых глазах искреннее «спасибо», пытаясь прямо там не разреветься от счастья и порыва врезать себе покрепче, лишь бы выбить из голове гнилые, отвратительно желанные картины.       Антон не знает, к чему вообще всё это должно было привести. До одного телефонного звонка, раздавшегося в доме Петровых воскресным вечером 21 декабря.       Оля практически всегда брала трубку первой, в то же мгновение, как аппарат начинал надрывно дребезжать на тумбе у зеркала. Этот раз не стал исключением — забыв поставить мультфильм на паузу, она слетает по ступенькам, словно не касаясь их, и бодро здоровается в трубку. Ее тонкие брови хмурятся, а после, узнав звонящего, она кричит так, что Антона на втором этаже почти оглушает. С возрастом она становится всё громче. Карина лишь качает головой, каждый раз говоря, что дочка явно пошла в неё.       Девочка передаёт трубку брату и, примирительно показав открытые ладошки, мчится обратно в комнату, чтобы перемотать кассету на пять минут назад.       На том конце слышен голос Ромы. Тон явно наигранный в своей беззаботности. Антон слишком часто его слышал за последние месяцы, чтобы не узнать с первых нот. Что-то явно случилось, но Рома лишь просит помочь по дому — какая-то проблема со старым сервантом. В подробности он вдаваться отказался, бросив, что чем скорее друг придёт, тем лучше, и отключился первый. Видимо, боялся, что голос случайно дрогнет.       Карина закономерно воспротивилась идее сына пойти в гости так поздно. Он ведь явно захочет остаться у друга на ночь. Да и лучше бы ей по дому помог, но парень лишь отмахивается от череды упрёков и напоминает, что Рома его о помощи просит раз в пятилетку, хотя тянет все заботы о доме на своих плечах. Это смягчает сердце женщины, хотя морщинка всё равно в недовольстве прорезает лоб, когда она отпускает Антона, велев передать однокласснику привет и нескольких свежих пирожков с луком и яйцом.       До покосившегося дома со свежими заплатами на крыше Антон добирается быстро. Ноги будто сами просят перейти на бег, но юноша изо всех сил усмиряет внутреннюю тревогу. Если бы произошло что-то страшное, друг бы не стал темнить — в серьёзных ситуациях он до пугающего прямолинеен. Приходится собрать остатки здравомыслия в кулак и заставить себя перестать набрасывать сценарии один хуже другого. Он жив, здоров и через пару минут сам все объяснит. А пока за спиной подпрыгивает собранный на завтра рюкзак со школьными принадлежностями, прикрытыми сверху ароматным, ещё тёплым кульком выпечки, бережно завёрнутой в полотенце.       Стряхнув на крыльце липкий снег с ботинок и шапки, Антон робко стучится в дверь, за которой подозрительно тихо. Рома обычно на полную врубает радио, если матери нет дома, чтобы не было так одиноко, в голос подпевает любимым хитам, да так лихо, что бывало сложно дозваться с улицы. Сейчас же - пара робких ударов, и дверь стремительно распахивается, словно парень всё это время ждал прямо за ней. Обстановка пугает Антона всё больше, но он старается не подавать виду, лишь привычно пожимает руку хулигана с лёгкой улыбкой. С порога заявляет, что принёс пирожков, просит поставить чай, и Пятифанов пулей исчезает на кухне. Опять суетится.       Разувшись, гость минует сени, заставленные вёдрами и разнообразным садоводческим хламом, сполоснув руки в умывальнике, и оказывается в проходной кухне. Садится на старый, когда-то жёлтый, диван, ни на секунду не выпуская друга из виду.       Рома ставит перед ними две кружки неразбавленного чая, подвинув Петрову ту, что с сахаром. С нарисованными красными маками и небольшой трещиной внизу ручки. Бяша с Антоном так часто здесь ночуют, что у каждого появилась своя «личная» кружка и даже общая полка для сменной домашней одежды в шкафу Пятифанова. Этот дом хоть и хранил в себе множество тяжёлых воспоминаний их друга, но для обоих ребят будто стал немного родным и по-своему дорогим местом, своеобразным штабом команды Вольтрона.       Вот только, кажется, Рома недавно получил напоминание о том, почему же так ненавидит сюда возвращаться. Он с громким вздохом опускается на диван, закинув руку на спинку. Пытается отпить немного чая, но кружка вбирает в себя дрожь его пальцев, и несколько капель напитка расплёскиваются на белое клеёнчатое покрытие стола. Поджав губы, он уже двумя руками берётся за кружку, но Антон ведь заметил, что это не просто неуклюжесть. Рома сильно чем-то обеспокоен. Иначе не позвал бы в такой день.       Петров давно изучил рабочую рутину матери своего друга. Женщина зарабатывала на жизнь около-вахтовым методом в упаковочном цехе завода в соседнем городе. Её график не менялся уже долгое время: неделя труда с проживанием в местном общежитии при предприятии — неделя дома, большую часть из которой составляло запойное бессознательное существование вперемешку с истериками. Уезжала она обычно в воскресенье днём, одним из последних автобусов, чтобы выйти на смену к 6 утра, переночевав в предоставленной комнате, а возвращалась в субботу утром, хорошенько проспавшись.       Первые дни после очередного отъезда матери Рома уделял себе и хозяйству — убирал последствия запойных сольных гулянок, перестирывал одежду и покрывала, вычищал ковры. В эти дни окна дома практически не закрывались вне зависимости от погоды на улице. Будто он пытался стереть все следы присутствия матери в радиусе километра. Готовил сразу что-то вкусное на несколько дней.       Иногда Рома даже баловал себя пирожками с чем придётся. Денег на фарш обычно не оказывалось, но хулиган регулярно помогал нескольким пожилым соседкам, чтобы, в случае чего, те поделились с ним мясом или молоком. Про этот бартер мать парня даже не знала — считала, что все в деревне давно обернулись против неё и, прикрываясь заботой о том, чтобы и сына не оклеветали злые языки, запрещала тому водить дружбу с жителями ближайших домов.       Местные пожилые леди и правда недолюбливали супружескую пару Пятифановых, но их сына, с которым порой нянчились в детские годы, искренне жалели и считали прекрасным мальчиком, даже иногда баловали конфетами и звали на чай с вареньем. С наступлением летних и новогодних каникул, когда к ним приезжали внуки, приходилось чуть хуже, но всё остальное время Рома заменял им непостоянных в своей привязанности городских членов семьи. А юноша был только рад — за добросовестный труд его от всей души благодарили, улыбались, и пусть всё ещё трепали по щеке и волосам, он ни разу не возразил, по крупицам собирая со всего посёлка заботу, любовь и домашний уют.       Лишь позаботившись немного о себе и окружающем его пространстве, Рома готов был позвать к себе друзей — обычно они собирались в четверг или пятницу, а иногда и на две ночи подряд. Смотрели старые кассеты, делали домашку, слушали радио, пытаясь предсказать, какая композиция на этой неделе стала главным хитом. Часто ходили вместе в баню, распивая на троих одну полторашку пива, проданную Бяше за красивые глазки и умение грамотно уболтать работницу ларька тётю Женю. Устраивали шуточные бои, рисовали каррикатурные комиксы и часами говорили обо всём, что только приходило в голову. Они будто старались как можно глубже пропитать стены этого дома беззаботным счастьем, чтобы Рома смог справиться со следующей тяжёлой неделей самостоятельно, без друзей рядом.       Но сегодня воскресенье. Мать Ромы, должно быть, уехала всего пару часов назад. Так почему Антон здесь?..       Пятифанов будто читает его мысли — резко поворачивается к другу и, перестав пересчитывать глазами количество окружающих их ящиков и коробок, открывает рот, чтобы сказать что-то. Выходит не сразу — голос глухой, хриплый. Рома коротко прокашливается и, наконец, выдаёт:       - Ты же тапки надел? Возьми там веник с совком и приходи в зал.       Прячет глаза и, подорвавшись с места, первым скрывается за занавеской, отделяющей зал от кухни.       Разгром.       Антон сразу понял, что мать хулигана в этот раз снова разошлась и что-то сломала. Но друг никогда не позволял гостям разгребать этот хаос. Для него было слишком стыдно показывать кому-либо эту сторону их покалеченной семьи. А ещё для Ромы это был момент особенной слабости. Словно женщина раз за разом оскверняла попытки сына привнести хоть что-то правильное и светлое в их быт. Она не просто ни разу не сказала ему «спасибо» — она плевала на его труды с высокой колокольни своими пьяными выходками, а после позорно сбегала в город, оставляя сына наедине с разрухой и тяжёлым осознанием бессмысленности собственных стараний. Она без ножа отрезала от сердца юноши по кусочку каждым своим срывом. Оправдывалась иногда, что пусть лучше пострадает мебель или посуда, а не сам Рома. Только вот на себя ему было плевать, а на последнее, что хранило воспоминания об отце и детстве — нет.       Забрав изрядно похудевший с годами веник и небольшой пластиковый совок, Антон делает последний глубокий вдох, уверенным жестом отодвигая половинку цветастой блекло-розовой занавески.       Сервант, точно. О нем ведь друг успел сказать по телефону.       Старый шкаф справа и прикрытые двумя стеклянными створками полки, слева. Снизу и сверху - ящики с постельным бельём. С истёртым лакированными покрытием, выцарапанными инициалами "РП" сбоку, весь скрипучий и чутка покосившийся, он выглядел очень уместно в этой комнате, освещённой жёлтой неяркой лампочкой.       Но сейчас мебельный гигант потерял прежний величавый вид.       Одно из стёкол было разбито.       Остатки разбросаны по полу и размётаны по всей комнате. Неприкрытые полки выглядят будто голыми и такими неправильными, что зубы сводит от желания хоть простыню навесить, но прикрыть от чужих глаз фоторамки, наборы праздничных рюмок и бокалов.       — Подмети осколки, пожалуйста. Особенно под диваном, — слышится справа совершенно чужой голос, словно вся душа Ромы зарылась где-то в глубине тела, и голос теперь долетает до адресата с чудовищной задержкой. — Я пока посмотрю, как там внутри…       Сил Антона хватает, лишь чтобы понятливо кивнуть. Внутри нарастает необъяснимая паника, которую, кажется, сам хозяин дома распространяет вокруг себя волнами. Прошло столько времени, но Рома не просто не притронулся к беспорядку — даже не оценил причинённый серванту и его содержимому ушерб. Пытался не показывать масштаба потенциальной трагедии, но всё кричало об одном — Роме настолько тягостно, что в одиночку он не готов столкнуться с этим лицом к лицу. Он какой-то особенно бледный, будто в любую секунду его вывернет наизнанку от тошноты, бессилия, страха — всего сразу.       Антону жутко стать свидетелем погрома в доме Пятифановых, но он сглатывает и пытается не думать о том, какие ещё картины успел повидать за свою недолгую жизнь хулиган. Веник методично проходится вдоль старых половиц, чтобы как можно меньше осколков упало в щели между ними.       Пылесосом бы это всё. Или хотя бы влажной тряпкой пройтись. Но всё потом, а сейчас — от углов и в сторону занавески, взмах за взмахом — вымести маленькую трагедию за порог, словно порчу снять. Прогнать беса, превратившего семейное гнездо в кучу сломанных обглоданных веток.       Пятясь в сторону входа и достигнув, наконец, дивана, расположившегося прямо напротив побитой громадины, Антон бросает беглый взгляд на силуэт друга.       Рома стоит еще более бледный. Вторую створку он открыл настежь, а с креплений пострадавшей стороны тряпкой вытащил остатки стекла, выбросив безжалостно в небольшое пластиковое ведро у ног. Это всё он делал правой рукой. Левой парень сжимал бутылку из-под водки. Небольшая, без крышки, объёмом не больше двухсот миллилитров.       Эти тары в местном ларьке всегда внушали Антону тревогу. Продавщица ещё и ставила их на самое видное место, на уровне глаз позади себя, словно гордясь, как миленько эти миниатюрные бутылочки смотрятся. Но школьник понимал, что у тех, кто их покупает, нет ни денег на полноценную бутылку, ни компании, чтобы купить алкоголь вскладчину, ни возможности остановить себя. Порой казалось, что без спирта в крови их тела разлагаются даже быстрее, а они, словно египетские бальзамировщики, пытаются подольше создавать вид, что эта мумия, заменившая когда-то здорового человека, ещё способна нормально ходить и говорить, а не бурчать невнятно, пересчитывая в дрожащей ладони рубли. Антон и подумать не мог, что мама Ромы из их числа — живых мумий. Конечно, раз она до сих пор успешно держалась на работе, значит, призрачная надежда на выздоровление ещё маячила перед глазами, но легче от этого будто бы не становилось.       Рома всё никак не мог выкинуть тару в ведро к остальному мусору, зло сжимал её за тонкое горлышко. В его широкой ладони пузырёк казался будто ещё меньше, и не верилось, что именно он — причина закоптившейся под потолком тревоги, с каждой минутой всё сильнее удушливо сжимающей лёгкие. Хотелось прокашляться и расправить плечи.       Рука с веником методично, на ощупь, выметала залетевшие под диван остатки дверцы, а взгляд трепетно следил за второй рукой хозяина дома. Она останавливается, зависнув в воздухе над одной из полок и медленно, словно насильно, опускается владельцем вдоль тела.       - Тох, принеси газеты там… — судорожный вдох. Шумный выдох. — Ты помнишь, короче. У входа. Прям все возьми.       Аккуратно положив совок, чтобы не просыпать уже собранное, Антон быстро оказывается в предбаннике и недалеко от половика с обувью видит стопку потрёпанных, чуть пушистых от влаги, газет. Некоторые из них хранят в себе попытки мальчиков прорешать кроссворды, но подавляющее количество вопросов рассчитано на аудиторию как минимум раза в три старше них. Удавалось отгадать максимум слов пять и то, благодаря любознательной натуре Антона.       Захватив нужное, парень быстро возвращается в зал, к замеревшему в той же позе Роме. Петров неуверенно подходит к нему, слегка качнув коробкой в руках, привлекая внимание друга. Сквозь тонкие подошвы тапочек чувствуются очертания остолков. Сервант безжизненно нависает над макушкой тяжёлой скалой. В комнате душно, пыльно и словно бы слишком тесно. Но потемневший взгляд напротив гложет сильнее всего.       - О, с коробкой взял… Да, так и надо, так даже лучше, — слова даются парню с трудом и слишком уж неестественно вылетают изо рта. Кажется, их отголоски разбиваются и разлетаются по полу, лишь добавляя этому месту каррикатурного хаоса. — Я, короче… Подавать буду, а ты заворачивай в бумагу. Лучше прям в два слоя, а потом в коробку положь аккуратно.       В руках Ромы оказывается небольшое белое блюдце с золотой каймой и волнистыми краями, словно контур причудливого цветка. Парень заботливо обтирает его влажной тряпкой, а после проходится по поверхности полотенцем, убирая маленькие капли.       Сервиз аккуратный, дорогой, словно бы не подходящий окружающей их обстановке. В натруженных смуглых руках Ромы, мозолистых, с еле заживающими костяшками, это блюдце кажется ещё более хрупким, словно даже и не керамическим, а каким-то воздушно-зефирным. А парень будто понимает это гораздо лучше самого Антона и всё никак не может найти ту золотую грань, как бы взять предмет так, чтобы не сжать слишком сильно, но и не уронить на пол. Кажется, от напряжения его голова сейчас перегреется. Может быть, всему виной духота в комнате, но из него вырывается тихое, удивительно уверенное и нежное.       — Это от бабушки ещё досталось, царствие небесное. Приданое мамкино… Мне из него даже на новый год страшно было пить. Ручки у чашек тонкие какие-то. Чуть не разбил один раз — еле от люлей батиных увернулся. Ладно хоть на диван тогда уронил. Его от чая легче высушить, чем…       Голос замолкает так же внезапно, как и прорезался. Рома будто погрузился в тот вечер суетливой семейной идиллии. Позволил себе прочувствоать, что когда-то их было трое в этом доме, и они даже улыбались, вместе что-то праздновали, а если и бранились, то по большей части несерьёзно, для виду.       Антон старается не гипнотизировать взглядом его висок и в напряжении сжатую челюсть. Хорошо, что его руки сейчас заняты, иначе они натурально чесались бы от желания погладит по голове и плечу. Хочется обнять, утешить, расцеловать и никогда не позволять грусти искажать это светлое, энергичное, очаровательно эмоциональное лицо. Но пока что он может лишь сквозь громкий шорох сминаемой газетной бумаги обронить тёплое и искреннее:       - Красивый сервиз, очень. Понимаю, почему ты им дорожишь.       Уголки губ Ромы трогает улыбка, кажется, впервые за вечер. Подавая очередное блюдце, он поворачивается корпусом к другу и, пронзая сердце Антона насквозь, роняет глухо и невозможно тихо:       - Красивый, да… Это много для меня значит. Всё это… Спасибо, что сразу пришёл.       Антон не мог не прийти. Даже если бы он не разгадал в голосе Ромы волнения, всё равно явился бы по первому зову, словно надрессированный. Просто не мог иначе. Но звучало это как-то жалко, словно Петров сам того не желал. А ведь парень искренне хотел проводить со своим объектом первого сердечного обожания как можно больше времени. Какие бы противоречивые мысли это не порождало, общество Ромы было ему ценнее всего на свете.       — Я всегда рад помочь, правда, мне несложно.       За монотонной работой проходит некоторое время. Кажется, теперь молчание между ними, наконец, перестало быть гнетущим. Рома всё ещё искренне озабоченно оглядывал полки и незримо вздрагвал от особенно громкого перезвона осколков, но привычное для них ощущение гармонии вернулось. Словно Пятифанов до конца осознал, что даже эту сторону своей жизни готов доверить Антону, и это его успокоило и даже немного порадовало.       — Дальше я сам. Закончишь там?.. Ну, с веником…       Кажется, напрямую хозяин дома указывать на разрушения не готов. Нестрашно, главное, что Петров понял, так что, вернувшись на прежнее место, он поудобнее хватается за рабочие инструменты, последний раз обернувшись на друга. Ему ведь показалось, что тот снова будто приврал в своей беззаботности?..       От увиденного через плечо засосало где-то под ложечкой. Оказывается, было ещё одно блюдце. Такое же хрупкое, беленькое и аккуратное, как и его собратья по сервизу.       И сейчас Рома держал его осколки в своих руках, горько ухмыляясь.       Видимо, оно было самым верхним и приняло на себя удар от падения бутылки. Рома специально отложил его в сторону, подальше от глаз Антона. Попытался спрятать от него свою слабость, ведь сейчас он так же тщательно, как и целые блюдца до этого, в два этапа протирается пару неровных осколка, заворачивает в бумагу, оставив на самом верху коробки.       Хулиган ведь и сам понимает, что починить это не сможет никогда. Лишь пытается обмануть себя, создав иллюзию, что весь сервиз всё ещё в сборе. Словно если хотя бы один его элемент пропадёт, то оставшиеся блюдца и чашки потеряют любую ценность.       Неясно, что творится в голове Пятифанова сейчас, но Антону хочется как можно скорее увести его из этой комнаты, так что он принимается тихо, но шустро сметать остатки стекла.       Когда с этим покончено, они вместе вытряхивают на улице ковёр. Антон просит Рому остаться и немного выбить его веником для верности, а сам возвращается в зал и тщательно моет пол, стараясь не пропустить ни одного угла. Конечно, его друг обычно ходит по дому в тапках, но всё равно хочется предотвратить всевозможные досадные случайности.       Наконец, работа закончена. Без посуды в серванте и ковра зал выглядит до странного просторным. Конечно, в комнате стало чище, но грязный осадок от инцидента днём будто впитался в стены и сгустил воздух до смрадного морока, даже открытое Петровым окно не спасает.       Парень выходит на улицу, чтобы опустошить ведро мутной воды и находит Рому курящим на крыльце. Он бездумно пялится вдаль сквозь вечернюю мглу, зябко потирая предплечье рукой. Даже куртку не накинул, так и выбежал из дома в одной футболке и тапках.       Антон стоит рядом с ним еще пару минут, позволяя морозному декабрьскому ветру мурашками прогуляться по спине и лишь после решается привлечь внимание хулигана:       — Мы так и не попили чай. Идём, не зря ж я пирожки у Оли для тебя отвоёвывал.       Конечно, это была безобидная ложь, и Рома прекрасно это понимает, но всё же слегка ухмыляется шутке и, похлопав друга по плечу, выкидывает окурок, заходя в дом первым.       Вот снова. Он опять потянулся за человеческим теплом, и дело было далеко не в декабрьском холоде. Рома чувствовал себя усталым и уязвимым. Антону казалось, будто на своей территории он отнесётся к этому с большей настороженностью, но нет. Разбитая семейная реликвия непозволительно далеко задвинула личные границы Пятифанова. Сейчас он открыт и эмоционален даже больше, чем раньше.       Антона прошибает осознанием. Он чуть ли не замирает там же, на заднем дворе, с перевернутым ведром в руках. Риторический вопрос пульсирует в голове, а сердце нестройной азбукой морзе диктует ему ответ, заходясь всё быстрее и быстрее.       «Где Бяша?»       Кровь приливает к щекам в смущении, а живот скручивает от радостного волнения.       «Он дома, ведь Рома позвонил только мне. Рома захотел, чтобы рядом с ним сейчас был именно я».       В погоне за тем, чтобы как можно быстрее вернуть хулигана во вменяемое состояние, Антон даже и не обратил внимания на эту деталь. Всё это время они были только вдвоём. И это было правильно, не могло и не должно было быть иначе. Петров никогда не ревновал Рому к Бяше, ребята ведь неразлучны с самого детства, подобное даже звучит абсурдно — они лучшие друзья, чуть ли не братья. Антон никогда и не стремился отнять у него Рому или завладеть вниманием любимого человека целиком и полностью. Собственничество — это явно не про Петрова. Но сейчас он чувствовал, будто победил Бяшу в чем-то. Он смог стать ближе. Он Роме нужен больше.       Потрясающе.       Антон никогда бы не подумал, что именно подобный тягостный эпизод в его жизни, а не искреннее, полное слащавых эпитетов, признание в любви окончательно выбьет у него почву из-под ног. Слова «я ему нужен» не переставали крутиться в голове, словно мантра, словно молитва отчаявшегося, а лицо неосознанно расплылось в сытой улыбке.       Как же хорошо.       Немного отдышавшись и приняв как можно более непринуждённый вид, парень возвращается в кухню.       Облачный зимний вечер за приоткрытым на проветривание окном погрузил комнату в непроглядную темень. Свет так и не потушенной в зале лампочки робко проникает сквозь тонкую ткань занавески, колышашейся от сквозняка. Чайник стоит на плите холодный, нетронутый.       Рома подпирает лопатками боковину дивана и пялится куда-то в духовой шкаф. На его лицо попадает лишь немного лучей, но глаза Антона, уже чуть привыкшие, выцепляют контуры силуэта на полу четко и методично.       Подогнутые в коленях ноги с безвольно свешивающимися с них руками. Запрокинутая голова. Беспокойно ходящая туда-сюда челюстью. Опять все губы себе искусает сейчас, а они ведь давно потрескались до кровавых корочек.       О чужих губах думать сейчас вообще нужно в последнюю очередь, так что Антон с усталым вздохом опускается рядом. По полу веет холодом, но так даже лучше — мысли не уплывут слишком далеко. И так атмосфера довольно непривычная. Кажется, даже поход в баню, и то был менее интимным мероприятием.       Плечом и бедром чувствуется исходящий от Ромы жар, а пелена тьмы будто по кусочкам стирает между ними последние границы. От переизбытка эмоций за последние пару часов слегка подташнивает, а мысли не получается выстроить в единую цепь. Хочется просто быть здесь и сейчас, дышать одним пыльным, чуть веящим морозом, воздухом, прислушиваться к посвистыванию декабрьского ветра и перекатывать на языке ощущение единения и штиля после грозы. Сейчас они вместе и всё снова правильно.       Колена сквозь ткань брюк касается чужая ладонь, и Антона чуть не подкидывает на месте от неожиданности. Он слишком сильно ушёл в себя, даже не заметив, как Рома присел на корточки прямо перед ним. Луч из зала робко подсвечивает топорщащийся чуть отросший ёжик темных волос и просяще вскинутые брови.       Боже, он что, просит о той самой «помощи» в подобной обстановке? Антон ведь сейчас похож на один сплошной оголённый нерв. Его тронь лишний раз, и произойдёт что-то, чего Пятифанов явно не желает. Он пожалеет, что позвонил другу.       Другу, хах… А долго еще Антон собирается играть эту роль? Он в ней хорош, без сомнений. Вот только удавка на шее всё туже. Душа тянется к Роме, а за ней и тело. И, кажется, хулиган неосознанно делает абсолютно всё, чтобы эти двое сорвались с цепи.       Что ж, пусть сорвутся.       Антон привычным жестом расставляет стопы и садится чуть прямее, а на лице Ромы проскальзывает облегчение, ведь его поняли. Без привычных кровати, лампы и бордового покрывала, он всё равно может рассчитывать на поддержку. И от этих крупиц радости, рассыпавшихся в глазах напротив, Антону становится слегка не по себе. Рома ведь так на него надеется, верит в искренность друга.       Любовь-то искренняя, а вот поступки не совсем.       Пятифанов опирается рукой на диван позади Антона и, легко качнувшись вперёд, оказывается на коленях. Это заняло буквально секунду, за которую сердце Петрова пропустило и тут же наверстало будто бы сотню ударов. Всё слишком непривычно. Рома всегда был к нему настолько близко? Антон же сейчас одуреет от уверенности, с которой друг навис над ним, а теперь пригвоздил к месту. Это не человек, а просто бомба замедленного действия, на который парень в любую секунду готов подорваться. Настолько волнительно не было еще никогда.       Кажется, Петров впервые утратил способность здраво мыслить. Это плохо.       Становится ещё хуже, когда он понимает, что Рома не закрыл глаза. Он пялится куда-то в область ключиц, скрытых кофтой. Дышит глубоко, привычно закинув руки на чужой загривок и крепко сцепив пальцы в замок. Взгляд рассредоточенный, губы плотно сомкнуты, но он будто только сейчас понимает, кто перед ним. Кажется, сейчас его мысли сдвигаются от «меня поддерживает друг» к «меня поддерживает именно Антон».       Петров поклясться готов, что пальцы Ромы слегка дрогнули. Ему впервые за долгое время странно ощущать себя в этом положении? Он колеблется? Нет, нет, нельзя позволить его мыслям свернуть не в ту сторону. Пусть думает о поступках и словах матери, вспоминает отца, почившую бабушку, скорый выпускной и призрачный карьерный путь, но не смеет отстраняться.       Только вот Антон быстро понял, что ошибся в выводах. Внезапно сильный порыв ветра колыхнул занавеску особенно высоко. На несколько секунд лучше стало видно лицо Ромы.       Он покраснел. Впервые. Он всё это время смотрел на на ключицы, скрытые свитером, а на шею, ровно на границу голой кожи и тёплой ткани. Словно хотел прикоснуться и там. А руками ли?       Сердце Антона стучит до неприличия громко, запуская отсчёт до момента, когда Рома догадается, какое влияние оказывает на Петрова эта ситуация. Ритуал, призванный дарить покой и тишину в мыслях в этот раз совершенно не работает, а значит, долго не продлится. Но необычное поведение Пятифанова и его словно одурманенный взгляд вселяют надежду.       Сейчас или никогда.       Неосознанно задержав дыхание, Антон заводит руки за шею, касаясь холодными пальцами чужих запястий. Хулиган в секунду выныривает из гипнотического анабиоза, чуть ли не со страхом смотря за дальнейшими движениями друга.       Рома не готов отпустить. Его глубокие глаза с расширенными зрачками без слов молят лишь об одном — любви. Он хочет, чтобы его никогда не отталкивали, хочет утешения и ласки. Ему холодно и страшно, он не верит, что заслуживает нежности и заботы. Он так долго стеснялся попросить хоть крупиц того, что по праву существования получают все вокруг, кроме него. Парня тошнит от собственной слабости, но он готов жадно хвататься за любую возможность почувствовать себя нужным и по-настоящему ценным для кого-то. Он в отчаянии.       Антон это прекрасно знает. И нагло пользуется.       Ненавязчиво расцепляет замок на своём загривке. Колеблется всего секунду, но выжигает в себе страх и жалость, решаясь.       Первым движением поднимает одну руку Ромы чуть выше. Мозолистая ладонь щекочет кожу, вызывая приятные мурашки, и насильно ложится на отросшую блондинистую шевелюру в области затылка.       Пятифанов будто забыл, что можно сопротивляться. Его губы лишь слегка дёргаются в немом вопросе, да так и застывают. Потому что Антон чуть отстраняется и ловит его взгляд в свои серые, стальные тиски, пригвождая к месту и выбивая остатки воздуха из лёгких.       Рот Петрова чуть приоткрыт, жар его глубокого, ровного дыхания едва ощутимо долетает до лица Ромы. Щёки Антона заливает нежный розовый румянец, в тусклом свете желтой лампочки кажущийся хулигану еще более тёплым и зачаровывающим. Взгляд будто слегка пьяный, замутнённый чем-то, колышащимся приветливыми волнами на дне расширенных зрачков. Зовущий взгляд, просящий. Рома никогда не видел подобного, но так смотреть может лишь тот, кто хочет, искренне желает.       Становиться понятно, о чём именно молит его Антон, когда вторую руку Ромы он ненавязчиво ведёт вниз по своей шее и, чуть отклонив голову, позволяет его подрагивающим пальцам проникнуть под ворот одежды, ощупать подушечками контрастно горячую кожу. Холодные бледные пальцы фиксируют чуть крепче, когда Рома хочет отстраниться, будто обожженный чужим жаром.       Дыхание хулигана заходится в рваном ритме. Он чувствует, словно руки приросли к Антону, не может скинуть с себя эти странные магнетические кандалы, связывающие их в одно целое. Не понимает, чего хочет и почему не отстраняется. Впервые думает о том, что Антон красивый. Не как девчонка, но и не как пацан. По-особенному. От этих мыслей болит голова, начинает подташнивать в ужасе. Что Петров с ним сейчас делает и почему смотрит так откровенно? Это неправильно, нельзя же, невозможно, чтобы он…       Осознание постреливают мозг навылет. Из этого пулевого, будто струёй сизого дыма из печной трубы, понемногу испаряется из тела Ромина душа. Он всё больше напоминает полую, потерявшуюся в пространстве, оболочку. Кровь останавливается в венах, сердце тяжело пытается качать его, но вхолостую.       Ладони парня холодеют.       Рома понял, чего хочет Петров. Того же, что и сам хулиган — любви. Но не от всего мира сразу. Только от него, Пятифанова. Как мерзко, как тошно. Он ведь был самым близким, единственным, кому Рома доверил всего себя. Он был лучшим другом, таким, чтоб без ссор по пустякам и чтоб вместе на всю жизнь, пока в ящик не сыграют с сединой на башке. Как давно этот тихоня врал? Он был так добр, лишь потому что всё это время хотел от Ромы чего-то, а не потому что желал поддержать? И сейчас они сидят здесь, напротив друг друга, потому что так захотел Антон или сам Рома?       Пятифанов без него ведь с катушек слетит. Одичает окончательно в своём одиночестве, и никакой Бяша не поможет, не вытянет его своим наивным порывом из ямы, полной гнили самобичевания и злобы. У Бяши своих проблем полон дом.       Роме не к кому пойти, когда припрёт настолько, что захочется за нож схватиться. Его в здравом уме последние месяцы держал лишь один человек. И сейчас он сидит напротив и хочет получить свою плату за то, что вынужден был возиться с подобным отбросом.       Антон ему не друг больше. Кто угодно, но не друг. Палач, коллектор, искуситель. Первый и последний шанс прийти в себя.       Одна рука утопает в мягкости светлых волос, вторую всё больше раскаляет жар кожи, под которой от глубоких вдохов перекатываются кости тонких ключиц. Да где в этом взгляде серых глаз правда? Он ощупывает каждую родинку на лице Ромы, словно в последний раз. Заранее прощается, потому что не верит, что сейчас получит оплату по заслугам.       Гнилой, лицемерный, лживая мразь с голубыми замашками. Такими же голубыми, как блики на дне его радужек в этой душной комнате, пропитанной чужой болью. И Антон здесь чужой.       Но Рома не позволит ему уйти. Все было слишком хорошо. Слишком правильно, когда они вдвоём. Запах его кожи слишком мягкий и родной. Его лицо слишком красивое. От его улыбки сердце бьётся слишком сильно.       И сейчас слишком волнительно видеть его таким податливым, вызывающим.       Пальцы наконец отмирают, вцепившись в чужую шею сильнее, зарываясь в волосы глубже.       Горечь желания отравляет тело Ромы, толкая его вперёд, в чужие объятия.       Губы встречаются в резком, отчаянном поцелуе.       На секунду обоих словно ослепляет вспышка. Ни один так и не осмелился закрыть глаз. Оба не верят в произошедшее.       Рома отстраняется быстро, чтобы Антон не успел среагировать. Это секундное касание будто оживляет хулигана. Он загнанно дышит, удерживая Антона на месте ещё крепче, словно боится, что тот приблизится. Берёт весь грех на себя, до последнего оправдывая Петрова. Не верит, надеется, что ему лишь привиделась буря в глазах напротив, и корит себя за дурацкий порыв.       Зачем он начал думать на Антона? Может, снова ничего не понял. Снова все испортил и потерял. Шальная мысль о красоте друга буравит виски, а губы ощущаются чужими, их покалывает послевкусием порывистого невинного касания.       Рома сам захотел потянуться навстречу - ему и нести ответственность за разрушенную дружбу. Что бы ни сделал Петров до этого, он не держал, не заставлял. Он без слов спрашивал разрешения. Пятифанов мог просто ответить «нет», мог ударить, накричать, выставить из дома а, остыв, поговорить и помириться. Антон бы понял и принял всё, раз уж… Рома ему нравится?       Боковым зрением видит, как чужие тонкие кисти опускаются по бокам от тела, которое Рома все ещё сжимает в руках. Буравит взглядом нервно подрагиваюшие изящные пальцы.       Что же они натворили? Они оба… Просто ненормальные. Оба виноваты. Это ведь всё Антон. Откуда он знал, что Рома и правда поддастся на такую пошлую, грязную провокацию? Парень чувствует, будто его использовали, водили за нос с самого начала дружбы. Да было ли это вообще дружбой, хоть когда-то?       От Петрова мерзко. Предатель.       От себя ещё более мерзко. Педик, оказывается.       Да что с ним не так? На учёбе завал под конец года, с матерью чуть ли не война, дом разваливается, а в будущем маячат то ли завод, то ли запой. Ещё и голубым оказался. А ведь когда подружился с Антоном, казалось, что хоть что-то в жизни всегда будет хорошо.       Не будет. Ничего у Ромы не будет хорошо в этой жизни. Зря надеялся.       Глаза хулигана невольно наполняются слезами. Кажется, сегодня он закончился, как человек. Вот выпнет Петрова за порог с его играми в дружбу и поддержку и удавится. И не будет больше Ромы. Всё равно никто жалеть не будет… Бяша только, но, может, хоть забудет быстро. Нечего по такому отбросу плакать.       Крупные капли срываются с ресниц без единого звука. Но они даже не успеваются скатится с щёк на пол — их мягко, неуверенно стирают большими пальцами, заботливо держа лицо в ладонях, приподнимают ненавязчиво. Заставляют посмотреть в глаза напротив и утонуть.       Антон всё это время внимательно наблюдал за Ромой, ловил каждый хриплый вдох, всматривался во всё плотнее сходящиеся брови.       Радовался, извинялся, оскорблял себя всеми ругательствами, какие только знал. Потому что Рома наконец сорвался. Неосознанно, слепо, следуя порыву жажды. Он не сам прыгнул в пропасть — Антон на привязи провёл друга к ней и толкнул в бескрайнюю тьму, смотря прямо в глаза.       Любимые, перепуганные, отчаявшиеся Ромины глаза.       Он должен был кричать, материть Петрова, угрожать, запугивать, порвать все связи. Но не плакать, нет. Хулиган ни разу не плакал при нём. А сейчас обессилел настолько, что ни слова сказать не может. Лишь утопает в самоненависти и разочаровании в Антоне. Даже не бьётся в истерике. Покорно принимает всю гниль, что выливает на него жизнь, давясь робкими слезами смертника на плахе, ждущего, когда же исполнится приговор. Слезы смирения. Самые горькие.       Руки сами потянулись их утереть. Рома не должен плакать, не из-за него. Какой же глупостью была вся эта затея. Дешёвый фарс, очередным шрамом изуродовавший родное, невинное сердце. Нужно загладить вину, исправить ошибку. Ничего уже нельзя вернуть назад, но сейчас Антон ни за что не оставит парня одного. Они должны пройти это вместе.       Взгляды сталкиваются.       Один — затравленный, второй — слегка растерянный.       У Ромы дрожат губы в попытке остановить слёзы, у Антона — пальцы.       У Ромы сдавливает горло, он не может выдавить из себя и звука, Антон же находит в себе силы говорить.       И сейчас он должен, просто обязан быть искренним. Потому что хватит с них лжи и притворства.       — Прости меня, пожалуйста. За всё прости. Я просто идиот, правда. Я не должен был от тебя это скрывать… По крайней мере, так долго. Ты заслуживаешь честности, ты замечательный друг, Ром. Ты все делал правильно, так старался. Это всё я, не вини себя ни в чём. И знаешь… Ты мне правда нравишься. Любым, абсолютно. И когда улыбаешься, и когда часами молчишь, уставший. Потому что это ты, понимаешь? Ты смелый, верный, в тебе столько силы и стойкости, что я не перестаю удивляться. Ты сам по себе удивительный. Я счастлив, что ты смог мне довериться, позволил быть твоим другом все эти годы. И, если ты согласен, так будет и дальше. Ты теперь знаешь всё о моих чувствах и, если ты не против, я хотел бы остаться рядом с тобой. Я хочу тебя поддержать, разделить с тобой все трудности, какие только придётся. Даже если ты не ответишь взаимностью, я больше никогда тебя не подтолкну к необдуманным поступкам. Это было подло с моей стороны. Этот выбор… Должен быть осознанным. Прости ещё раз за всю кашу, что я заварил. Но что бы ты не решил, я буду тебя любить. Не из долга, жалости и прочего, а потому что ты замечательный. Тебя невозможно не любить…       Последнее предложение вырывается из души с особой нежностью. Он и правда не понимал всё это время, как окружающие не замечали целой горы положительных качеств Ромы. Он не заслужил предвзятого отношения. Сейчас, смотря в еще влажные, блестящие глаза напротив, Антон любуется открытым лицом, застывшим в по-детски невинном удивлении.       Рома слушает его, не перебивая, не отстраняясь. Уши словно закладывает бьющийся в висках пульс. Но хулиган слышит всё, чувствует, как голос Антона раздаётся прямо у него в голове. В нём ни единой фальшивой ноты. На последней фразе он стремительно краснеет, заливаясь румянцем от шеи и до ушей. Осознаёт, сколько наговорил, но взгляд не отводит. Не жалеет, потому что сказал правду.       В мыслях полная каша. Рома просто не верит, что кто-то может говорить о нём вот так, чуть ли не с обожанием. Трепетно, с искренней любовью. Лишь сейчас Рома видит, как она переполняет глаза напротив, окутывает его мягким теплом, словно коконом. Защищает от тревог, от поступившего у горлу отчаяния.       Прохладные пальцы бережно поглаживают щёки, приводя в себя.       Наконец чувствуется то самое, желанное спокойствие. Шторм постепенно унимается. Рому будто покачивает на волнах, размеренно, убаюкивающе.       Что бы там ни было, одно осталось неизменным — лишь Антон способен принести в душу Пятифанова зыбкий, временный, но настоящий, искрящийся беззаботностью мир и уют.       Слова срываются с губ будто за Рому, словно через него говорит что-то, засевшее слишком глубоко внутри, чтобы найти это прямо сейчас. Но парень найдёт, обязательно, просто на это нужно много времени.       — Спасибо… Ты тоже удивительный, Тош. Останься, ладно? Я не хочу, чтоб ты уходил.       Рома не сказал ни слова о прощении, об ответных чувствах, но Антон больше ничего не будет требовать. Слишком многое было пережито за сегодня. Пятифанов сделал самое главное — уничтожил страх Петрова быть отвергнутым. Губы, дрогнув, расплываются в лёгкой, благодарной улыбке, а руки перестают дрожать. В груди разливается вязкое, приятное тепло.       В этот раз хочется сделать всё честно, как и должно было быть с самого начала.       Антон медленно отнимает руки от лица Ромы и чуть разводит их в стороны, обронив тихое:       - Можно?..       Пятифанов находит в себе силы слегка ухмыльнуться. Все же разница развязного и вот такого смущённого Антона слишком уж колоссальная. Решив не мучить друг друга больше, Рома чуть притягивает к себе Петрова за талию, позволяя вцепиться в плечи и бормочет куда-то в шею, обдавая согревающим дыханием:       - Тебе можно.       Антон заключает хулигана в крепкое кольцо рук. Робко вдыхает запах дома с примесью сигаретного дыма и наконец позволяет себе счастливо улыбнуться.       Спина затекла, голова гудит, а в кухне давно стало слишком уж холодно.       Их первое настоящее объятие отдаёт наивностью юношеских ошибок и горьких разочарований. Обоим оно далось слишком тяжело, но ни один из парней не жалеет о случившемся.       Потому что обниматься, сидя на пыльном полу декабрьским вечером и исцеляя друг друга от боли и страхов, ощущается как нечто важное, до глубины души ценное и правильное.       Прямо как знать, что для кого-то в этой вселенной ты по-настоящему особенный.       Прямо как, спустя годы одиночества, поверить, что тебя можно любить всем сердцем.