57°160°33

      Камчатка. Елизово. Раннее утро       Январское утро на Камчатке не отличалось от ночи – такая же тьма, сплошным пологом затягивающая небосклон и холод, пробирающий до костей даже дома. Ники кое-как разлепил глаза, повинуясь назойливому звону будильника и, полусонный, побрел на кухню. Он поставил чайник на плиту и поднес руки к его ржавому металлическому корпусу в попытке согреть замерзшие пальцы: старенький масляный обогреватель стоял в комнате матери, и его скудного тепла едва хватало даже для нее.       Заварив черный, «цейлонский», как кичливо писали на упаковке, чай, Ники почти залпом опустошил чашку, опаляя горло и обжигая язык огненной жидкостью. Ну и бурда. Он мог поспорить, что никаким Цейлоном здесь и не пахнет – Краснодар в лучшем случае. Облупившийся «ЗИЛ» урчал своим пузатым желтоватым животом, и стоило Ники распахнуть дверцу, как тот дыхнул на вторженца зловонием подгнивающей моркови и скисшего молока, которое он, морщась, вылил в раковину. Со вчерашнего дня ничего нового здесь не прибавилось: полупустая коробка яиц, сваренные в выходные щи и початый брикет маргарина. Его Ники размазывает на несколько кусочков заветренного черного хлеба. Два для себя, два для мамы. Рассеянный склероз приковал ее к постели, когда он, совсем еще мальчишка, учился в средней школе, и с тех пор она почти не вставала. Он оставил еду на покосившейся прикроватной тумбочке, заваленной кроссвордами и упаковками анальгина, и, бросив краткий взгляд на ее тревожное даже во сне лицо, вернулся на кухню.       Выпив еще чашку мерзкой пародии на чай, он закурил, медленно и с удовольствием затягиваясь. Раннее утро, пожалуй, было единственным временем, когда ему не хотелось сбежать отсюда. Отец обычно бухал, шатаясь по заброшкам с приятелями-алкашами или, если был совсем на мели, храпел в гостиной, сморенный паленой водкой, а значит, не шумел и не представлял опасности. Благодать, да и только.       Наспех сполоснув посуду, Ники оделся и вышел на морозную, скованную зимней стужей улицу. Мел снег – сухой, мелкий, будто с неба, точно из дырявого мешка, сыпалась соль. Ники втянул голову в ворот старой куртки и быстро зашагал по покрытой толстым слоем наледи дороге.       Городок еще спал. В окнах не горел свет, только из трубы хлебозавода валил дым, и где-то вдалеке лаяла собака. Все было пропитано серым, мрачным, удушающим холодом – воздух, здания, люди, завернувшиеся в шерстяные шарфы чуть ли не по самую макушку. Здесь не жили – здесь коротали годы до неизбежной смерти.       Ники прошел мимо облезлого павильона с табличкой «Продукты», витрины которого были заклеены старыми объявлениями о продаже подержанных телевизоров и рекламой интимных услуг. Потом – мимо школы с покосившейся калиткой и дворика, где стоял перевернутый железный турник. «Выше знамя советского спорта» – так, кажется, писали раньше на плакатах. Должно быть, любовь к культуризму сгинула вместе с СССР, оставив за собой унылые трущобы и развалины.       Тюрьма располагалась на окраине города – за частным сектором, где жил Ники, поэтому дошел он туда за скромные двадцать минут. На воротах дежурил охранник, молчаливый, с румяными щеками, укутанный в два свитера и непросыхающий хмель.       – Здорово, Ники, – захрипел он, пряча добродушную ухмылку под пышными гусарскими усами. – Всегда как часы. Джей тоже уже на месте. Ждет тебя.       Ники кивнул в ответ, не поясняя, что никогда не опаздывает, потому что находиться дома ему было тошно и страшно.       Пройдя стандартные процедуры проверки, облачившись в форму и получив табельное, он побрел в медблок. Джей работал тюремным врачом и относился к должности с несоразмерной с мизерной зарплатой ответственностью. Всегда в идеально выглаженном, стараниями жены, халате, с овальными очками на носу, он действительно пытался помочь сидевшим здесь отбросам – в меру ограниченных бюджетом возможностей, разумеется. Ники он тоже помогал – с самого момента их знакомства пару лет назад, когда заплатил за лекарства для его матери, потому что самому Ники, тогда еще школьнику, не хватало денег. Джей присматривал за ним, взяв на себя роль заботливого дядюшки, подкармливал, иногда подбрасывал что-то из одежды. А еще помог устроиться на эту работу – иначе перебиваться бы Ники случайными заработками и по сей день       – Доброе, – поздоровался Джей, оторвавшись от разложенных на столе документов. – Будешь кофе? И конфетками угощайся.       – Не откажусь.       Ники опустил в кружку пару чайных ложек «Нескафе» и залил кипятком, а вот «Коровку» спрятал в карман, на потом, когда желудок совсем сведет от голода.       – Как мама? – поинтересовался Джей, продолжая заполнять какой-то формуляр непонятным «врачебным» почерком.       – Как обычно. Лежит, – Ники пожал плечами, потому что никаких резких изменений в любую сторону быть не могло – лишь медленное, постепенное угасание. – Как жена?       – В порядке. Вчера сапог у нее треснул от той ядреной смеси, которой посыпают улицы. Ох и ворчала, – Джей устало усмехнулся. – Ты заходи к нам на борщ. С говядиной. И сам поешь, и маме с собой заберешь.       – Спасибо. Обязательно, – Ники благодарно кивнул, хоть и чувствовал себя неловко, пользуясь добротой друга. Мясо нынче стоило дорого – сами бы ели, а они его приглашают.       Они сидели в тишине, цедя горячий кофе. За окном завывал ветер, отчего дешевые рамы противно поскрипывали – равно как и ручка Джея, которую он с усилием вдавливал в бумагу.       – Сегодня к нам новенький поступает, ты же слышал? – спрашивает он, не прекращая писать – Говорят, из Приморья.       Ники задумался. Начальник действительно с неделю назад упоминал, что из-за нехватки кадров желающих батрачить за копейки выписал кого-то с чужбины. Наверняка несчастный проштрафился где-нибудь: по своей воле в эту дыру не приезжали. Так или иначе, он мог ему только посочувствовать.       – За какие такие грехи его к нам?       – Говорят, сам перевелся, – Джей пожал плечами, словно бы сомневаясь в своих словах. – Сейчас у него и узнаешь.       Тяжелая дверь медпункта открывается, и они оба вскакивают, завидев мощную фигуру начальника тюрьмы.       – Заседаете, господа заседатели? – он бегло оглядел медпункт и подчиненных. – Кофейком балуетесь, смотрю? Молодцы. Принимайте пополнение. Пак Сонхун из Дальнегорска. Тюремный врач, твой напарник. Покажи, ему тут все, понял? – шустро раздал указания мужчина, поочередно указав сперва на новенького, потом на Джея и Ники. Последний успел лишь кивнуть, прежде чем начальник поспешил ретироваться в уютный покой своего управленческого кабинета.       Впрочем, Ники он не интересовал: все его внимание захватил Сонхун. Высокий, в чистом сером бушлате, застегнутом до горла и сидящем на нем слишком хорошо для стандартной униформы, с тонкими, почти выточенными чертами белокожего лица и черными, как воронье крыло, волосами, он держался прямо, с неким непоколебимым внутренним достоинством. Его присутствие можно было буквально ощутить кожей.       – Я Джей, местный Айболит. Добро пожаловать, – заговорил Джей, и они с новеньким обменялись быстрым рукопожатием.       – Спасибо. Айболиты всегда нужны, – Сонхун кивнул, а затем повернулся в сторону Ники, и от его пристального, цепкого взгляда у юноши в животе что-то нервно сжалось. Словно бы тот одними глазами мог узнать про него все, даже те укромные уголки души, что для него самого оставались тайной.       – Ники, – представился он неуверенно, вдруг почувствовав, что зря с утра не умылся тщательнее и не причесался по-человечески.       – Рад знакомству.       Сонхун сжал протянутую ему руку, спокойно, уверенно, стараясь раскусить его, понять, что он за человек, и в его изучающем взгляде блеснуло удовлетворение. Будто бы он увидел в Ники то, что искал. Будто бы тот соответствовал его неким неозвученным критериям.       Ники шумно сглотнул, чувствуя, как быстро заколотилось в груди сердце.       – Покажешь мне все? – спросил Сонхун, все также не отводя от младшего внимательного взора. – Не терпится посмотреть на всех ваших самых отвратительных заключенных.       Ники почти что прыснул со смеху. Да, новенький, очевидно, был личностью крайне занятной.       – Этого добра у нас предостаточно. Пойдем, – он махнул на прощанье Джею, и они с Сонхуном вышли в узкий темный коридор.       Именно в этот день все и началось.       

***

      Сонхун быстро освоился на новом месте – будто деталь, специально выточенная под пазы сложного механизма, и в отличие от других, кое-где проржавевших, расшатавшихся шестеренок, работал даже слишком исправно. Всегда спокойный и собранный, он не вздрагивал, когда особо буйные заключенные осыпали их отборным матом или кидались на решетки, не повышал тон, не колотил их дубинкой – лишь наблюдал, как наблюдают за животными в зоопарке. Ники заметил, что Сонхун вообще никогда не смотрел просто так. Он изучал, анализировал окружающее пространство, взглядом разбирал людей на запчасти, пытаясь понять, из чего они сделаны, нащупать слабости, уловить их суть. Джей, видимо, ему быстро наскучил. Наверное, показался слишком мягким. Говорит с преступниками на «Вы», угощает их аскорбинкой, обрабатывает полученные в перепалках ушибы.       – И впрямь Айболит, – сказал Сонхун с усмешкой. – Ему бы нормальных людей лечить, а не этих отбросов.       Ники был абсолютно с ним согласен.       Другое дело Хисын, местный прокурор. Добрым самаритянином его не назовешь. Человек он веселый, с игрой в глазах, всегда с анекдотом наперевес, но донельзя азартный, и оттого ушлый. Хисын любил заглянуть к Джею «на чай», часто заседал в медблоке целыми днями, отлынивая от работы – или, скрываясь от кредиторов, одолживших ему очередную сотку до зарплаты, которую тот спустил на «вишенку» или портовых девок. А ведь у него была маленькая дочь.       – Вам этого солдафона прямо из Чечни выписали, что ли? – поинтересовался он ехидно, впервые встретившись с Сонхуном. – Серьезный такой, морда кирпичом. Будто сейчас достанет калаш и перекосит тут всех.       – А у нас что тут, Москва, чтобы во все тридцать два улыбаться? – буркнул Ники себе под нос, пусть в словах прокурора была определенная логика.       Может, Сонхун и впрямь был на войне: отсюда его армейская выправка, вечно прямая спина и некая затаенная опасность, сокрытая в каждом отточенном движении. Ники в любом случае не стал бы спрашивать – это не его дело. Они не друзья, хотя с момента поступления на службу новичок постоянно следовал за ним, постоянно смотрел, не давяще, но настойчиво, как если бы юноша хранил некий секрет, а он стремился его разгадать.       Сегодня рабочая смена тянулась по привычному уныло и долго. Разнеся обед, Ники вышел во двор на перекур. День ленно и долго тлел, как бывает только на Камчатке: небо провисло, грозясь навалиться серым брюхом прямо на горизонт, снег стал мокрым и противно хлюпал под сапогами. Он достал зажигалку, щелкнул раз, другой, третий – ничего.       – Газ выдохся, наверное, – раздался голос за его спиной, и Ники слегка вздрогнул от неожиданности.       Сонхун передвигался неслышно, как тень, будто его ноги совсем не касались земли. Он дал ему прикурить, и младший с удовольствием затянулся, выпуская в сырой промозглый воздух клубы дыма.       – Спасибо. Мои постоянно выходят из строя.       – Как и все в этом мире, – Сонхун тоже закурил. – Вещи. Люди.       Ники бросил на него озадаченный взгляд.       – Ты про тех, что здесь в клетках кукуют? У этих точно крыша протекла знатно.       – Нет. Будь они психи, их бы запихнули в дурку. А так они просто уроды. Дерьмо, – произнес Сонхун с холодным презрением. – И содержится это дерьмо на наши деньги. На деньги народа.       – Так уж устроено, – пожал плечами Ники, вновь затянувшись. – Так работает система правосудия.       – Значит, херовая это система, – выплюнул Сонхун, поморщившись. – Все эти твари за решеткой – насильники, убийцы, – чего они стоят? Вон тот, с шестой камеры, – задушил старушку, которая пустила его переночевать. Ни с чего придушил, просто так. А теперь будет жить за счет государства. Жаловаться на еду, требовать адвоката, пальцы гнуть. Ну, а потом выйдет по УДО. Разве это справедливо?       Вопрос застал Ники врасплох. По правде говоря, он никогда не задумывался о подобном. Он думал о том, как прокормиться, наскрести денег на лекарства для матери, упрятать скудную получку от отца. Философские же размышления на тему соразмерности получаемых преступниками наказаний не входили в его дневную повестку, и поэтому сейчас он чувствовал себя не выучившим уроки двоечником.       – Не знаю. Нет, наверное, – отвечает он неуверенно. – Но иначе все равно никак: на смертную казнь ввели мораторий.       – И это была огромная ошибка, – Сонхун неодобрительно фыркнул. – Теперь гниль будет скапливаться, загрязнять все вокруг, вновь выливаться наружу. Или ты веришь, что это, – он указал на угрюмый, обшарпанный тюремный блок позади них, – высококультурное заведение исправит этих ублюдков? Ни хера. Только превратит их в еще больших ублюдков.       С его доводами сложно было поспорить.       – Получается, ты считаешь, что их можно убивать?       Сонхун повернул голову, и его темные, бездонные глаза привычно остановились на встревоженном лице младшего.       – Да, считаю, – произнес он с расстановкой, безапелляционно, а затем вкрадчиво добавил: – Разве ты сам не хочешь, чтобы кое-кто поплатился за все то говно, что совершил с тобой?       Внутри Ники вмиг все похолодело. Он никогда не распространялся о своей семейной ситуации, пусть ничего необычного в ней не было: каждый пятый, если не третий, жил так же. И все же ему не хотелось, чтобы другие знали об этом, чтобы видели синяки от отцовских побоев, словно бы в них было что-то постыдное. Словно бы Ники сам виноват.       – Кто тебе сказал? Джей? – он выбросил окурок в снег и убрал подрагивающие от нервного напряжения руки в карманы.       – Нет. Я просто умею наблюдать. Смотрю на людей и знаю, кто лжет, кто боится, кто продаст за пачку папирос и не будет мучиться совестью, а кто ждет, когда же его ублюдочный папаша, наконец, сдохнет, и он сможет дышать без боли в ребрах.       Наверное, ему нужно было одернуть наглеца, сказать, чтобы не лез не в свое дело, однако в горле у него образуется противный саднящий ком, не дающий произнести и слова. Потому что Сонхун прав. Потому что ответ, горький, искренний, отчаянный, уже родился в груди Ники, в его израненном сердце, хоть он и не готов его озвучить.       Собеседник, впрочем, не настаивал.       – Ты не виноват, Ники, – говорит он спокойно, почти ласково. – Ни в том, что твой отец – мудак, ни в том, что ты желаешь ему смерти. Это естественно. Тебе нечего стыдиться.       Небрежно отбросив окурок в сторону, Сонхун молча направился обратно в тюремный блок, оставив Ники давиться подступающими слезами. Не от жалости к себе, а от ощущения мимолетной близости. От того, что рядом есть тот, кто понимает, как хочется убить монстра, отравляющего твою жизнь.

***

      Поздний вечер. Тюрьма. Комната отдыха для персонала.       Даже после отбоя тюрьма не засыпала до конца. Словно огромный, выброшенный на сушу кит, она скрипела несмазанными дверными петлями, стонала блуждающими по узким коридорам сквозняками, хрипела простуженными голосами заключенных, жила на последнем издыхании, но умирать не собиралась.       Ники нравились ночные дежурства за царящее вокруг сонное умиротворение, за возможность сбежать из дома, куда папаша возвращался после смены на рыбацком суденышке, если у него, конечно, хватало сил заступить на работу. Но сегодня ему не повезло. Он столкнулся с почти трезвым, а значит, ужасно злым отцом на выходе.       – Деньги есть? – просипел тот, крепко цепляясь за ворот его куртки. – Я видел таблетки у мамки на тумбочке, так что должны быть. Дай батьку на сто грамм.       Денег у Ники не было. До получки оставалась еще неделя, которую им с мамой придется существовать на гречке и паре проросших картофелин. Он помотал головой, попытался оправдаться, однако исход всегда следовал один: удар, потом еще, который юноша принимает, стиснув зубы, с единственной горькой мыслью: «когда же ты уже сдохнешь? Когда перестанешь меня мучить?». Обычно ему удавалось уберечь лицо, но сегодня он неудачлив вдвойне, и теперь сидел в комнате отдыха с пульсирующим сиреневым кровоподтеком под глазом.       Сонхун зашел в своей привычной неслышной манере и опустился на стул рядом. Ники не прятался – знал, что от его внимательного, препарирующего взгляда ничего не скроешь. Старший посмотрел на него, и вдруг протянул руку и дотронулся до его припухшей скулы – легко, почти невесомо. Ники вздрогнул и инстинктивно дернулся, потому что когда тебя постоянно ранят, ты не ждешь ничего другого, кроме как продолжения мучений.       – Не надо. Я не он, – спокойно произнес Сонхун, продолжая бережно касаться пальцами воспаленной кожи, словно бы пытался излечить его и унять ноющую внутри боль.       – Считаешь меня слабаком? – прошептал юноша, чувствуя себя донельзя жалким и беспомощным. Как есть слабак – вот отец и вытирает о него ноги.       – Нет. Думаю, что ты должен бить в ответ. Таких, как он, не переубедить словами. Тот, кто причиняет страдание, должен испытать его в стократном размере. Чтобы, сука, с первого же удара понимал, что был неправ.       Ники рвано выдохнул, ощущая, как сказанное впитывается в его плоть, отзывается жарким одобрением в его душе, где годами скапливалась глухая клокочущая ярость. Сонхун говорил чистую, неоспоримую правду.       – Не только он, – добавил старший. – Все они – те, кто сидят в камерах. Думают, раз за решеткой – значит, уже искупили вину и отдали должок обществу. А это не так. Они должны платить по-настоящему.       Они вновь вернулись к тому разговору, что состоялся меж ними не так давно, и Ники счел, что, должно быть, это что-то личное, что у Сонхуна есть веская причина ненавидеть заключенных – так же, как у него есть причины ненавидеть отца. И в этом не было ничего неправильного.       Он чуть обернулся, и его щека прижалась к чужим пальцам. Горячо. Неловко. Лицо его вспыхнуло смущенным румянцем, а сердце забилось быстрее неизвестно отчего. Наверное, ему стоило бы отстраниться, но он не мог отказать себе в малодушном желании насладиться робким теплом, которым его наполняли касания старшего.       – Ты не обязан терпеть, – тихо сказал Сонхун. – Ты не раб и не марионетка. Ты имеешь право на возмездие, имеешь право судить и наказывать тех, кто делает тебе больно. Ты просто пока не до конца понял это.       И Ники завороженно кивнул, поверив его словам. Впервые за долгое время ему не было страшно, ведь старший видел в нем не беззащитную жертву, а силу, ждущую подходящего момента, чтобы пробудиться. И момент этот, он чувствовал, настанет совсем скоро.       

***

      Спустя несколько дней. Тюрьма. Комната отдыха. Ранний вечер.        После раздачи ужина Ники коротал время в комнате отдыха. Настроение у него было умиротворенным. Синяк под глазом приобрел противный желтоватый оттенок, но зато перестал болеть. Сонхун сидел рядом. Его бледная кожа красиво розовела в лучах тусклого предзакатного солнца. Джей корпел над кроссвордом, напечатанном в какой-то местной газетенке, и вполуха слушал Хисына, вещавшего о своих недавних приключениях в подпольном казино.       – ... и тут я понимаю, что у меня четыре дамки. Каре, мать его! Обставил этих лопухов на пять сотен!       Он хвастливо приосанился, щеки его разрумянились от азарта, однако Джей не казался хоть сколько-нибудь впечатленным:       – И что с деньгами сделал? Дочке кукол купил?       Тут плечи Хисына разочарованно опустились.       – Не. Сыграл еще партейку и все просрал. Еще и сотку сверху, – он раздосадовано цокнул языком. – Кто же знал-то, а? Карты так и перли, грех было не попытать счастье.       Джей бросил на него неодобрительный взгляд.       – Тебе нужно завязывать с этим. Ты так не только себя, ты и дочку свою без штанов оставишь. А она у тебя умница, красавица. В каком классе уже?       Лицо Хисына вновь просияло, когда речь зашла про его дочурку. С тех пор, как его супруга три года назад умерла от рака, все заботы о ребенке легли на него. Получалось, признаться, так себе, но старался он как мог.       – Во втором. Да, она у меня прелесть. А папка вот у нее балбес, – он вздохнул, словно бы сетуя на собственную безответственность. – А ты, Джей? Когда там с женушкой за первым?       Джей нахмурился, и его лоб исчертили несколько глубоких морщин.       – Мы хотим, но... – он отложил карандаш и устало откинулся на спинку стула. – Жене в декрет нужно будет уходить, а моей зарплаты и на памперсы не хватит. Не дело это – малыша в нищете рожать.       Хисын понимающе кивнул.       – Несправедливо все это. Вы были бы классными родителями.       Ники абсолютно разделял его мнение. Если кто годился на роль хорошего, любящего отца, так это Джей, всегда пекшийся о нем, словно о родном. Действительно, добрая душа.       – Справедливости вообще не существует, – вдруг заговорил Сонхун, отчего все мгновенно обернулись в его сторону.       Ники знал, что новенький здесь никому особо не нравился. Им становилось некомфортно в его присутствии, их раздражало его молчаливое спокойствие. Хисын за глаза называл его «отбитым чеченским головорезом», Джей просто считал его странноватым, а потому опасным. С последним Ники мог согласиться, но никакого страха это в нем не вызывало. Наоборот, его холодная сдержанная уверенность восхищала и сподвигала следовать за ним.       – Она – фикция, – продолжил Сонхун, спокойно, почти буднично. – Красивая идея, чтобы люди не начали убивать друг друга на улицах. Но когда твою сестру, мать или ребенка растерзал подонок, разве ты хочешь решить все чин по чину? Нет. Ты хочешь видеть, как он страдает.       – Это ты к чему? – прищурившись, спросил Хисын, не понимавший, куда клонит новичок.       – У нас есть возможность исправить то, что не довершила система. А заодно хорошо нажиться на этом, – Сонхун подался вперед. – Эти твари в камерах гниют тут десятилетиями, живут за счет налогов и в ус не дуют. Но ведь есть те, кому они причинили боль – родственники, друзья, партнеры жертв. Многие из них заплатили бы за право наказать этих мразей.       На пару мгновений в комнате повисло молчание, напряженное, искрящееся: чиркни спичкой – и все моментально вспыхнет.       – Ты предлагаешь... дать им убить заключенных? – Джей произнес это полушепотом, будто собственная догадка не укладывалась у него в голове, и даже помыслить о таком – не то, что говорить – было страшно.       Сонхуна его реакция ничуть не смутила.       – Под присмотром. Или, если не хотят пачкать руки, мы сделаем это за них. А в документах – инфаркт, язва, отказ почек или отчего еще обычно у вас тут мрут. Жизнь на Камчатке не сахар. Никто не удивится.       Хисын первый рассмеялся. Хрипло, нервно, язвительно.       – Хорошо ты пошутил, офицер. Я почти купился. Это подсудное дело, так-то. Убийство, фальсификация документов... Да и с чего-ты взял, что кто-то станет нам платить за смерть этих отбросов? Люди предпочитают забыть этот мрак, а не возвращаться к нему вновь.       Сонхун пристально посмотрел на прокурора. Ники знал, что он уже давно нащупал все его слабости и непременно ими воспользуется.       – А что, если я скажу, что у меня уже есть клиент? Который уже даже заплатил аванс. Не в рублях – в долларах.       Лицо Хисына тут же переменилось. Снисходительная усмешка испарилась, уступив место сперва удивлению, а затем разгорающемуся в глубине хитрых глаз огоньку жадности.       – Блин... лишнее бабло мне бы не помешало. У меня тут как раз один особо нетерпеливый кредитор должок требует, да и дочке скоро гардероб обновлять. Растет не по дням, а по часам... – быстро заговорил он, оправдываясь не столько перед ними, сколько перед собой.       Совесть у него была сговорчивая – раздвигала ноги за пачку банкнот, как портовая шлюха.       – Вы что, поехали совсем? Это... это же казнь, – выдавил Джей; взгляд его в ужасе и недоумении метался от одного присутствовавшего к другому. – Нас самих за это на нары отправят.       – Это справедливость, – тихо сказал Ники. – От грязи нужно избавляться, чтобы она не распространялась. Да и люди заслужили возмездие. Око за око.       Он мельком отметил, как Сонхун удовлетворенно кивнул, и в груди у него потеплело. Пусть пока это мнение и не было до конца его собственным, отзывалось оно в нем совершенно искренне.       – Это не по закону, – упрямо стоял на своем Джей, будто цепляясь за последнюю нитку здравого смысла. От возмущения его очки съехали почти на самый кончик носа.       – Закон – это бумажка, – отрезал Хисын. – Ты сам видел, как он работает. Или, точнее, как не работает. А эти сволочи за решеткой... всем только лучше станет, если они подохнут.       Сонхун встал, неспешно подошел к Джею и по-свойски положил ладонь ему на плечо.       – Мы не совершаем зло – мы его наказываем. За деньги, не без этого. Но по сути – наводим порядок. Это не казнь, а это санитария, – голос его чуть смягчился. – К тому же, ты только что сам говорил про ребенка. Тебе уже сорок. Долго еще будешь ждать у моря погоды? А так получишь возможность обеспечить его всем необходимым.       Джей нахмурился, задетый за живое. Он думал о жене, о ее страхе перед будущим, о ее желании стать матерью.       Чтобы дожать его и окончательно сломить сопротивление, Сонхун подошел к шкафу, вынул старую спортивную сумку и поставил ее на стол. Молния взвизгнула в тишине, словно бы разрезая реальность на до и после. Четыре аккуратные пачки купюр, перевязанные красной резинкой, легли перед каждым.       – Аванс. Остальное – после. Клиент заплатит столько же, когда все будет сделано, – его голос оставался спокойным и деловым. – Он уже согласен. Его дочь была изнасилована и убита гнидой, которая сидит в шестом блоке и недавно подавала очередную жалобу о «ненадлежащих условиях содержания». Так что не станем его далее здесь задерживать.       – Нихера... – Хисын сразу ухватился за свою пачку и принялся ловко пересчитывать деньги. Джей затравленно взглянул на вознаграждение, однако было очевидно: он тоже поддался.       Ники не шелохнулся, но глаза его слегка расширились от замаячивших на горизонте возможностей. Этой суммы хватит, чтобы купить матери лекарства, новый обогреватель, нормальной, человеческой еды и еще останется. Главное, чтобы отец не нашел, не отнял, не пропил. Он стиснул зубы от разгорающейся внутри злости.       – Есть правила, – продолжил Сонхун. – Первое: месть – только тем, кто действительно ее заслуживает. Это не кровавый аттракцион. Это суд. Мы всего лишь восстанавливаем баланс. Второе: не берем лишнего. Наше – только то, что платит клиент. Мы не воры. Третье: заработком не светим – лишние вопросы нам не нужны.       – Мы прям рыцарский орден, – фыркнул Хисын и, не дождавшись реакции, добавил, – Ладно-ладно. Как скажешь, офицер.       – И помните: если кто-то решит слиться и настучать, пострадают все. Поэтому принимайте решение взвешенно, чтобы потом не жалеть, – в голосе Сонхуна не звучало угрозы, он просто излагал факт – жестокий и неизбежный.       Все замолчали, словно придавленные тяжестью совершаемого выбора. Деньги, казалось, уже пропахли металлическим запахом крови. Но никто не оттолкнул их. Никто не отказался.       – А что тут думать? Дело годное, – Хисын сунул свою пачку в кожаный портфель и мельком взглянул на часы. – О, мне пора. Еще дочку из садика забирать. Тогда сообщите мне о дате... суда, – и? кивнув всем на прощание, он вышел из комнаты.       Ники сделал глубокий вдох и резким движением, будто боясь засомневаться, взял деньги и спрятал во внутреннем кармане куртки. Руки у него дрожали от напряжения, ногти отпечатались алыми полумесяцами на ладонях. Он занес ногу над пропастью и собирался ринуться вниз, хотя все еще мог притвориться, что не слышал, не видел, не участвовал. Он решил последовать за Сонхуном.       – Я с тобой, – прошептал он, словно обещание, словно клятву, не совсем понимая, что его ждет, но вверяя себя тому, кто рассмотрел в нем глубоко сокрытую силу. Мужчина чуть улыбнулся, его взгляд стал чуть мягче, теплее. Будто весь этот «суд» – не ради заработка или справедливости, а ради него одного.       Наступало время вечерней проверки, однако у Джея были другие планы.       – Сонхун, задержись на минутку, – сказал он нервно, а затем улыбнулся уходящему Ники: – До завтра!       Тот тоже коротко улыбнулся в ответ и исчез за железной дверью.       Джей достал кармана халата «Приму» и несколько раз щелкнул зажигалкой, прежде чем ему удалось прикурить. Сонхун молча наблюдал за его суетными, неловкими движениями, не намереваясь начинать разговор самостоятельно. Лампочка тревожно замигала, где-то за окном послышалось урчание двигателя: наверняка, начальник тюрьмы отправился домой.       – Я согласен на этот твой... суд. На твой план, в общем, – наконец, сказал Джей. – Но давай не втягивать в это Ники. Он еще пацан, почти ребенок, а ты собираешься сделать его соучастником убийства, – он стряхнул пепел в пустую банку «Нескафе». – Я поделюсь с ним деньгами. Буду помогать. Как и всегда.       Он надеялся, что Сонхун согласится, поймет, насколько жестко и нецелесообразно втягивать в это темную авантюру такого юнца.       – Нет.       Сухой, короткий ответ, без малейшей тени сомнения.       – Что?       – Нет, – холодно повторил Сонхун. – Ники сказал, что хочет участвовать. Значит, он участвует.       – Он сказал это, не подумав! Сгоряча, – вспыхнул Джей, пораженный чужой непробиваемостью. – Просто не хотел отставать от остальных. Не хотел быть лишним. Он еще пороху не нюхал, не знает, каково это – стоять рядом, когда у кого-то из дырки во лбу вытекают мозги, – его голос поднялся на несколько октав, а веко нервно задергалось, как бывало всегда при сильном волнении.       Сонхуна приведенные аргументы не убедили.       – Ники принял решение, и я его уважаю.       Джей раздраженно всплеснул руками, почти ударив ими затем по столу, но сдержался и лишь звонко хлопнул по лакированной поверхности.       – Да не понимает он, во что ввязался! Послушай–       – Это ты послушай, Джей, – грубо перебил его Сонхун, спокойное лицо которого стало еще жестче, чем было. – Думаешь, раз бросаешь ему подачки, то можешь решать за него? Хочешь, чтобы он бегал за тобой, виляя хвостом, и лизал тебе руки в благодарность за объедки? Ты только унижаешь его этим.       – Что за бред? – чуть не задохнулся возмущением доктор. – Я пытаюсь ему помочь.       – Ты подпитываешь его слабость и называешь это «добром». Ты заставляешь его смириться с тем дерьмовым положением, в котором он находится, не даешь ему встать на ноги своей дешевой жалостью, – Сонхун сделал шаг ближе; он не угрожал явно, однако Джей ощущал исходящую от него опасность, будто находился в клетке с диким львом, готовым в любой момент впиться в глотку.       – Я делаю, что могу, – зашипел он, презирая себя за попытку оправдаться перед этой выскочкой. – Вылечить его мать, разобраться с его отцом – не в моей власти. Зато я в состоянии купить обезболивающее или подкинуть денег на еду, чтобы он окончательно не сник.       Сонхун беззвучно усмехнулся.       – Чтобы он от тебя зависел.       Джей посмотрел на него загнанно, снизу вверх, понимая, что с тем же успехом мог распинаться перед стенкой.       – Это твое больное воображение. Ты ничего не знаешь ни обо мне, ни о Ники, – буркнул он, швыряя окурок в банку и беря затем из пачки новую сигарету. Сонхун выдернул ее из его рта и затушил, буквально вдавливая бычок в стол.       – Я знаю, что если на человека напали волки, не надо кормить его конфетами. Дай ему ружье. А ты ссышь, потому что, когда Ники поймет, что все может сам, ты станешь ему не нужен.       Его слова хлестали, словно кнут по обнаженной коже. Джей чувствовал охватывающий все его существо протест, яростный крик рвался из его горла, но на выходе получился лишь спертый, разгневанный шепот.       – Не равняй меня по себе, Сонхун. Ты хочешь сломать мальчишку. Подстроить под свою логику.       – Нет, Джей. Я хочу, что он перестал быть жертвой. Так что избавь Ники от своей милостыни, – безапелляционно отчеканил Сонхун.       «Или я избавлю его от тебя» – непроизнесенная фраза выстрелом зазвенела в наэлектризованном воздухе. Дверь дежурной комнаты с глухим стуком захлопнулась за спиной Сонхуна. Он не сказал ни слова на прощание – просто вышел, будто их спора не было и вовсе, будто не он только что беспочвенно поливал коллегу дерьмом.       Джей остался один. Обессиленный, он откинулся на спинку стула и провел по темным, уже начинавшим кое-где седеть волосам, что совсем неудивительно, учитывая условия, в которых ему приходилось существовать. За окном окончательно стемнело, снег крупными, ленивыми хлопьями падал на землю. Зря он сегодня взял машину: ехать по нечищеному, ухабистому подобию дорог на этой развалюхе – то еще удовольствие.       А ведь можно было бы купить новую. Иномарку с полным приводом – такой любые кочки нипочем. Взгляд его упал на перетянутую резинкой пачку долларов. Деньги, что придется омыть чужой кровью. Да, кровью виновного, кровью ублюдка и все же...       Нужно отказаться. Догнать Сонхуна, швырнуть ему эту гадость в лицо и сказать, чтобы делал, что душе угодно, но его и Ники не вовлекал.       Он почти встал со стула, однако вовремя вспомнил он жене. О ее поношенных платьях, о дышащем на ладан телевизоре, о ребенке, которого они столь отчаянно хотели вот уже десять лет. И все никак, и все потом. Когда жизнь наладится. Когда появятся деньги. А они вот – лежат перед ним на столе. Лотерейный билет. Решение всех проблем.       Внутри него робким огоньком расцветало оправдание – мягкое, теплое, убаюкивающее назойливый голосок совести.       Это всего на пару раз. Те, кого они отдадут на самосуд – заслужили его. Мерзкие, отвратительные подонки. Когда бабла будет достаточно, они просто перестанут. И никто ни о чем не узнает.       Джей аккуратно, почти с брезгливостью взял пачку и спрятал ее в свою наплечную сумку. В конце концов, какая разница, как заработаны деньги, если он использует их во благо?       

***

      Тот же вечер. Дом Ники.       К своему дому Ники шел быстро, весь сжавшись: пачка долларов за пазухой будто светилась даже через плотную ткань куртки, и ему казалось, что все вокруг о них знали, чуяли, как дикие звери, в любой момент были готовы набросится и отобрать. В прихожую он проскользнул, опасливо озираясь, но внутри было тихо. На полу мокрые следы, ведущие к старому серванту, ящик приоткрыт – отец недавно заходил, не озаботившись снятием обуви, выгреб остатки столовых приборов. Не серебряных – их он уже сто лет, как сдал, а простых алюминиевых. Если повезет, выручит пару рублей в приемке металла, купит какой-нибудь дешманской бадяги и пропадет до утра. Тем лучше. Ники скинул ботинки и поспешил к себе в комнату. Деньги он разделил на три равные части, перевязал каждую резинкой и спрятал: одну в носок, под кипу наваленного в шкафу тряпья, другую под отходящую половицу и последнюю в старого плюшевого медведя, поселившегося у него на тумбочке еще с детского сада. Так безопаснее: если отец в приступе алкогольной ломки примется рыскать в поисках бабла, то хотя бы найдет лишь часть. Сам он заработанное тоже пока тратить не будет. После «суда», когда все закончится, тогда и побежит в магазин за хорошей едой и в аптеку за лекарствами, а пока дело может сорваться, так что рисковать не стоило.       – Ники? Это ты там пришел? – послышался из соседней комнаты хрипловатый голос матери.       Юноша поплелся к ней, стараясь сделать вид, что ничего не случилось и что он не соглашался поучаствовать в убийстве человека за деньги. Мама лежала на кровати – недвижная, будто тюк с грязным бельем: копна седых волос собрана в неуклюжий пучок, очки в толстой пластиковой оправе съехали на нос, на старом халате засохшее пятно от варенья. Она читала газету в свете тусклого ночника, еле держа ее слабыми пальцами.       – Сынок, – ее бесцветные губы изогнулись в слабой улыбке. – Пришел уже. Как на работе? Товарищи не обижают?       Ники помотал головой.       – Нет. Все в порядке. Как обычно, – ответил он, не вдаваясь подробности. – А ты как, мам? Голова не болела сегодня?       – Бог миловал, – мать перекрестилась, хотя никогда не была слишком религиозной. – Да, и таблетки у меня есть, – он снова мягко улыбнулась.       Ее осунувшееся лицо еще хранило остатки прежней красоты, но и она угасала с каждым днем. Бледная кожа все больше походила на истончившийся желтоватый пергамент с проступавшими насквозь ниточками голубоватых вен, испещренные капиллярами голубые глаза меркли, все чаще смотря в одну точку. А ведь когда-то она дышала жизнью, смеялась, танцевала под старенький патефон, ловила с сыном кузнечиков, читала ему сказки на ночь. Было ли все это на самом деле? Ники уже не уверен. Он словно бы и не помнил ее другой. Лишь тяжелое прерывистое дыхание, противный запах лекарств и прикосновение призрачных, словно крылья мотылька пальцев. Безнадега.       – Точно все в порядке, сынок? Толку от меня мало, но... я всегда постараюсь помочь советом или добрым словом, – она посмотрела на него обеспокоенно, материнское чутье подсказывало ей, что что-то неуловимо изменилось. Вот только она не догадывалась, что изменился сам Ники.       – Я же сказал, что все хорошо. Ты не переживай, – юноша выдавил из себя подобие улыбки. – Я это... пойду поем. Тебе разогреть щи?       – Не нужно. Я почитаю немного и попытаюсь поспать, – женщина поправила очки и снова перевела взгляд на газету. – Иди, иди, сынок, отдыхай.       – Спокойной ночи, мам.       Выйдя из комнаты, Ники ощутил, что дышать ему стало чуть легче. Он не хотел признаваться, но общество матери тяготило его, пускай это нисколько не значило, что он ее не любил.       Есть на самом деле не хотелось, да и было особо нечего, поэтому Ники просто сел за кухонный стол и закурил. За окном снег мерцал в свете холодных фонарей, острый изогнутый месяц висел на ясном черничном небе, словно занесенный над чьей-то головой топор. И кровь, действительно, скоро прольется.       Он по-прежнему не до конца верил, что согласился на суд, на смерть, что согласился быть частью того, что Сонхун называл «справедливостью». Подспудно он ожидал, что его одолеет трусость, что страх начнет подтачивать его изнутри, а сердце тревожно сожмется, как обычно бывало, когда отец поднимал на него руку. Но вместо этого в душе его поселилось поразительное спокойствие, затишье перед надвигающейся бурей.       Он сделал правильный выбор. Не потому, что позарился на легкие деньги, не потому, что от одного мертвого ублюдка мир станет чище, а от того, что не хотел больше быть мальчиком для битья. Не хотел бояться, не хотел молчать. Сонхун разглядел в нем силу, и теперь Ники и сам ощущал ее пробуждение каждой клеточкой тела, в каждой его гибкой мышце. Он чувствовал, что скоро все начнется по-настоящему, а пока можно просто курить, слушать шелестящий за окном ветер, вспоминать устремленный на него пристальный, пробирающий до костей взгляд.       И осознавать, что он уже не один.       

***

      Несколько дней спустя. Ночь. Тюрьма. «Расстрельная» комната.       «Суд» было решено проводить в самой тюрьме, в бывшей комнате для исполнения смертных приговоров: уплотненные стены способствовали хорошей звукоизоляции, а наличие шланга легко позволяло смыть остатки чужих мозгов с засаленного кафеля.       – И чего этот солдафон велел нам всем сюда притащиться? – сетовал Хисын, плотнее кутаясь в свое зимнее пальто. – Без нас не пристрелят, что ли? А мы уже завтра документы тяп-ляп и готово.       Из-за «казни» он пропускал большую покерную игру, назначенную сегодня в подвале портового бара и жутко от того негодовал. Ладно, догонится на автоматах: они круглосуточные.       – Чтобы, если что, не отмазался никто. Мол, ничего не знал, меня там не было, – пояснил Джей, желавший находиться здесь ничуть не больше товарища. – Нет уж. Были и видели. И отвечать будем вместе.       Тяжелая железная дверь со скрипом отворилась, и внутрь зашли Сонхун и Ники, ведя закованного в кандалы «подсудимого». Бывший милиционер, теперь заключенный №117, изнасилование и убийство совершеннолетней с отягчающими, приговорен к пожизненному. Полный и лысеющий, он еле волочил ноги, дергался и пытался брыкаться.       – Вы куда меня тащите, выблядки! Вообще охренели, что ли! – вопил он осипшим простуженным голосом. – Я буду жаловаться! Я напишу заявление в прокуратуру!       Сонхун, не церемонясь, с размаху заехал ему локтем по лицу – чтоб не шумел. Заключенный взвыл. Из носа у него тонкой струйкой полилась кровь.       – Вон она, твоя прокуратура, – Сонхун кивнул на Хисына, и тот осклабился в ответ. – А вон твой судья. Узнаешь? – он указал на невысокого, пухлого мужчину в очках и шапке-ушанке. Отец погибшей девочки, владелец птицефабрики. Ники он не казался похожим на сурового мстителя, разве что в глубине блеклых серых глаз горела упрямая решимость.       – Папаша... этой сучки... А он как тут..? - просипел заключенный, еще не понимая, что его ждет.       Сонхун вложил в ладонь отца пистолет – не свой табельный Макаров, а покрупнее, с массивным стволом. В дрожащей руке «карателя» он смотрелся чужеродно, пальцы мужчину не слушались, и он еле как снял оружие с предохранителя.       – Не нравится мне все это. Варварство какое-то... – поморщился Джей; хотя ему доводилось присутствовать при исполнении многих смертных приговоров, каждый раз зрелище было не из приятных.       – Это суд, – сказал Сонхун холодно. – Настоящий. Без протоколов и без срока давности, – он развернулся к отцу погибшей девушки, помогая ему с пистолетом. – Держите крепко. И смотрите ему в глаза. Он должен осознавать, за что Вы его наказываете. А Вы должны осознавать, что совершаете правосудие.       Мужчина кивнул и сделал несколько нерешительных шагов вперед, вытянув руки перед собой, нацелившись на заключенного, который все еще изрыгал какие-то неразборчивые ругательства.       – Отвернись, Ники, – произнес одними губами Джей, но Ники не мог пошевелиться, не мог отвести взгляд.       Его грудь сковал липкий, леденящий страх, пальцы занемели; на миг ему даже почудилось, что он теряет сознание. А затем прогремел выстрел – хлесткий, гулкий, он эхом разошелся по тесной комнате, болезненно ударив по барабанным перепонкам. Преступник закричал – пронзительно, душераздирающе, словно раненый дикий зверь.       Снова выстрел, а затем еще, еще. На лицо Ники брызнули горячие, вязкие капли крови, он почувствовал их насыщенный солоноватый вкус на своем языке. Тело заключенного обмякло, повалившись на пол безвольным мешком. Помещение наполнил пряный запах пороха и пота. На мгновение настала оглушительная, почти торжественная тишина – только сердце неистово колотилось где-то под ребрами, будто норовя вырваться наружу. Ники хотел отвернуться, зажмуриться, спрятаться, но вместо этого он стеклянными глазами смотрел на раскуроченный живот, на выглядывавшие изнутри склизкие кишки. Так вот что на самом деле у людей внутри.       – Не забывай дышать, – мягкий голос Сонхуна раздался совсем рядом; сильная и твердая рука легла Ники на плечо, и он наконец смог сделать жадный, судорожный вдох. – Вот так. Все правильно. Это и есть суд. Справедливость. Когда виновные наказаны по-настоящему, – он достал из кармана платок и аккуратно, почти ласково, стер кровь с его лица. – Ты молодец.       На щеках юноши зацвел едва различимый в полумраке комнаты румянец, но нечто похожее на осознание произошедшего настигло его уже позже – после того, как они погрузили труп заключенного в черный мешок, написав на бирке «двусторонняя пневмония» (обыденность, с учетом Камчатского климата), после того, как отец жертвы, потрясенный, но благодарный, вручил им вторую часть гонорара, и Хисын поспешил к родным «автоматам», а Джей – домой, к волнующейся жене.       Ночь выдалась морозной и бесснежной, однако пальцы Ники дрожали вовсе не от холода. Казалось, будто он не просто видел, как умирает человек, а сам держал в руке пистолет, сам нажимал на курок. Сам обращал чужую жизнь в пепел.       – Тебе тяжело, – сказал идущий рядом с ним Сонхун. – В первый раз всегда так. У нормальных людей.       Сам он выглядел абсолютно спокойным и собранным, как и обычно. Случившееся нисколько его не затронуло. Доводилось ли ему убивать раньше? Если он действительно был в Чечне, то счет, должно быть, идет на десятки. Ники бы ни за что не решился спросить. По крайней мере, не сейчас.       – Считаешь, ему стало легче? Отцу, – начал он, не до конца понимая, как облечь все терзающие его мысли в слова. – Его месть.. Она что-то изменила?       Мужчина ответил не сразу.       – Некоторые вещи не приносят облегчения. Они восстанавливают баланс. Смерть за смерть, – он раскурил сигарету и протянул ее Ники, и тот обхватил ее губами, стараясь не думать ни о чем лишнем, ни о чем, что выходит за рамки. Получалось отвратительно.       – Мне кажется, я бы не смог, – говорит младший, смущенно опуская взгляд на свои испачканные белыми соляными разводами ботинки. – Убить кого-то.       Сонхун поджег еще одну сигарету, на этот раз для себя, и усмехнулся.       – А как же твой отец?       Ники нахмурился. Руки в карманах непроизвольно сжались в кулаки. Сколько раз он тайно мечтал о его смерти, сколько раз представлял, как милицейский стучит к нему в дверь и докладывает, что папашу зарезали дружки-алкаши или он, пьяный, околел где-нибудь у старых заброшек!.. Ники бы вздохнул с облегчением. Но почти сразу в такие моменты его пронзал жгучий стыд. Хоть его отец и был куском вонючего дерьма, желать ему подохнуть, словно псине, наверное, не самое правильное решение.       Сонхун, как и всегда, прочитал его словно открытую книгу.       – Я уже говорил, что ты имеешь полное право наказывать тех, кто заставляет тебя страдать, – он повернулся и мягко поправил его шарф. – Когда придет время, ты поймешь. Не потому, что я скажу, а потому что ты сам почувствуешь, что человек перед тобой не должен больше жить. И тогда правосудие свершится.       В его голосе было столько твердой, непоколебимой уверенности, что Ники не мог ему не поверить. Да, так оно случится. Это неизбежность. Это истина. Как и то, что сердце юноши бьется чаще, стоит старшему только приблизиться к нему, только посмотреть. Так, как сейчас – по-особенному.       – Предлагаю устроить небольшой праздник. Отметить начало великого дела, – перевел разговор в другое русло Сонхун, и Ники озадаченно поднял бровь.       – Так поздно же. Закрыто, наверное, все.       – Есть круглосуточный.       Один из таких, непримечательный и кособокий, примостился в самом конце улице. Внутри пахло рыбными консервами, старым мылом и почему-то духами «Красная Москва» – такими мама пользовалась, когда была здорова и работала в местной библиотеке. Женщина за прилавком, в синем вязаном берете и изъеденным молью шерстяном платке, смерила их неприветливым взглядом. Наверняка, ожидала, что они за водкой – ничего другого в такой час обычно не покупают. Сонхун же попросил несколько банок тушенки, плавленые сырки «Дружба», пачку чая «Гринфилд», неуловимого почти никогда, пакет «Каракума» и килограмм свежих, не подгнивших мандаринов.       – Вы что это, банк ограбили, молодчики? – поинтересовалась продавщица, получая из его рук хрустящие долларовые купюры.       – Премию получили, – равнодушно отозвался Сонхун, забирая пакеты и вручая один из них своему спутнику.       Ники никогда еще не доводилось приобретать столько «дефицита». Он чувствовал себя почти воришкой. Ну, или ребенком, к которому с внезапным визитом пришел Дед Мороз.       К счастью, отца дома не было – усвистал на очередную пьянку. Потертый линолеум покрывали пыльные следы, на полках валялись пустые коробки от лекарств, на кресле лежала кипа одежды, которую после сушки Ники так и не удосужился убрать в шкаф. Он вообще старался прибираться на регулярной основе, однако после изматывающих рабочих дней сил просто не хватало. Его все равно ощутил жгучий стыд за учиненный бардак.       – У меня тут беспорядок... – сказал он виновато.       Сонхун лишь небрежно пожал плечами.       – Разве это хоть сколько-нибудь важно?       Ники выхватил пару мандаринов из пакета и заглянул в комнату к матери: она лежала в полутьме, сморенная мигренью, бледная, как иссохшаяся восковая статуя.       – Мам, мандаринчики тебе принес. Почистить? – она слабо покачала головой, а затем уставилась ему за спину. – Это Сонхун. Мы вместе работаем, – представил юноша гостя, стараясь перебороть неловкость. Он уже давно никого не приглашал, и ему казалось, что все в доме неуместно и неправильно.       – Рад знакомству, – вежливо поздоровался Сонхун. – Вы вырастили замечательного сына. Сильного и справедливого, – он говорил это столь убежденно и искренне, что сердце Ники невольно застучало чаще.       – Все правда. Заботится обо мне, немощной, – женщина чуть улыбнулась, гордая своим ребенком. – О лучшем сыне и просить нечего.       Они оставили маму отдыхать, а сами пошли на кухню. Ники заварил душистый, пахнущий бергамотом чай – не чета той краснодарской бурде, и высыпал конфетки в стеклянную вазочку. Сонхун нарезал бутерброды с плавленым сыром. Сложно было осознать, что он существует где-то вне тюрьмы. Молчаливый ангел Немезиды казался здесь, среди пожелтевших обоев и облупившейся мебели, почти нереальным. Юноше хотелось дотронуться до него, чтобы убедиться, что он на самом деле настоящий, а не порождение изъеденного холодом и одиночеством воображения. Может, когда-нибудь он осмелится.       – Ты герой, Ники, – сказал мужчина серьезно. – Тащишь все на себе. Не жалуешься. Такое не каждый сможет.       Ники не знал, что на это ответить. За сегодня он получил комплиментов больше, чем за всю свою недолгую жизнь.       – Но есть одно «но», – продолжил Сонхун, обратив на него темные, беспросветные, что полярная ночь глаза. – Твоя мать... Она удерживает тебя здесь, в этом проклятом городе. С твоим ублюдочным отцом. Своей слабостью и болезнью она приковывает тебя к земле.       Ники вздрогнул, будто слова окатили его ледяной водой.       – Это жестоко, – прошептал он и, взяв со стола чашку, отвернулся к кухонному шкафу. Пальцы его подрагивали, когда он доставал рафинад из коробки.       Нужно было возразить Сонхуну, заклеймить его рассуждения грязной, мерзкой провокацией. Но Ники помнил, что первой мыслью, пришедшей ему на ум при виде пачки долларов было бежать, умчаться подальше от этого кошмара. Начать, наконец, жить. Начать, наконец, дышать.       – Это правда, – спокойный голос Сонхуна раздался близко, прямо над ухом. – Тебе нужно научиться принимать ее, как есть, без страха. Она очищает. Освобождает, – его рука дотронулась до чужой спины, с нажимом проводя по выступающим лопаткам. – Здесь... Как только ты избавишься от всех балластов, здесь вырастут крылья. И я научу тебя летать.       По телу Ники волной прокатилась дрожь. Даже через плотную ткань свитера прикосновение обжигало, проникало под кожу, устремлялось вглубь, к лихорадочно колотящемуся сердцу. Сонхун заставлял его поверить, что свобода возможна, обещал покровительство и партнерство: не откликнуться на зов было невозможно. Младший на мгновение сомкнул веки и представил их обоих в небесах над бескрайней Камчаткой, сжимающих друг друга в объятиях и абсолютно свободных.       

***

      Временем спустя Ники вышел на улицу, проводить собирающегося уходить домой Сонхуна. Отчего-то прощаться было невыносимо тоскливо, но как попросить его остаться, он не знал. Они стояли под покосившимся фонарем в полной тишине и курили. С неба сыпал мелкий снег, оседая сахарной пудрой на темных волосах мужчины и на его длинных ресницах. Ники раньше будто не замечал, насколько Сонхун красив: его острые точеные скулы, прямой нос, изящные губы, сейчас сжимающие сигарету – все в нем будто совершенное, неземное. Юноша поймал себя на том, что смотрит слишком долго, слишком пристально и резко отвернулся. Щеки его разрумянились от смущения. Он тщетно наделся, что старший ничего не заметил.       – Не нужно ничего бояться, – сказал мужчина, выдыхая дым в ледяной ночной воздух. – Особенно своих чувств.       И как у него получалось видеть людей насквозь? Ники потупил взор, словно нашкодивший, пойманный на списывании школьник. Внутри все смешалось – тревога, растерянность, непривычное тепло. Он не знал, что сказать. Он уже вообще ничего не понимал.       

***

      Домой Ники вернулся, только когда силуэт Сонхуна скрылся за поворотом. Без его молчаливого присутствия стало неуютно и пусто. Он услышал кашель матери из комнаты – она часто простужалась зимой – и поспешил принести ей кружку горячего чая.       – Этот твой друг ушел уже? – спросила женщина, аккуратно отхлебнув ароматный напиток. – Может, не мое это дело, сынок, но... будь с ним осторожен. Нехороший он человек. У него мертвые глаза.       Ники усмехнулся, находя подобное замечание достаточно точным, ведь сегодня оба они видели смерть и, более того, сами приговорили к ней заключенного.       – Ладно тебе, мам. Было темно, вот тебе и померещилось, – он заботливо подоткнул ей одеяло. – Он не местный, но вовсе не плохой.       Мать покачала головой.       – Лучше общайся с тем врачом, как его... Джеем. Он всегда такой вежливый. Улыбается. А этот... его как бес попутал.       Ники тут же помрачнел, чувствуя, как сказанное задевает его за живое. Да, у Сонхуна своя мораль, иногда он рубит с плеча, бывает категоричен и даже жесток. И все же в нем есть доброта – странная, специфическая, но безумно теплая, согревающая юношу, словно мягкий шерстяной плед. Мать не имела никакого права его оскорблять. Слабый не судит сильного, а вот в обратном случае... Для нее было бы лучше, если справедливость Сонхуна никогда бы ее не коснулась.       

***

      Сон навалился на Ники внезапной чернотой, затянул в омут неясных изображений и звуков. Сперва он оказался в той самой «расстрельной» комнате. Засаленные кафельные стены истекают влагой, лампочка нервно мигает, воздух, плотный, как вата, забивает легкие. Перед ним – заключенный номер 117. Оборотень в погонах, изнасиловавший и убивший юную девушку. Он стоит на коленях, руки связаны, голова опущена, словно бы он принимал неизбежность наказания. Сзади раздается чье-то громкое, сбивчивое дыхание, и Ники оборачивается. Это отец девочки – бледный, напуганный, до побелевших костяшек сжимающий пистолет. Он медлит (слишком, слишком долго!), а затем вдруг исчезает, испаряется, будто его и не было.       Ники ошарашенно озирается и понимает, что теперь пистолет в его руке, холодный, тяжелый, призывающий к действию. Заключенный поднимает голову, однако вместо извращенца-милиционера юноша видит пропитое, обрюзгшее лицо своего отца. Он мерзко ухмыляется, сияя единственной не заложенной позолоченной коронкой. От него несет перегаром. Ники отшатывается – он не хочет. Не может.       – Он заслужил, – шепчет вкрадчивый голос прямо над ухом.       Конечно, это Сонхун. Привычно спокойный, он стоит совсем близко, почти прижимаясь грудью к его спине.       – Он отравлял тебя годами, – мягко говорит мужчина. – Избивал, держал в страхе, заставлял страдать.       Ники шумно сглатывает – и правда. Этот ублюдок творил только зло, изводил его, тянул последние соки. Тварь, грязь под ногами. Смерть будет достойной карой за совершенные им грехи. Палец сам ложится на спусковой крючок.       – Это очищение, – продолжает увещевать Сонхун; его дыхание щекочет младшему затылок, отчего по телу бегут мурашки. – Первый день твоей настоящей жизни.       Этого достаточно. Ники нажимает на курок, и помещение озаряет краткая вспышка. Ошметки мозгов разлетаются по обшарпанным стенам. Юноша ожидает, что на него накатит цепенящий непреодолимый ужас, но вместо этого им овладевает лишь облегчение. Пьянящее. Окрыляющее.       Сонхун чуть улыбается. В его темных глазах плещутся одобрение и гордость. Он тянется к нему, стирает капли чужой крови с лица и прижимается к нему поцелуем, столь реальным, что Ники почти чувствует его мягкие сухие губы на своих. Внутри становится тепло и сладко.       Проснулся Ники резко, словно бы выныривая из воды, жадно хватая ртом воздух. В комнате темно, только свет фонаря из-за окна вычерчивает бледную полосу на полу. Сердце у него колотилось, как сумасшедшее, на лбу выступила противная ледяная испарина. Он сел на кровати и обхватил себя за плечи, в попытке унять сотрясающую тело дрожь. Сон не на шутку напугал его – не выстрелом, не кровью, не смертью, а тем, как правильно все это ощущалось. Особенно поцелуй. Легкий и чувственный, он до сих пор пылал на его губах, еще не случившийся, но уже желанный.       

***

      Следующий день. Тюрьма. Комната отдыха.       День выдался морозным и ветреным, небо затянуло белесой пеленой облаков, поглотивших собой солнце и те жалкие крохи тепла, что оно излучало.       Сонхун сидел на стуле с папкой в руках, вдумчиво перебирая листы. Был ли это следующий кандидат для их справедливого и беспощадного суда? Ники не знал. Знал он лишь то, что даже находиться рядом с мужчиной стало для него испытанием после сегодняшнего сна. Теперь он не мог и взглянуть лишний раз в его сторону, не думая о том поцелуе. Чувственном, нежном, восхитительном.       Хисын явился донельзя довольный. Похвастался, что закрыл должок у одного очень требовательного кредитора, купил дочке платье и настоящую куклу Барби. Правда, потом опять прилично проигрался в «автоматах». Поразительная продуктивность для одного унылого утра.       – Так что, офицер, ты не затягивай там с новым... клиентом, – сказал он Сонхуну с ухмылкой и ушел, надо полагать, в медпункт к Джею. И верно – не работать же.       Неужели вчерашнее убийство совсем на затронуло его? По меньшей мере, он не похож на того, кого всю ночь мучали кошмары. В отличие от самого Ники.       – Плохо спал? – спросил Сонхун, отложив папку в сторону.       Ники неопределенно повел плечами. Он не хотел признаваться, что произошедшее произвело на него впечатление, когда остальные словно бы сочли это обыденностью. Как за хлебом выйти.       – Да... так. Неважно.       – Все важно, – возразил старший, подняв на него внимательный, цепкий взгляд – словно бы схватил невидимой рукой за горло, не позволяя увильнуть от ответа – Убийства всегда отпечатываются. Особенно первое. Это нормально. Ненормально, если тебе все равно.       Юноше немного полегчало, хотя главная его дилемма и сместилась в иное русло.       – Действительно, ничего такого. Просто снилось всякое.       – Расскажи.       Ники нервно поежился. Подобные откровенности не его конек. Тем более, когда видишь нечто столь личное, столь интимное и касается оно того, кто сейчас сидит перед тобой.       – А ты что, свои сны всем рассказываешь?       – Нет. Лишь тем, кому доверяю, – Сонхун наклонился ближе, облокачиваясь на стол. – Мне вот сегодня снилась война. Густой лес, мокрый липнущий к лицу снег, под ногами не земля, а вязкая, засасывающая трясина. Передо мной трое ребят – совсем мальчишки, лет пятнадцать. Их обвинили в шпионаже, якобы они докладывали о местоположении наших войск врагу. Командир говорит мне стрелять. Только экономно, по выстрелу на каждого – патроны дорогие. Мальчишки рыдают, умоляют о пощаде. Я знаю, что они не виноваты, и все равно стреляю. Потому что таков приказ командира. Через пару дней, правда, кто-то выпустил ему кишки и скормил собакам. Неприятная смерть, неблагородная. Зато ни пули не потрачено.       Его губы изогнулись в ледяной усмешке. Не оставалось никаких сомнений в том, кто поспособствовал сей бесславной кончине.       Ники шумно сглотнул. Внутри у него все похолодело от пронзительной, обескураживающей искренности, от осознания, что все это наверняка случилось на самом деле.       – Зачем ты мне это рассказал? – спросил он хрипло, удивляясь тому, как сел его голос.       – Потому что хочу, чтобы ты понимал, кто я такой и что я делал. Я не святой, Ники, и от тебя этого не требую тоже. Но ты должен быть абсолютно честен, иначе ничего не получится.       Ники понимал, что у него нет выбора, кроме как ответить на чужую исповедь своей.       – Мне снился наш «суд». Но стрелял я в своего отца, – он надрывно выдохнул, будто каждое слово давалось ему невыносимым трудом. – А рядом стоишь ты и говоришь, что все правильно. А потом... – он на секунду запнулся, румянец алым огнем вспыхнул на его щеках. – А потом целуешь меня.       Последнюю фразу он отчеканил резко, словно боясь, что она так и умрет на его искусанных губах, и весь сжался, не зная, какой реакции ожидать.       Сонхун не разозлился, не поднял младшего на смех, не осудил. Он продолжал смотреть, будто его лицо самая увлекательная в мире картина.       – А ты сам как считаешь? – наконец, спросил он. – Это было правильно?       Ники смущенно опустил взгляд и прошептал:       – Не знаю. Но мне было так хорошо... Так спокойно. Страшно стало только когда проснулся.       Мужчина понимающе кивнул.       – Думаю, ты уже знаешь ответ.       Он мягко разжал его напряженные пальцы, а после, беря за запястье, прикоснулся к нему, тонкому, с едва видимыми нитями синих вен, губами. Сердце Ники пропустило удар, а после забилось с утроенной скоростью, словно бы стремясь вырваться из грудной клетки и отдаться тому, кто сейчас дотрагивался до его обладателя с такой нежностью.       Впрочем, оно и так уже принадлежало Сонхуну. Как и сам Ники.       

***

      Через несколько дней. Вечер. Тюремный склад.       Складское помещение находилось прямо за главным тюремным корпусом. Дежурного сегодня не наблюдалось – видимо, пропадал в очередном запое, поэтому Ники отправился туда сам. Порывшись средь пыльных коробок, он довольно быстро нашел нужную – с биркой «заключенный 117» и прочими данными о недавно «наказанном» преступнике. Он поставил коробку на железный стол, и та глухо звякнула. Внутри лежали небрежно упакованные остатки чужой жизни, пыльные и бездушные. Часы Cassio с позолоченным корпусом, почти не поцарапанные, будто их и не носили, серебряные запонки с гравировкой, кожаный бумажник, правда, без наличных, – их скорее всего стащили еще при регистрации более предприимчивые сотрудники. За неимением у заключенного родственников все это теперь отправится в утиль.       Он уже собирался закрыть крышку, когда позади послышался хруст снега и глухое шарканье шагов.       – О, глянь-ка, – прозвучал знакомый голос, – А вот и сувениры.       Хисын вошел на склад, кутаясь в новенький серый пуховик, и с присущим ему любопытством оглядел содержимое коробки.       – А ничего, – протянул он, приподняв часы и внимательно рассмотрев их в тусклом свете лампы. – Эти баксов сто будут стоит, если не больше. Зачем добру пропадать? Предлагаю пустить на благо законопослушных граждан, то есть, нас.       Лицо Ники мгновенно помрачнело, и он резко выдернул часы из его руки, возвращая их обратно.       – Это воровство, а мы не воры, – тихо, но четко проговорил он. – Мы судим, а не крадем.       – Какое воровство, помилуй, – Хисын усмехнулся, явно не воспринимая сказанное всерьез. – Это приватизация. Слышал о такой? – он хлопнул юношу по плечу, видимо, надеясь, что тот расслабится и даст ему забрать желанную добычу. – Половина мне, половина тебе – все по чесноку.       – Ты ничего отсюда не возьмешь, – упрямо стоял на своем Ники, сведя брови к переносице. – Сонхун же говорил, что наше – только деньги, полученные от клиентов. Прочее мы не трогаем.       – Да пошел он, твой Сонхун, – выплюнул мужчина презрительно. – Выдумал себе мораль, как у сектантов каких-то. Правосудие, око за око... А сам кто? Солдафон долбаный.       Ники молчал, стиснув зубы.       – Поехавший он. В Чечне мозги у него перегрелись, вот и кайфует теперь от мясорубки, – распалялся все сильнее Хисын, выплескивая давно копившееся раздражение. – А ты бегаешь за ним повсюду, словно щенок. Язык высунул и ходишь на задних лапках.       – Заткнись, – процедил Ники, уже начиная закипать. Да кто Хисын вообще такой, чтобы осуждать Сонхуна? Жадный до бабла пройдоха, конченный лудоман, заложивший бы родную дочь за партейку в покер, никудышный безалаберный папаша, он и рта не смеет раскрывать в сторону того, кто пытался сделать мир лучше и восстановить баланс между добром и злом.       Хисын снисходительно осклабился, очевидно, ни в грош не ставя обнаглевшего юнца и не осознавая угрозу.       – Смотрите, щеночек зарычал. Осмелел совсем с появлением этого психа...       И тут в Ники что-то перемкнуло. Пульс барабанной дробью застучал в висках, гнев вспыхнул в груди, словно туда вылили керосин и чиркнули спичкой. Подчиняясь некой первобытной, рвущейся из самых глубин его нутра злости, он сделал шаг вперед и резко ударил. Кулак пришелся прямо по носу, из которого тут же рекой хлынула кровь.       – Блять! Сучонок! – громко выругался Хисын, взирая на юношу с каким-то почти детским изумлением, однако закончить мысль не успел, потому что Ники врезал ему вновь, на этот раз мазнув по скуле.       Мужчина пыхтел и матерился, стараясь отбиться, но возраст и пренебрежение спортом играли против него. Младшего же питала неукротимая, оголтелая ярость. Он продолжал колотить Хисына, пока тот не повалился на пол, как гнилое дерево, обломавшееся под собственным весом.       – Пошел ты, – выдохнул Ники, откидываясь назад, тяжело дыша. – Пошел ты!..       Он замахнулся, чтобы ударить еще, но вдруг кто-то прижался к нему со спины, остановив занесенную руку. Сонхун. Конечно же, это он проскользнул в приоткрытую дверь.       – Довольно, – сказал тот тихо, согрев ухо младшего теплым дыханием. – Пока еще рано.       Ники напряженно замер. Голос Сонхуна доносился до него глухо, будто через толстый слой ваты.       – Мы обязательно разберемся с ним, но не сейчас, хорошо? – увещевал его старший ласково, совсем, как раскапризничавшегося ребенка, и юноша, повинуясь чужому напору, перестал драку. Только сейчас он ощутил саднящую боль в костяшках и вкус сочащейся из разбитой губы крови. Мелочи по сравнению с тем, как пострадал его противник.       Хисын распростерся на полу безвольной тряпичной куклой. Он едва дышал, но все же дышал. Ники не мог смотреть на его стремительно распухающее лицо, зная, что он виновник этого кошмара, и потому уткнулся в плечо Сонхуна, ища успокоения и оправдания.       – Ты поступил правильно. Просто поторопился, – мужчина успокаивающе погладил его по голове, и на Ники нахлынула волна облегчения. Раз Сонхун говорит, значит, так оно и есть. Он верил ему всецело и безгранично, как иные, наверное, верят в бога.       

***

      Квартира Сонхуна. Тот же вечер.       Ники почти не помнил, как они шли по темным, заметенным снегом улочкам. Сонхун вел, буквально тащил его за собой, словно пьяного. Сперва юноше показалось, что они идут к нему, но ветхие покосившиеся домишки частного сектора, вскоре сменились не менее угрюмыми коробами высоток. Дверь хлопнула за их спинами, отсекая мир снаружи, безликий и чуждый.       В квартире было тепло, пахло чистым бельем, едва уловимым ароматом кофе и сигарет. Ники растерянно стоял посреди прихожей, терзая зубами разбитую губу. Неконтролируемая, бурлящая ярость сменилась эмоциональным опустошением, словно бы из него высосали душу, оставив только потрепанную унылую оболочку. Сонхун помог ему снять ботинки и куртку, а затем, аккуратно ухватив за тонкие запястья, потянул в уборную. Он усадил юношу на край ванной и, намочив полотенце теплой водой, принялся бережно омывать его израненные руки. Ники вздрогнул, но не от боли, а от той щемящей нежности, с которой мужчина касался его. Он не привык к подобной заботе, не привык ощущать себя нужным и принятым, несмотря на весь совершенный им ужас. Обработав ссадины, Сонхун коротко поцеловал его содранные костяшки, как делали джентльмены в каком-нибудь старом черно-белом фильме.       – Все правильно, – сказал он тихо. – Все так, как и должно быть.       В горле Ники образовался ком, дыхание перехватило. Он был в шаге от того, чтобы разрыдаться.       – Я... я не знаю, что на меня нашло, – прошептал он, зажмурившись, стараясь проглотить непрошенные слезы. – Я бил и не мог остановиться. Я думал... думал, что убью его.       Когда он вновь осмелился взглянуть на Сонхуна, то не увидел ни осуждения, ни разочарования – лишь принятие, будто тот соглашался с его «правосудием» и безоговорочно одобрял его.       – Его время еще придет, но не сегодня. Не думай об этом. Ни о нем, ни о прошлом, – он огладил большим пальцем его линию скул, осторожно, словно боялся растревожить боль. – Только обо мне думай. Только обо мне.       Сонхун склонился к нему и провел губами по алеющей щеке, по тонкой царапине у подбородка, словно бы стараясь излечить не только раны на его теле, но и те, что спрятались глубоко в душе. Ники закрыл глаза, отдаваясь приятным ощущениям, и когда Сонхун припал поцелуем к его рту – мягко, терпеливо, сдержанно, – он ответил, робко, смазано, неумело, но с такой неистовой жадностью, на которую только было способно его изголодавшееся по любви сердце.       Мужчина рвано выдохнул, не ожидавший подобной прыти, впрочем, тайно ею удовлетворенный. Он помог младшему подняться, потянул его через коридор, не разрывая поцелуя, держал совсем легко, давая шанс отстраниться и отступить. Но никакой воли, никаких сил бежать у юноши не находилось. Страх нового, неизведанного смешивался в растекающимся в низу живота вожделением, будоража и распаляя.       Кровать заскрипела пружинами, когда они оба практически завалились на нее. Парой ловких движений мужчина избавил их от свитеров, отшвыривая ненужную одежду на пол. Ники откинулся на спину, не зная, куда деть руки. Тело пылало, словно охваченное лихорадкой. Сонхун был рядом, теплый, уверенный, живой, и это придавало сил.       – Не бойся, – Сонхун ласково огладил его обнаженный торс. – Твои желания совершенно естественны. Отдайся мне, Ники. Ты ведь хочешь этого?       Ники хотел до умопомрачения, до дрожи в коленях, но собственная неопытность смущала и сковывала. Здесь, на краю мира, в крошечном городишке однополые связи считались чем-то вроде бесовщины, и потому у него, недавнего подростка, толком не было возможности исследовать грани собственной чувственности– неуклюжая дрочка с одноклассником в счет не шла.       – Да, только... я никогда не... – пробормотал он сбивчиво, уши пылали алым. – Я не умею...       Мужчина прервал его неловкие объяснения поцелуем, столь страстным и глубоким, что Ники на мгновение забыл, как дышать, забыл о том, кто он, полностью растворяясь в партнере.       – Ты умеешь все, что нужно, – Сонхун дотронулся губами до его шеи, чуть прикусывая тонкую кожу. – Я поведу, а ты последуешь.       Ники слабо кивнул, едва заметно, боясь, что голос его предаст. Он все еще краснел, все еще прятал взгляд, но когда руки Сонхуна спустились ниже и стянули с него остатки одежды, он не запротестовал, не дернулся – только тихо всхлипнул от переполнявших его чувств, от невозможности сдержать трепет.       Сонхун смотрел на него так, словно он был средоточием всех его желаний, словно он был единственным в этом мире, кто имел значение. И Ники чувствовал это каждым своим нервом, каждой клеточкой тела. Он сдавленно застонал, выгнувшись в спине, когда мужчина несколько раз провел ладонью по его возбужденному члену. А затем, зачерпнув вазелин из баночки, принялся медленно и аккуратно подготавливать его.       – Расслабься, – успокаивал его Сонхун, в чьих прежде темных ледяных глазах теперь пылал огонь способный, наверное, сжечь саму Преисподнюю. – Впусти меня.       И Ники старался, всхлипывая, пряча пунцовеющее лицо в изгиб локтя; он позволял растягивать себя, исходя блаженной дрожью, когда старший дотрагивался до простаты. Вскоре, с неприлично пошлым хлюпом, старший извлек из него пальцы, и пристроился меж ослабевших, раздвинутых ног.       – Не отводи взгляд, Ники, – Сонхун осторожно толкнулся внутрь, срывая с припухших губ младшего надрывный стон.       Горячая твердая плоть будто разрывала его изнутри, однако эта боль отличалась от той, что испытываешь после пинков отца или школьной драки. Она пронзала насквозь, овладевала всем существом, создавала между ним и Сонхуном прочную, нерушимую связь. Ники отдавался целиком и полностью, и в том обретал истинную свободу.       – Умничка. Вот так. Смотри на меня – бархатно шептал старший, увеличивая темп, заставляя Ники стонать еще громче от саднящего, острого как нож наслаждения.       Пальцы Сонхуна скользили по разгоряченной коже, сжимали упругие бедра, губы находили самые уязвимые, самые сладкие места, и юноша, стыдясь собственной ненасытности, все равно тянулся к нему, царапал ногтями спину, цеплялся за шею, словно если отпустит – исчезнет. Следуя указаниям, он смотрит в бездонные, исполненные страстью глаза старшего, прерывая зрительный контакт, лишь когда оглушительный оргазм накрывает его, ломает на части. Он зажмуривается и запрокидывает голову, изливаясь себе на живот. Старший толкается в него еще несколько раз и тоже кончает, содрогаясь всем телом и заполняя любовника теплой спермой. Его тело обмякло, и он навалился на юношу, прижимаясь лбом к его лбу.       Улыбаясь, Ники устало закрыл глаза. Он чувствовал себя счастливым, любимым и нужным. Сейчас он впервые за долгое время был на своем месте.

***

      Утро. Квартира Сонхуна.       Ники проснулся не сразу: сначала просто перевернулся на другой бок, лениво уткнувшись щекой в подушку, еще хранящую чужое тепло и запах табака с примесью чего-то свежего – может, лосьона после бритья, отдающего хвоей и ментолом. Сонхуна рядом не оказалось, однако со стороны кухни доносились шум воды и тихий стук посуды.       Некоторые мгновения он оставался на месте, прислушиваясь, вглядываясь в полумрак, потом медленно поднялся и потянулся – мышцы приятно гудели, словно после долгой тренировки, тело пребывало в блаженной, изможденной расслабленности. Его одежда лежала аккуратно сложенной на комоде, но он предпочел висящую на стуле рубашку Сонхуна. Он накинул ее на плечи, млея от мягкости фланелевой ткани, пахнущей мылом, сигаретами и самим ее владельцем.       Кухня встретила его запахом кофе и глухим постукиванием ножа о разделочную доску. Сонхун готовил завтрак: нарезал хлеб, следил за стоящей на огне туркой. Волосы его были слегка взъерошены после сна, а на обнаженной спине красовались алые царапины – следы прошедшей ночи. Ники невольно замер на пороге, смутившись, щеки его мгновенно запылали.       – Доброе, – вдруг сказал Сонхун, не оборачиваясь, но явно почувствовав его присутствие. – Выспался?       Голос его был чуть хриплым, негромким, но спокойным и привычно ровным.       – Да... да, выспался, – только и смог выдавить из себя Ники, все еще неловко мнущийся у входа.       Мужчина оглянулся, скользнул темным внимательным взглядом по его раскрасневшемуся лицу, по расстегнутой рубашке и губы его тронула улыбка.       – Поможешь с бутербродами?       Ники кивнул. Он подошел, ступая босыми ногами по прохладному полу, и машинально взял нож для масла, словно все это происходило не впервые, словно это был их обычный, ничем не примечательный быт. Сонхун подвинул к нему тарелку, где уже лежали тонкие ломтики огурца, кусочки разрезанных напополам вареных яиц, и вдруг легко, почти невесомо коснулся его талии, чтобы подвинуть ближе к столу.       – Осторожно, – добавил он мягко, поправив нож в его руке. – Не поранься.       Кухня у Сонхуна была до невозможности чистой. Все стояло на своих местах: баночки с крупами размещены в идеальную линию, столовые приборы вычищены до блеска, в шкафу посуда выстроена как по линейке. Даже занавески на окне выглядели будто только что выглаженные. Здесь было не просто чисто – здесь все дышало порядком, выверенностью, будто каждая деталь имела свое предназначение. Наверное, это и было следствием его службы – та же выучка, тот же контроль, привычка к дисциплине даже в мелочах.       – Ты любишь яблоки? – спросил Сонхун, выкладывая их в вазу.       – Очень, – Ники все еще чувствовал, как щеки у него горят, но внутри становилось все теплее и умиротвореннее.       Он поймал себя на мысли, что не помнит, когда в последний раз просыпался вот так – без тревоги, без тяжести в груди, без гнева или страха. Как будто все вокруг правильно. Как будто и он сам на своем месте.       Наконец, разложив бутерброды по тарелкам и разлив кофе в две тяжелые керамические кружки, они сели за стол, не спеша, будто оба старались не спугнуть эту утреннюю тишину. Сонхун привычным, неторопливым движением, подвинул Ники стул, сам сел напротив. За окном медленно серел день – лениво, как и все на Камчатке, с запозданием и нехотя.       Ники, вопреки взращенной бедной жизнью привычке набрасываться на еду, рассеянно вертел в руках кусочек хлеба. Мысли не давали сосредоточиться. Он вспоминал чужие прикосновения, прерывистое дыхание в темноте, надрывные стоны, бесстыдный шепот, молящий о большем. Он не знал, кем они теперь приходятся друг другу. Возлюбленными? Или кем-то вроде друзей с привилегиями? Что вообще между ними происходит?       Неопределенность наполняла его тревогой. Он украдкой взглянул на Сонхуна: тот неспешно ел. Лицо спокойное, как всегда. Ни намека на растерянность, которую чувствовал он сам. Наверное, так и должно быть. У Сонхуна во всем всегда идеальный порядок, даже в чувствах.       Ники опустил взгляд – его костяшки были покрыты ссадинами, багровыми мазками запекшейся крови. Хисыну не повезло сильнее: опьяненный яростью, он бил его наотмашь до полной отключки, и наверняка сломал ему нос. Почти убил его. Почти. Часть его не жалеет, однако другая, более милосердная, корит себя. Не за драку, а за пренебрежение возможными последствиями.       Сонхун, безошибочно считав чужое настроение, накрыл руку партнера своей, прохладной и уверенной, заставив младшего чуть вздрогнуть.       – Тебе не в чем себя винить. Он нарушил правила. Взял чужое. А за это следует наказание.       Ники посмотрел на него, нервно прикусив губу.       – Думаешь, он... пойдет в милицию?       – Нет, – в голосе старшего не было ни малейшего сомнения. – Он сам по уши в дерьме. Азартные игры, подчищенные дела, мелкое воровство из вещдоков и множество прочих полулегальных афер. Да его посадить можно, если захотеть, и он это знает.       Ники кивнул, поворачивая руку и переплетая их пальцы. Внутри растекается жидкое, сладкое, как растопленный мед тепло от того, что Сонхун был на его стороне.       Они продолжили медленно попивать вкусный горячий кофе, слушая бушующий за окном ветер и лай дворовых собак. Затянутое тучами небо разрезал узкий серебристый силуэт: из Хабаровска летел самолет. Ники проводил его меланхоличным взглядом.       – Когда я был помладше, то часто наблюдал за ними, – тихо сказал он. – Лежал в снегу за домом и считал, сколько пролетит за день. Представлял, что сажусь на один из них и... лечу далеко-далеко. Туда, где солнце, тепло, и никто не знает, кто я такой.       Сонхун молчал, только чуть сильнее сжал его пальцы.       – Но все это мечты, – продолжил Ники, помешивая кофейные остатки. – Разве я могу улететь? Маму оставить? Дом? Все... чужое, все пугает. Жить где-то еще – страшно.       Он не ждал сочувствия или одобрения – просто делился наболевшим, потому что теперь ему было с кем поговорить. Теперь он не раб собственного одиночества, но по-прежнему пленник своих страхов.       – Настанет миг, – произнес, помолчав, старший, – и страх исчезнет. Ты отбросишь все лишнее. Сперва папашу, потом... все остальное.       Ники нахмурился.       – Маму?       Сонхун не сказал это вслух, но подтекст был очевиден.       – Я уже говорил, что в какой-то момент, – его голос стал почти шепотом, – тебе станет ясно, что единственный способ по-настоящему взлететь – это избавиться от всего, что держит тебя внизу. Тогда у тебя за спиной распахнутся крылья – огромные, мощные, и ты станешь свободным.       Он поднял глаза, и в этих глазах было что-то необъяснимое: и нежность, и ледяная решимость, и какая-то особенная, страшная любовь.       – И тогда, – он едва заметно улыбнулся, – мы сядем на один из этих самолетов вместе улетим отсюда. Туда, где тепло.       Младший зарделся до кончиков ушей, сердце его, юное и до беспамятства влюбленное, затрепетало, что лепестки вешних цветов на ветру. Слова Сонхуна звучали как самое блаженное обещание, как священная клятва быть вместе и дальше.       Ники поднес к губам его руку, коснулся бледной, чуть заветренной кожи в жесте благодарности и привязанности. Сонхун подался вперед и накрыл его губы своими, ласково и бережно, закрепляя их связь и свое обещание. И в этот момент весь мир за окном, со стужей, угрюмым небом и вечным холодом, казался чем-то далеким, нереальным. Настоящая жизнь была здесь, на этой кухне, за этим столом. В поцелуях и нежности, делимой на двоих.       Весь день они никуда не выходили. Не было смены, не было обязанностей, не было звонков, были только они – двое потерявшихся в пронизывающем холоде, но нашедших тепло в объятиях друг друга.       Старое радио на тумбочке ловило частоты с переменным успехом – потрескивало, фонило, пока среди помех и шуршания волн не зазвучал знакомый голос.       «There is a light that never goes out...»       Они лежали на диване. Ники устроил голову на груди Сонхуна, ощущая, как та мерно поднимается и опускается в такт дыханию. На тумбочке рядом стояла кружка с недопитым остывшим кофе и лежала полупустая пачка сигарет. За окном метель снова набирала силу – тени плясали за стеклом, редкие прохожие прятали лица в воротники. Ветер стонал в щелях плохо прилегающих рам, но здесь, внутри, было уютно до щемоты.       Они почти не разговаривали, наслаждаясь близостью тел и негой прикосновений. Сонхун медленно перебирал пальцами волосы младшего, гладил шею и плечи, едва прикрытые фланелевой рубашкой. Иногда он склонялся ближе, целуя израненные губы или алеющие щеки, словно желая излить все копившиеся в нем чувства.       Ники не шевелился – не хотел. В груди у него все дрожало от странной смеси вины и сладкой покорности. Он знал, что мама, наверное, волнуется за него, что ей нужна помощь – поесть, принять таблетки, просто знать, что он рядом. Но...       – Я должен пойти, – прошептал он, сам не веря в эти слова.       Сонхун не ответил – только чуть крепче прижал его к себе, уткнулся носом в макушку.       – Я правда должен...       Он говорил искренне, но и вставать не собирался – ни сейчас, ни через пять минут, ни даже когда стрелка перевалит за полночь. Потому что здесь, в этих объятиях, в этом запахе кожи и табака, в этом спокойствии, которым Сонхун его окутывал, было то, чего ему не хватало всю жизнь – уверенность, надежность, никакого страха, что кто-то войдет, ударит, крикнет. Только он и Сонхун. И никто больше.       – Не уходи, – тихо сказал мужчина, и голос его был глубоким, почти бархатным. – Ты же знаешь, тебе там ничего не ждет. Тебе там никто не нужен.       Ники закрыл глаза. Пальцы Сонхуна в его волосах продолжали свое неспешное движение, как будто заговаривали его, усыпляли боль, страх, вину.       «Enjoy the silence...», зазвучало в эфире, и он невольно улыбнулся. Сонхун улыбнулся в ответ и поцеловал его вновь – тягуче, неторопливо, будто подтверждая свои права не него.       И в эту секунду, среди потрескиваний радио и метели за окном, Ники решил, что все правильно. Именно так. Потому что только в объятиях Сонхуна, отдаваясь прикосновениям его сильных, ласковых и вместе с тем требовательных рук, он чувствовал себя по-настоящему живым.

***

      Следующее утро. Тюремный медпункт.       На смену утром идти не хотелось от слова совсем. Они с Сонхуном вместе позавтракали, вместе приняли горячий душ, старший надел на него один из своих мягких свитеров – идиллия, прервать которую им обоим было невыносимо. Тюрьма встретила их привычной серостью стен и нытьем заключенных. В комнате отдыха Хисына не наблюдалось, и юноша уже было понадеялся, что тот валяется в госпитале или дома, используя побои в качестве весомой причины схалявить. Но облегчение оказалось преждевременным: когда после завтрака они с Сонхуном направились в медпункт навестить Джея, Хисын уже был внутри – вальяжно сидел на краю стола. Его голова вся была перемотана бинтами, один глаз подбит, скула, крашенная фиолетовыми синяками, распухла до неприличия. Однако он ухмылялся, кривя рассеченную губу, а значит, раны оказались не столь фатальными, какими Ники их себе представлял. Впрочем, удивляться нечему – этот червяк выжил бы и после ядерной войны.       – Смотри-ка, кто пожаловал, – хрипло бросил он, не скрывая злорадства. – Хозяин и его песик. Ты, ушлепок... – он указал пальцем на Ники. – Я на работу вышел сегодня только чтобы на рожу твою мерзкую посмотреть. А то в больницу меня хотели класть, представляешь? Сотрясение у меня. Да вот только за дочкой моей ухаживать некому. Позавчера отца родного не узнала – настолько мне лицо разнесло.       Ники нахмурился, кожей ощущая исходящую от мужчины угрозу. Сонхуна же чужая тирада оставила абсолютно равнодушным.       – Так вот, – продолжил Хисын, вставая и медленно подходя ближе, – что я тут подумал. Раз у нас тут теперь «око за око», может, и мне положено отыграться? Раз этот маленький говнюк избил меня ни за что, я тоже имею право, а?       Он посмотрел сначала на Ники, в упор, с ненавистью, потом на Сонхуна. Последний не сдвинулся ни на миллиметр.       – Ни за что? – спокойно спросил тот. – Ты пытался украсть вещи убитого заключенного. Знал, что они должны были быть сданы, но нарушил правила. Ты получил то, что заслужил.       – Серьезно? – Хисын гневно рассмеялся, раздувая ноздри. – Да он мне нос сломал! Все лицо расквасил, как через мясорубку, просто за то, что я хотел прикарманить бесхозные вещички. Это, по-твоему, справедливость? У тебя все равны, да, солдафон? Только некоторые равнее?       – Не тебе рассуждать о равенстве, – Сонхун держался все так же спокойно, но в голосе проскользнули стальные нотки. – Ты сам давно себе цену сбросил. На тебе грязи больше, чем на ботинках после прогулки по зоне.       – Да пошел ты, – прошипел Хисын; он обернулся к Джею, стоявшему у аптечного шкафа и перебиравшему какие-то таблетки: – Ну, скажи что-нибудь, а? Ты ведь сам был в шоке, как этот щенок меня отпинал. Или тоже теперь молчишь?       Джей вздохнул. Он действительно выглядел потрясенным: еще недавно даже подумать о том, что Ники может кого-нибудь столь серьезно отметелить казалось невероятным, абсурдным. Однако с появлением Сонхуна тот сильно изменился, и не в лучшую сторону. И все же... И все же Ники был ему другом, почти родным человеком, и Джей не собирался отворачиваться от него в трудный момент.       – Я не одобряю того, что он сделал, – мягко сказал он. – Но я точно не хочу, чтобы ты его избивал в ответ. Это не выход.       – Пацифист вонючий, – выплюнул Хисын, – Всегда защищаешь этого недоноска. А я тоже твой друг, между прочим.       Он резко развернулся и шагнул к Ники, очевидно, намереваясь схватить его за воротник и хорошенько встряхнуть, чтобы неповадно было. Юноша напрягся, что натянутая струна, кулаки сжались: прошли времена, когда он смиренно сносил унижения и нападки, теперь он готовился ответить. Однако защищаться не потребовалось: Сонхун встал перед ним, преграждая Хисыну путь.       – Лучше не совершай опрометчивых поступков, – произнес он тихо, угрожающе сощурившись. – А не то посетить больницу все-таки придется.       На секунду повисла враждебная тишина. Хисын нахмурился, гневные желваки заиграли не его изукрашенных бордовыми синяками скулах, но он не осмелился открыто противостоять Сонхуну, потому что знал, что тот не пощадит. Ударит так, что не встанешь.       – Еще посмотрим, кто в итоге окажется на больничной койке, – бросил он грубо и буквально внесся из медпункта, хлопнув дверью так, что все стеклянные пузырьки в шкафчиках тревожно зазвенели.       – Ну к чему все ссоры, драки... Все мы в одной лодке, – посетовал Джей, садясь за стол и закрывая лицо руками. – Давайте жить дружно.       Ники ухмыльнулся, поражаясь наивности и доброте своего давнего приятеля. То же еще, кот Леопольд. Жить дружно… только не с этой бесчестной крысой. Сонхун презрительно хмыкнул, мнение доктора, очевидно, не разделяя.       «Не мир я пришел принести, но меч», и юноша не сомневался, что совсем скоро этот меч отсечет чью-нибудь голову.       

***

      Тот же день. Задний двор тюрьмы.       Небо, как обычно, покрывали серые угрюмые тучи, обещая разразиться скорым снегопадом. Ники курил на крыльце, прислонившись к холодной стене и размышляя о недавней стычке с Хисыном. Одной ей все точно не закончится – уж слишком мстительным и мелочным человеком был прокурор. Он нервно перебирал в голове, куда Хисын может пойти, что сделать... Может, науськает кого-то. Может, дождется, когда он будет один. Может...       – Ты очень громко думаешь, – сказал появившийся из-за угла Сонхун; Ники было уже пора привыкнуть к его манере двигаться абсолютно беззвучно, и перестать из-за этого вздрагивать.       Мужчина вытащил сигарету из его рта и, затянувшись, выбросил окурок в сугроб, а затем достал из кармана небольшой складной нож с темной, слегка потертой рукоятью. Никаких излишеств и украшательств.       – Возьми, – он вложил оружие в ладонь изумленного младшего.       – Это... зачем?       – Если Хисын все же попытается сыграть в сурового мстителя – ты ударишь. Вот сюда, – Сонхун дотронулся до его груди через плотную ткань куртки. – Или сюда, – он провел пальцами по шее Ники, от чего тот невольно задрожал. – В пах тоже неплохо. Или в бедро, где проходит артерия.       Он объяснял порядок действий спокойно и методично, словно инструктор, будто учить убивать было сродни урокам по вождению.       – Никаких колебаний, Ники. Если он нападет – не думай ни секунды. Ты понял?       Ники взглянул на нож, и ему вдруг стало жутко от мысли, что, возможно, придется вонзить его в человеческую плоть.       – Я не хочу никого убивать, – проговорил он сдавленно, надеясь, что Сонхун не сочтет его трусом. Он просто не привык, ппросто никогда не лишал никого жизни.       – А я не хочу, чтобы убили тебя, – с нажимом произнес старший. В его пристальном взгляде плескалась мрачная решимость. – Обещай мне.       Ники кивнул, не зная, сможет ли действительно исполнить данное обещание. Вероятнее всего, в первую очередь, он попытается убежать, а оружие использует только в крайнем случае. Наверное.       Убрав нож в карман бушлата, он вновь посмотрел на Сонхуна. В сознании его мгновенно возникли воспоминания о вчерашних дне и ночи. О теплой гостиной, льющейся из радио музыке, о нежных прикосновениях, от которых тело таяло, словно мороженое, оставленное на жарком летнем солнце. Ему хотелось этого снова, хотелось прижаться, укрыться, забыть обо всем. Однако он сомневался, уместно ли будет напрашиваться. Может, Сонхун уже устал от его общества.       – Я... – начал он неуверенно, – я бы хотел... может, сегодня… Ну, если ты не занят...       Сонхун слегка приподнял бровь, а потом медленно, ласково провел пальцами по его щеке.       – Хочешь снова прийти ко мне сегодня? – голос его стал мягче, глубже. – Так и скажи. Не бойся. Ты – мой, Ники. И твое место рядом со мной.       Ники смущенно улыбнулся, чувствуя, как беспокойство рассеивается, сменяясь жаркой истомой предвкушения.       – Тогда я забегу в магазин... куплю нам чего-нибудь к кофе. Вафельный торт или орешков со сгущенкой... – добавил он торопливо, чем, в свою очередь, заставил усмехнуться уже Сонхуна.       – Хорошо. Но съем я все равно тебя.       Ники прыснул со смеху и шутливо хлопнул старшего по плечу, ощущая, как былое напряжение слегка ослабевает. Только с Сонхуном он был в безопасности. Только с ним он был по-настоящему счастлив.       Тем же вечером. Дом Ники.       Перед тем, как отправиться к Сонхуну, Ники решил заскочить домой, пусть делать это совершенно не хотелось. Дверь оказалась не заперта, значит, не так давно сюда наведывался папаша. Поди опять стащил что-нибудь, чтобы пробухать, скотина. Его охватило дурное предчувствие, и он инстинктивно сунул руку в карман, нащупывая нож, прохладный и на удивление вселяющий успокоение. Внутри было темно и тихо, лишь из спальни матери лился теплый, слабый свет. Ники прошмыгнул туда, не разуваясь. Мать спала, прижав к груди толстую книжку со сканвордами. Он оставил ей таблетки, бутылку воды и купленные в магазине булочки «устрицы» на тумбочке, выполнив тем самым свой сыновний долг. Теперь с чистой совестью можно спешить туда, где он на самом деле чувствовал себя счастливым.       Но стоило ему вернуться в прихожую, как лампочка вспыхнула, и в кухонном проеме появилась обрюзгшая фигура отца.       – Ну здравствуй, сынок, – прохрипел он, сверкнув хищнической, не сулящей ничего хорошего улыбкой.       Он стоял, покачиваясь. От него разило терпким запахом пота и алкоголем. Рубашка наполовину расстегнута, руки в ссадинах, в одной он держал розочку от разбитой бутылки.       – Тут ко мне заходил интересный человечек. Говорит, ты у нас теперь суд какой-то там вершишь. Мол, деньги получаешь неплохие. А от родного отца, значит, прячешь?       Ники отступил на шаг, сердце ухнуло в пятки от липкого пробирающего до костей страха. Значит, вот как Хисын решил отомстить – настучал отцу про доллары, прекрасно зная, что тот удавит даже за копейку.       – Это не твои деньги. Ты не имеешь права...       – Не имею?! – отец взвыл, решительно приближаясь к сыну. – Я тебя растил, ублюдка, поил, кормил, мать твою на себе тащил! Говори, где деньги, сучонок!       Безопаснее всего рассказать ему о заначках, и пока он их разыскивает, уносить ноги. Главное – уберечь свою шкуру. Но отдавать отцу заработанные бабки Ники не собирался – не в этот раз. Он их не заслужил, ни одного сраного рубля. Он долбаный кусок дерьма, только портящий жизнь своей семье. Как много рыдала из-за него мать, а сам Ники... Сколько ругани он выслушал, сколько вытерпел пинков, побоев и тычков, абсолютно ничем не заслуженных. Хватит с него. Больше он прогибаться не станет.       – Иди нахер! Ни черта ты не получишь, – выплюнул юноша гневно, чем заставил папашу рассвирепеть окончательно. Тот буквально понесся на сына, занеся руку с осколком для удара.       Все произошло за доли секунды. Ники успел только достать нож и крепко сжать его плотной ладонью. Отец не заметил, или заметил, но затормозить уже не успел – с координацией у пьяниц не очень. Он повалил сына на пол, и следующее, что почувствовал Ники, как острое стальное лезвие пронзило податливую человеческую плоть, вошло до самой рукоятки прямо под ребро. Лицо мужчины исказила гримаса почти детского изумления, по телу прошло несколько судорог, и вдруг оно обмякло, потяжелело, из приоткрытого рта заструилась теплая вязкая кровь, перемешанная со слюной. Еще пару секунд Ники не мог пошевелиться и лишь после кое-как умудрился сбросить отца с себя. Он отполз в сторону, в ужасе уставившись на распростершийся рядом труп, на собственные окровавленные руки, одежду, нож.       Он убил его. Он убил его! Он убил... Мысль отказывалась усваиваться в охваченном шоком сознании. Это не могло быть правдой. И все же...       И тут внутри Ники будто что-то перемкнуло, и он засмеялся. Рвано, истерично, полубезумно. Словно бы все сидевшие в глубине души эмоции, наконец, вырвались наружу. Потому что это было не просто убийство – это освобождение. От того, кто мучал, от того, кто унижал. Он стер алые брызги с лица рукавом и, еле-еле поднявшись, отправился к телефону.       Из спальни раздался слабый голос матери, разбуженной шумом и руганью.       – Ники? Что там у вас? Отец опять буянит?       Ники мельком взглянул на мертвое тело, подавив подкатившую к горлу волну тошноты.       – Все хорошо. Ты отдыхай дальше, мам, – выкрикнул он, сипло и абсолютно неубедительно. – Просто... повздорили. Он уже ушел.       Матери знать обо всем не обязательно. Пойти и проверить она все равно не сможет, так пусть же пребывает в блаженном неведении о том, какую ужасное деяние совершил ее сын.       Сняв телефонную трубку липкими, трясущимися рукам, он набрал единственный спасительный номер.       – Да? – ответил Сонхун почти сразу, будто ждал, предвидел, что произойдет нечто катастрофическое и необратимое.       – Это я, – голос Ники предательски сорвался уже на первом слове. – Отец, он... напал. Я не хотел... но он... он сам. Хисын приходил... рассказал ему все... ну, про дело... Он... он... того... А я не знаю, что мне теперь... – его сбивчивый рассказ оборвался жалобным всхлипом.       Он предполагал, что Сонхун осудит его за несвоевременность, за неосторожное убийство, но тот лишь спокойно поинтересовался:       – Ты не ранен?       – Я... – растерялся младший и по инерции ощупал себя, проверяя, не затерялись ли где незамеченные в пылу сражения ссадины. – Нет, я нет... Но он лежит здесь. Я не знаю, что мне делать...       – Ничего не делай, – мягко сказал Сонхун. – Я скоро приеду. Просто жди меня. И дыши, глубоко и ровно. Можешь открыть окно.       Ники так и сделал, распахнул ставни, жадно вдыхая свежий ночной воздух и ощущая, как дурнота, вызванная металлическим, терпким запахом крови медленно сходит на нет. Сонхун не обманул, и уже через каких-то двадцать минут входная дверь отворилась, впуская его в дом. Ники поторопился навстречу и неловко замер напротив, не уверенный, можно ли ему приблизиться или обнять. Мужчина сделал выбор за него – притянул за плечи, крепко прижал к себе, позволяя почувствовать исходящую от него силу, ту, что защитит даже если мир разрушится, рассыплется на части.       – Так хорошо, что ты здесь... – прошептал Ники судорожно. – Я бы не смог без тебя...       – Без меня и не нужно, – Сонхун аккуратно отстранил его от себя и подошел к разлегшемуся на полу телу, методично осмотрел рану, проверил пульс и удовлетворенно хмыкнул. – Мы отвезем его к заброшкам – там постоянно собирается алкашня. Все решат, что это обычная пьяная поножовщина.       – А милиция? Думаешь, они не догадаются?       Сонхун снисходительно усмехнулся.       – Наша доблестная милиция не догадывается ни о чем, даже если улики у них прямо под носом. А этот... – он слегка толкнул голову трупа носком ботинка, – известный пропойца. Такие дохнут каждый день. Они не будут разбираться. Закроют дело, толком не открыв.       Все звучало логично – на безалаберность и равнодушие легавых всегда можно рассчитывать. Некоторые и сами могут тебя ограбить или убить.       Старший поднялся и вновь развернулся к нему.       – Ники, ты все сделал правильно. Он не оставил тебе выбора.       – Я смеялся, – сказал он едва слышно. – Когда он умер. Я... сначала испугался, а потом – засмеялся. Почувствовал, будто груз с души свалился, – он на мгновение зажмурился, устыдившись собственной жестокости. – Наверное, я моральный урод какой-то. Монстр.       Сонхун подошел ближе и обхватил его лицо ладонями, осторожно и трепетно, словно любое чересчур грубое движение могло безвозвратно искалечить и без того истерзанного переживаниями юношу.       – Нет, ты не монстр. Ты – тот, кто восстал против унижений и несправедливости. И победил, – он поцеловал его лоб, щеки, затем губы, согревая их своим дыханием. – Это – справедливый суд, Ники. Ты заслуженно покарал ублюдка, мучившего тебя годами.       Ники задрожал от нахлынувшего на него облегчения, прильнул к старшему, уткнувшись носом в изгиб шеи, полной грудью вдыхая такой родной и любимый аромат и растворяясь в его тепле.       – Значит, все правильно?       – Значит, все правильно – подтвердил Сонхун, крепче стискивая его в объятиях.       Квартира Сонхуна. Поздняя ночь.       Прихожая была вычищена до блеска. Стараниями Сонхуна на деревянном полу не осталось ни пятнышка крови, отмылись даже уличная грязь и следы ботинок, много лет назад въевшиеся в лакированное покрытие. Тело отца, завернутое в старое покрывало, они положили в багажник. Всю дорогу до заброшенных новостроек Ники ехал как на иголках, переживая, что в любой момент их может остановить какой-нибудь блудный мент, недополучивший взяток за день – однако навар сегодня, видимо, был жирный, и милицейские спали крепким сном. Труп они выгрузили в укромном месте среди пустых разбитых бутылок и сигаретных бычков, слегка присыпав его снегом. Дело было сделано.       Когда они приехали к Сонхуну, тот сразу повел его в уборную. Мужчина помог ему снять окровавленную одежду и выкинул ее в ведро (чтобы потом сжечь, улики лучше уничтожать с концами). Затем разделся сам и залез в пышущую жаром ванну, утягивая партнера за собой. Ники кое-как примостился сверху, устроившись на груди старшего, уткнувшись носом в его шею. Страх, еще недавно сковывавший его своими ледяными клещами, испарялся под умелыми прикосновениями Сонхуна к его влажным волосам, острым лопаткам, к чуть выступающему позвоночнику.       – Первое самостоятельное убийство, – мужчина говорил тихо, вкрадчиво, будто рассказывая сказку, – это как посвящение. Потом будет легче. «Судить» будет легче.       Ники молчал. Ему сложно было представить, что когда-нибудь подобное станет для него нормой. Что чужая смерть превратится в унылую, невпечатляющую обыденность.       – А тебе... – спросил он негромко, – тебе... легко? Убивать.       Сонхун задумался. Пальцы его продолжали вычерчивать узоры на чужой разгоряченной коже.       – Если человек заслуживает смерти, – сказал он медленно, с уверенностью, – тогда легко.       – А как... как понять, что он ее заслуживает? Ну, если это не очевидно. Я имею в виду, если он не преступник.       – Мы почувствуем. Нам это дано, как инстинкт. Совсем как сегодня... Ты же знал? Знал, что он должен умереть?       Ники не ответил – не успел, потому что губы Сонхуна накрыли его мягким, нежным поцелуем, словно бы старший благословлял его на новые убийства, на правосудие, что они будут еще долго вершить в будущем.       Они лежали в ванне, пока вода окончательно не остыла. Сонхун помог ему вылезти, обернул пушистым махровым полотенцем и вытер подрагивающее от холода тело. Ники показалось, что он вернулся в далекое детство, когда мама, еще здоровая и полная сил, делала для него то же самое.       Кровать была уже разложена. Они улеглись на чистые белые простыни и укрылись плотным, шерстяным одеялом. Ники отчаянно прижался к старшему, не желая отстраняться ни на секунду.       – А что... – голос его звучал глухо, обеспокоенно, – что мне завтра делать с Хисыном? Он же будет ждать, что я приду избитый. А я... на мне ни одного синяка.       Сонхун небрежно пожал плечами.       – Скажешь, что отец нашел доллары. Обрадовался, ушел бухать, – он усмехнулся. – Абсолютно логичное для него поведение.       Ники кивнул – ведь при иных обстоятельствах его папаша бы так и поступил.       – А если... милиция не поверит? Если они поймут, что это не пьяная поножовщина? Если... – голос его опустился до сиплой хрипотцы, беспокойство овладевало им, а сознание услужливо подбрасывало самые отвратительные сценарии.       Сонхун тяжело вздохнул и, приподнявшись на локтях, навис над ним, так что младший мог ощутить каждый изгиб его тела и начинающую твердеть плоть.       – Я не позволю тебе утонуть в этих мыслях, – сказал он успокаивающе. – Ни сегодня, ни потом, – он поцеловал его, глубоко, страстно, вытесняя закравшуюся в душу тревогу. – Я заставлю тебя забыть обо всем – о милиции, об отце, о Хисыне, этом обмудке. Ты будешь думать только обо мне. И о том наслаждении, что мы вновь разделим этой ночью.       Губы старшего скользнули по его шее, прихватывая тонкую кожу, ладони огладили бедра, разводя их шире. Ники жалобно застонал, чувствуя разгорающееся внутри возбуждение. Да, пусть так. Пусть Сонхун избавит его от страха. Пусть очистит его разум от кошмаров, заполнив его искрящимся незамутненным блаженством. Пусть заполнит его собой до самых краев.       Следующее утро. Тюрьма. Комната отдыха.       Когда Сонхун и Ники добрались до работы, Хисын уже караулил их в комнате отдыха – пришел пораньше, намереваясь посмотреть на результаты своих вчерашних трудов. Однако чаяниям его было не суждено оправдаться, так как на лице Ники не обнаружилось ни одного нового синяка. Подлец каким-то магическим образом избежал уготованной ему кары. Взгляд его разочарованно померк.       – Ну надо же – целый. Что же это, батя тебя пощадил?       Ники нахмурился и засунул руки в карманы, сжав покоившийся там нож. Он внушал ему спокойствие, напоминал о силе и решительности, которую ему недавно удалось проявить. Убийца – может быть. Но главное – уже не жертва.       – Да, он... нашел бабло и ушел бухать. Валяется теперь поди где-нибудь вхлам, – буркнул он, надеясь, что звучит естественно. – А ты, конечно, крыса. Сдал меня с потрохами.       Хисын гордо приосанился.       – Потому что нехер связываться со мной, щенок, – фыркнул он самодовольно. – Ты мне морду расквасил, а я твой банковский счет обнулил. Все честно.       – Будет новый суд, – сказал Сонхун холодно, без всяких вступлений. – Скоро.       Ники буквально кожей ощущал исходящую от него неприязнь. Будь он менее сдержанным, то накинулся бы на Хисына прямо здесь. Пристрелил был из табельного оружия, как собаку.       - О? Да ты чего! Отличные новости, – тут же оживился прокурор. – А то, если честно, доллары от прошлого клиента у меня как-то быстро... улетучились. Хоть снова карманы набью. Кто на этот раз попадет под раздачу? Снова насильник? Или педофил?       – Узнаем после встречи с заказчиком, – Сонхун бросил многозначительный взгляд на Ники, и губы его искривились в хитрой усмешке. Второй заговорщик едва заметно кивнул, прекрасно понимая на что тот намекает.       Подсудимый уже назначен, пусть пока и не подозревает об этом. Часы его сочтены. Хисын же, увлеченный подсчетом будущего заработка, произошедшего меж ними немого диалога не замечал.       – Ладно... Не затягивайте только, а то через пару недель большая игра в покер. Да и долги кое-какие нужно раздать.       Тут дверь резко распахнулась, и в комнату вошел Джей. Щеки его пылали румянцем, глаза блестели, лицо озаряла широкая счастливая улыбка.       – Вы все здесь... это хорошо, – произнес он, запыхавшийся от быстрой ходьбы, – У меня новость.       Все взоры устремились на него. Хисын вопросительно поднял рассеченную бровь:       – Ты чего сияешь, как медный таз? Премию тебе, что ли, выписали?       Джей махнул на него рукой, мол, бери выше:       – Лучше! Моя жена... Карина беременна. Мы так долго хотели, и вот, наконец, случилось.       Хисын присвистнул и похлопал его по плечу:       – Да ты красава, брат. Поздравляю! И вот как раз на подходе ещё один «суд». Подкопим вам на памперсы, пеленки там.       Ники тоже поспешил поддержать старого друга:       – Поздравляю, Джей. Это... здорово.       Он улыбнулся, искренне радуясь за него, потому что Джей был хорошим человеком и заслужил счастья. Однако голос его предательски дрогнул, потому что деньги за следующий «суд» до адресата не дойдут. Этот «суд» будет другим.       Джей, окрыленный столь прекрасным известием, не обратил внимания на одолевающие юношу сомнения. Он подошел к нему, взъерошил ему волосы и крепко обнял со всей той наивной, незамутненной добротой, что он привык изливать на своего любимчика.       – Будешь крестным. И никаких возражений.       Ники кивнул, невольно поддаваясь его позитивному настроению. Словно бы и не было творящегося вокруг мрака. Словно бы смерть не следовала за ними по пятам.       – Поздравляю с грядущим прибавлением, – прервал их теплый обмен объятиями Сонхун. – Боюсь, нам с Ники уже пора. Утренний обход.       Джей, немного смутившись, выпустил лучшего друга из своих рук.       – А, да-да, конечно. Работа. Тогда как-нибудь соберемся и отпразднуем. Я угощаю.       – Вот это дело! – обрадовался извечно падкий до халявы Хисын, а затем выудил из-за пазухи небольшую металлическую фляжку. – Начать можно прям сейчас.       Сонхун и Ники вышли за дверь под аккомпанемент оживленного спора о том, можно ли пить на смене, даже если это всего лишь пятьдесят грамм. Коридор встретил их прохладой и гнетущей тишиной после шумного оживления комнаты.       – Ты уверен, что мы поступаем правильно? Хисын, конечно, тот еще гондон, но...       Старший повернулся к нему, и его глаза холодно блеснули в полутьме коридора.       – Сомневаешься? – в голосе его не слышалось и толики неуверенности. – Мы уже говорили об этом. Он перешел черту. Он представляет опасность.       Ники глубоко вздохнул, кивнув в ответ. До него все еще доносился оживленный смех Хисына и мягкий радостный голос Джея, окутанных мнимой иллюзией безопасности, которой скоро суждено было развеяться окончательно и бесповоротно.       Через несколько дней. Заброшенная стройка на окраине города. Ранний вечер.       Стройка возвышалась перед ними, словно забытый богом скелет – полуразрушенные стены, напоминающие рот беззубого старика, лестницы, обрывающиеся на половине, ведущие в пропасть, приглашали всех желающих размозжить себе голову. Хлесткий ледяной ветер угрожающе выл в глубинах бетонного лабиринта, беспокойно шелестел обрывками свисающего с арматуры полиэтилена.       – Значит, клиент захотел встретиться здесь? – хмыкнул Хисын, без особого энтузиазма осмотрев заброшенное здание. – Ладно, быстрее начнем, быстрее закончим. У меня еще ставка висит. Матч вот-вот начнется.       Сонхун и Ники переглянулись. Завлечь Хисына сюда стоило немалых усилий – пачка долларов аванса и заверение, что заказчик не хочет говорить с мелкими сошками, вроде тюремных надзирателей – ему подавай кого посолиднее, прокурора. Хисын, конечно же, раздулся, как горделивый индюк и заявил, что приятно будет иметь дело с действительно серьезным человеком.       Они поднялись на второй этаж, в недостроенное помещение. Там, в сумерках, над залитым краской полом уже висела петля, переброшенная через металлическую балку. Табурет стоял чуть в стороне, безмолвно ожидая своего часа.       – Это что такое? - Хисын застыл, недоуменно глядя на виселицу. Его самоуверенность дала трещину. – Мы его пугать собрались, что ли? Или это розыгрыш такой?       Сонхун медленно повернулся к нему. Взгляд его был холоден и непреклонен.       – Клиент уже здесь, – безучастно произнес он, кивнув в сторону Ники. – А наш сегодняшний заказ – ты.       Повисла тяжелая, почти осязаемая тишина.       – Вы что... совсем рехнулись? – выдавил Хисын; его голос дрожал, глаза метались от одного к другому в поисках объяснения. – Это какая-то дурацкая шутка, так ведь?       Поняв, какая участь ему уготована, мужчина попытался спастись бегством – он рванул к выходу, однако не ему было тягаться с реакцией бывшего солдата. Сонхун схватил его, с размаху ударил кулаком в живот, и пока Хисын задыхался от боли, заковал его запястья в наручники.       Ники молча наблюдал за ними, и в его груди разрастался холодный, вязкий ком. Нет, Хисын не был чудовищем в классическом понимании – он не убивал и не насиловал. Он просто был мелочным, жадным, низким. Он предавал, подставлял своих же, наслаждался ощущением власти. И все же… у него была дочь, маленькая девочка, о которой он всегда говорил с такой искренней теплотой и гордостью.       – Он же... – тихо произнес Ники, голос его был едва слышен в гудящем ветре. – Он же не убийца, не преступник.       – Пока еще нет, – ответил Сонхун, крепко держа вырывающегося Хисына. – Но ты ведь чувствуешь это? Чувствуешь, как внутри него зреет гниль? Сегодня он сдал тебя, завтра передаст всех нас ментам. А послезавтра... – он чуть помедлил. – Послезавтра он дочь родную в бордель продаст за долги. Или убьет кого-нибудь ради бабла. Ты ведь чувствуешь.       Ники опустил взгляд. Да, он чувствовал. С каждым днем чувствовал все яснее, что внутри Хисына разрастается не раскаяние, а удушающая, ядовитая злоба, способная уничтожить все на своем пути.       – Но это несправедливо, – неуверенно произнес он.       – Справедливость – она не всегда о прошлом, – возразил Сонхун, буквально заталкивая несчастную жертву на низенький табурет. – Мы выносим приговор не за то, что он уже сделал, а за то, что еще совершит. Если не ты остановишь его сейчас, завтра он уничтожит нас обоих. Мы уже начали – сворачивать назад поздно.       Хисын кричал, проклинал их, отчаянно сопротивлялся. Он вспоминал дочь, слезно просил отпустить его ради нее, а после, пылая злобой, орал и ругался последними словами. Ники подошел ближе и кое-как набросил петлю на чужую голову. Сердце его колотилось так, будто готово было разорваться.       – Прости, – прошептал он и, зажмурившись, резко пнул табурет.       Раздался скрип, хрипы и сдавленные стоны человека, из которого по каплям утекает жизнь – а затем все стихло, лишь ветер продолжал завывать, оплакивая смерть.       Сонхун мгновенно оказался рядом, крепко обнимая Ники за плечи и окутывая своим теплом.       – Ты поступил правильно. Ты спас нас обоих, – он осторожно прижался губами к его виску. – У тебя есть особый дар видеть чужие грехи. Понимать, кому следует умереть. И это твоя сила. Наша сила.       Ники закрыл глаза, ощутив, как тяжесть, что давила на него изнутри, начинает медленно растворяться, превращаясь в нечто новое – не опаляющую вину, а силу, уверенность, защиту. Ту самую, которую он так давно искал.       Следующий день. Квартира Сонхуна.       Солнечный свет щедро заливал комнату, отражаясь от гладких поверхностей мебели, окрашивая оклеенные тусклыми обоями стены в тёплые, мягкие тона. На тумбочке в пепельнице дымили несколько недавно затушенных окурков. Из дребезжащего приемника лился странный, почти инопланетный голос Боуи.       «It's the angel-man. I'm deranged..»       Ники лежал на кровати рядом с Сонхуном, наслаждаясь близостью, хотя подспудное беспокойство не желало покидать окраин его сознания. С каждым новым убийством их положение становилось все более уязвимым, а шансы попасться значительно увеличивались.       – Посмотри, какой солнечный день, – негромко проговорил Сонхун, глядя в окно. – Даже природа будто празднует его уход. Как будто она ждала, что кто-то избавит ее от гнили.       Ники промолчал, устремив взгляд на их сплетенные руки. Сейчас ему казалось, будто они по локоть в крови, и этот образ заставил его сердце болезненно сжаться. Но вместе с тем он не чувствовал раскаяния – только тихую, глубокую тоску по чистоте, которую, возможно, им уже никогда не вернуть.       – Я думаю, правильно ли это... – произнес он, чуть сильнее сжимая пальцы. – Мне кажется мы измарались кровью.       – Это было неизбежно. Нельзя уничтожать грязь, при этом не запачкавшись ей же, – мягко возразил Сонхун. – Или ты забыл, кто мы такие?       Он медленно повернулся, слегка нависая над Ники. Взгляд его был серьезен и глубок, а голос – почти благоговейным.       – Мы с тобой как ангелы, Ники. Всегда на грани. С одной стороны – святые, светлые, неземные создания. С другой – исполнители наказаний, носители божественного гнева. Они карают, но во имя высшей цели. Во благо. Это очищение.       Ники слушал его, впитывая каждое слово. Он смотрел в темные глаза Сонхуна и понимал, что не способен больше существовать иначе, чем рядом с ним. Чем ближе он был, тем меньше его терзала вина, тем яснее и проще казалось все происходящее.       – Но я не верю в Бога, – тихо произнес Ники, щеки его заалели от интимности сказанного. – Я верю только в тебя.       Сонхун улыбнулся, ласково, тепло, как мог улыбнуться лишь ему одному. Его взгляд смягчился, наполнился нежностью, а пальцы, ранее переплетенные с пальцами Ники, осторожно коснулись его лица, очерчивая линию скулы.       – Этого достаточно, – сказал он и медленно наклонился, касаясь губами его лба. – Я лучше, чем Бог.       И в этом солнечном дне, в этой тихой квартире, залитой золотистым светом, в объятиях человека, ради которого он готов был пойти на все, Ники, наконец, почувствовал, что обрел место, где его душа была в полной безопасности.       Через несколько дней. Февраль. Тюремный медпункт.       Полиция быстро обнаружила тело Хисына и пришла к единогласному выводу: самоубийство на фоне огромных долгов в азартные игры, ведь именно такую причину нынешний покойник указал в короткой, скупой предсмертной записке. Однако Джей не был столь наивен. Хисын, авантюрный и азартный, умел прожигать жизнь, но уж точно не распрощался бы с ней по своей воле.       Уловив момент, когда Сонхуна вызвал к себе начальник для отчета, он пригласил Ники в медпункт попить чай. Младший, осторожный, словно ощетинившийся еж, устроился напротив, грея замерзшие руки о горячую кружку, предчувствуя неприятный разговор. Напряжение, словно грозовая туча, повисло в воздухе между ними.       – Скажи мне правду, – тихо, но настойчиво начал Джей, в его глазах отражалось мучительное отчаяние. – Вы с Сонхуном... это ваша работа?       Ники бросил на него взгляд исподлобья.       – Что ты имеешь в виду?       – Не притворяйся, – не намерен был отступаться Джей. – Я знаю тебя, Ники. Я знаю, когда ты лжешь. Зачем вы сделали это с ним? Хисын... да, он был не святым. Любил деньги, проигрывался постоянно. Да и отцом был не лучшим... Но он не заслуживал такого конца.       Ники вновь ощутил прилив жгучей, разъедающей вины, ведь похожие мысли посещали и его перед убийством. И все же он не остановился, не пощадил.       — Он... он был гнилым человеком. Неудивительно, что все так вышло, – пробормотал он, не спеша подтверждать прямую причастность их с Сонхуном к случившемуся.       Впрочем, Джей уже укрепился в своих выводах.       – А что насчет его дочки? Или ты забыл про нее? – воскликнул он, ошарашенный чужим безразличием. – Она теперь сирота! Ты понимаешь это? Ты осознаешь, что теперь с ней будет?       От Ники, выросшего в неблагополучной семье и прекрасно знавшего, каково детям живется без родительской любви и ласки, он не ожидал подобного хладнокровия. Он упрямо сжал губы, не желая признавать правоту друга:       – Может, так и лучше. Возможно, ее удочерит тот, кто не просаживает всю зарплату на шлюх и карты.       Джей покачал головой, разочарованный и раненый до глубины души.       – Ты правда в это веришь? Ты всерьез считаешь, что у вас есть право решать, кому жить, а кому умереть?       Ники потупил взор, не найдясь с ответом. Он не знал, имеют ли они право судить грешников, карать виновных, действительно ли тень ангельских крыльев реет над их спинами, однако Сонхун верил в это, а Ники больше всего на свете верил Сонхуну.       – Это было справедливо–       – Ники, да послушай себя! Хотя ты ведь говоришь его словами, – голос Джея дрогнул, переполняясь горечью. – Сонхун болен. Все эти разговоры про суд и справедливость – это бред сумасшедшего. Ты не должен доверять ему. Неужели ты не видишь, насколько он опасен?       Подобные высказывания о Сонхуне были для Ники что красная тряпка для быка – ярость вспыхивала внутри всякий раз, и он, словно сторожевой пес, готов был бросаться на всех, кто нападал на «хозяина».       – Я сам решу, кому доверять! И не тебе судить его и наши отношения!       Он гневно оправил задравшийся свитер, и Джей заметил сиреневые пятнышки засосов, обильно украшающие его ключицы. И тут все, что мужчина столь старательно игнорировал раньше встало на свои места.       – Боже, – прошептал он. – Я даже не мог представить, что ты настолько погряз в этой… трясине.       Ники в отчаянной попытке защититься, видимо, решил добить его до конца:       – А тебя это задевает? Или, может... ты сам хотел со мной..? – он оборвал фразу, не закончив; на щеках его выступил предательский румянец. – Лучше заботься о своей беременной жене и не лезь туда, где тебя не ждут.       Джей растерянно замер. Ники прав. Ему должно быть все равно на чужую личную жизнь. И все же сердце его болезненно затрепетало, будто сжатое невидимыми, беспощадными тисками. Потому что мальчишка, глупый, потерянный, разбитый, был ему до ужаса дорог.       – Ники, прошу тебя, – с неугасимой надеждой умолял он. – Остановись, пока не поздно. Крепко подумай, прежде чем продолжать отношения с... убийцей. Это не закончится ничем хорошим. Ты ведь сам это знаешь...       Но Ники лишь отвернулся и процедил сквозь зубы.       – Это не твое дело, Джей. Лучше не лезь в это. Оставь уже меня в покое.       Он медленно поднялся и вышел из медпункта, оставив за собой тяжелое, глухое молчание. И Джея, раздавленного тяжестью собственного поражения. В груди его образовалась черная, словно беспросветная камчатская ночь пустота.       Дом Ники. Вечер того же дня.       После окончания смены Ники собирался заглянуть домой, позаботиться о матери. Сонхун предложил составить ему компанию, на что младший согласился с огромной благодарностью: бывать в родных стенах, особенно после убийства отца давалось ему с большим трудом. Спустя полчаса Ники уже был на крошечной, засаленной кухне, ожидая мужчину, решившего зайти по дороге в магазин. На раздражающе-клетчатой скатерти стола лежали купленные для матери таблетки, чашка уже остывшего кофе и обкусанное, заветренное яблоко – расточительность, которую раньше юноша себе не позволял.       В руке он бездумно вертел нож – тот самый, пропитанный воспоминаниями, холодный, бездушный свидетель его самого страшного поступка. Лезвие переливалось в свете солнечных лучей, безупречно чистое снаружи, но по сути своей порочное и грязное, как и его обладатель. Сегодняшний разговор с Джеем не давал ему покоя. Его уверенность в том, что они причастны к смерти Хисына могла обернуться настоящей катастрофой, реши он доложить об этом в милицию. Но разве можно было винить добросердечного доктора в желании призвать к ответственности «преступников»? Он хороший человек и никогда не причинял никому зла. Он просто... хочет защитить. Просто хочет напомнить, что они не ангелы, что кровь нельзя смыть даже самыми благими намерениями. Ситуацию это, впрочем, никак не улучшало.       Ники судорожно сжал рукоять, страшась грядущего выбора меж тем, что необходимо, и тем, что правильно.       – Осторожнее, не порежься, – выдернул его из размышлений голос Сонхуна: тот стоял в дверном проеме, небрежно прислонившись плечом к косяку. Его темные волосы были припорошены еще не растаявшими снежинками, в руках он держал пакет с провиантом – кое-какие овощи, колбаса, чай, апельсины.       – Джей, – тихо сказал Ники, убрав нож обратно в карман. – Он знает.       Сонхун понял, о чем идет речь без дополнительных пояснений. Он прошел в глубь кухни и выгрузил продукты на тумбу.       – Знать и говорить – не одно и то же, – наконец, произнес он негромко. – Пока он молчит, а значит, сомневается. Выжидает.       Младший вынул из холодильника курицу и с подозрением ее обнюхал – вроде бы не испортилась. Он положил разделанную тушку в кастрюлю, залил водой и поставил на огонь. После, выудив из-под раковины пару картофелин, принялся их чистить.       – Ты думаешь, он нас сдаст? – спросил он, стараясь подавить расползающуюся по телу тревогу. Тюремные надзиратели сами угодившие за решетку – вот ирония.       – Он человек, – равнодушно пожал плечами Сонхун, мастерски шинкуя лук и морковь. – А у людей всегда есть принципы и слабости. Часто одно вытекает из другого.       Ники закусил губу, терзаемый страхом разоблачения и муками совести одновременно.       – Но он не такой, как Хисын или отец. Он не заслужил того, чтобы–       – Чтобы его судили? – мягко перебил его Сонхун. – Ники, если человек угрожает нашему правосудию, если хочет разрушить справедливость, что мы собираемся построить, то от него надо избавиться. Быстро и без лишнего шума.       Ники сморщился, чувствуя охватывающую его дурноту. Его коробило от осознания, что вскоре придется посмотреть в глаза человеку, не сделавшему ему ничего плохого и все равно поступить так, как «нужно». Он надеялся, что есть иной путь. Ведь ангелы не карают невинных.       Сонхун осторожно подцепил его подбородок пальцами, разворачивая к себе.       – Я все сделаю сам, – произнес он спокойно, почуяв раздирающие его противоречия. – Когда придет время.       Юноша слабо улыбнулся, прижимаясь к его губам благодарным поцелуем. Есть ли разница будет убийство Джея совершено его руками или чужими? Смерть – приговор окончательный и бесповоротный. И обжаловать его Ники не удастся.       Нарезанные овощи отправились в кастрюлю вслед за курицей, по кухне разлился аппетитный суповой аромат. Ники отнес порцию матери, вместе с водой и необходимыми лекарствами, и они с Сонхуном уже собрались уходить, как в дверь неожиданно постучали.       На пороге стоял мужчина лет сорока, в потертой кожаной дубленке и нахлобученной на лоб меховой шапке. Его плохо выбритая, уставшая физиономия казалась Ники смутно знакомой.       – Добрый вечер. Старший следователь Ким, – представился тот, показывая удостоверение, на фотографии в котором красовалась его более молодая, оптимистичная версия. – Семья Нишимура здесь проживает?       Ники мгновенно оцепенел от ужаса, сразу предполагая худшее – их точно арестуют. Наверное, они оставили улики или Джей таки уже успел накляузничать.       Сонхун же держался абсолютно спокойно, будто в его кристально чистой биографии не было ни одного кровавого пятна.       – Здравствуйте, – он пропустил милиционера в прихожую. – Да, это дом семьи Нишимура.       – Дело в том, что вчера ночью было обнаружено тело Нишимуры-старшего... рядом с заброшенными многоэтажками на окраине. Мы предполагаем, что он ввязался в драку с кем-то из собутыльников, в результате чего получил ножевое ранение не совместимое с жизнью, – проговорил офицер монотонно. – Вы кем ему приходитесь?       – Я... я его сын, – просипел Ники, севшим от волнения голосом. – Значит... значит, он мертв?       Мужчина смерил его пристальным взглядом.       – Да. У вашего отца были проблемы с алкоголем, верно? Он несколько раз попадал к нам за пьяные разбои и мелкое воровство.       – Он... он много пил. Постоянно, – Ники старался сохранять нейтральное выражение лица, что было сложновато, учитывая, как бешено колотилось его сердце. Ему казалось, что любой неосторожный жест выдаст их с головой.       Сонхун деликатно вмешался, переводя фокус внимания на себя:       – Да, можно сказать, не просыхал. Постоянно пропадал с местными алкашами, почти не работал. Так что... это событие очень трагичное, но неудивительное.       Милиционер кивнул. Сложно было сказать, принадлежал ли он к безразличным ко всему, кроме бабла, взяточникам, стремящимся побыстрее закрыть неприбыльные висяки, или же был из вымирающего вида честных ментов, которые упорно рыли носами промерзшую землю, ведомые желанием во чтобы ты ни стало докопаться до правды. Ники отчаянно надеялся на первое.       – Мы, конечно, постараемся отыскать виновника, но... сами понимаете. Шансов маловато. Тело мы уже передали в морг. Так что... похороны уже можно устраивать, – он тяжело вздохнул, будто выражая немое сочувствие, одновременно понимая, что избавление от такого родственничка скорее, не печаль, а облегчение.       – Спасибо, офицер, – Сонхун изобразил подобие вежливой улыбки. – Может, хотите чаю? Или чего покрепче? Мы правда собирались уходить...       Мужчина отрицательно помотал головой, очевидно, не намереваясь задерживаться дольше положенного.       – Нет, спасибо. Мне уже пора. Будьте на связи, если что, – с этим он исчез за входной дверью, словно его и не было.       Ники, все еще взвинченный и напряженный, посмотрел на старшего, который, как и обычно, проявлял чудеса самоконтроля. Ему тоже надо бы потренироваться сохранять ледяное спокойствие даже в подобных, выбивающих из колеи ситуациях. Вот только лжец из него отвратительный.       – Я уж подумал... подумал, что все, – пробормотал он испуганно. – Считаешь, менты подозревают что-нибудь?       – Нет, но нам нужно быть осторожнее, – Сонхун ласково коснулся его плеча, прогоняя страх прочь. – Пора подчищать концы и думать об отъезде. Чем быстрее, тем лучше.       Отъезд... Ники сомневался, что это возможно, ведь у него здесь мать, которой требуется постоянный уход. Или он должен отказаться от нее, вырезать, будто отравляющую его существование опухоль, распахнуть второе крыло и, наконец, взлететь? Сейчас Ники не хотелось бередить душу мрачными мыслями. Он желал лишь отдаться крепким рукам Сонхуна и забыть обо всем. Ведь секс – это тоже полет, ничуть не менее прекрасный и захватывающий.

***

      Дом Ники. Утро.       Холодный камчатский ветер продувал хлипкий деревянный домишко чуть ли не насквозь, скрипя оконными рамами и трухлявыми половицами. Сонхун пришел, когда Ники был на смене – ему лучше было не знать о разговоре, что скоро состоится в этих стенах. Мать юноши привычно лежала в спальне, бледная, почти эфемерная в приглушенном свете старой настольной лампы. Услышав, как открывается дверь, он оторвалась от чтения газеты и слегка приподняла голову.       – Вы? – в ее тусклых глазах загорелось удивление, быстро сменившееся тревогой. – Вы с Ники? Он дома?       Сонхун осторожно сел на край кровати. В его взгляде не было и толики сочувствия к немощной женщине – лишь нескрываемое, ледяное презрение.       – Нет, я один. Ники дал мне запасной ключ. Я пришел поговорить с Вами, — тихо начал он, голос его звучал размеренно, почти успокаивающе. – Вы любите своего сына, верно?       Женщина ответила не сразу, не понимая, к чему клонит вздумавший мучить ее вопросами собеседник. По правде, она не хотела говорить с ним, не хотела даже просто находиться с ним рядом. В прошлый и единственный раз, когда они виделись, Сонхун произвел на нее впечатление крайне скверное, хотя никаких поводов для того не давал. Пугал он ее и сейчас.       – Что за странный вопрос? Конечно, люблю, – прошептала она с затаенным возмущением, недовольная тем, что почти что незнакомец ставил под сомнение ее чувства к собственному сыну.       – Тогда почему Вы удерживаете его здесь? – мягко, но настойчиво спросил Сонхун, наклоняясь чуть ближе к ней. – Вы же знаете, как ему здесь плохо. Он ненавидит этот захолустный, пропащий городишко, тюрьму, в которой вынужден работать, чтобы покупать Вам еду и лекарства. Он мечтает уехать, начать новую жизнь, но не может. Из-за Вас.       Слова посыпались на женщину градом пощечин, и она жалобно всхлипнула от боли, которую они причиняли. Она знала, что является для сына обузой, что поселившийся в ней недуг тяготит Ники едва ли не больше, чем ее саму – ведь это ему приходилось ухаживать за ней, утешать, когда она рыдала ночами, неспособная примириться с тем, что тело вскоре окончательно перестанет ей подчиняться. Однако тот был ее единственной семьей, кроме пьянчуги-мужа, и она верила, что ради семьи идут и на более великие жертвы.       – Он... он мой сын. Я его растила, мы семья. Кто, как не он будет помогать захворавшей матери?       Сонхун снисходительно усмехнулся.       – Семья? Прикованная к постели мать, свалившая на сына все обязанности, сделавшая из подростка заложника свой болезни, алкаш-отец, издевающийся и поколачивающий его с попустительства все той же мамаши. Прямо образцово-показательная ячейка общества.       Женщина опустила голову, чувствуя прилив острой всепоглощающей вины.       – Я... я старалась защищать его... Я его любила и люблю... – оправдывалась она, задыхаясь от застрявшего в горле слезливого кома, что только сильнее раздражало Сонхуна:       – Ложь. Вы любили и любите только себя, – отчеканил он резко, руки его непроизвольно сжались в кулаки. – Иначе Вы бы освободили Ники от этой муки.       – Я и так больна. Долго не протяну.       – Нет, с вашим недугом Вы будете дряхлеть годами. И Ники заставите гнить вместе с Вами.       Губы женщины задрожали, влага заструилась по ее испещренными морщинками щекам.       – Что Вы от меня хотите? Я не понимаю... Зачем Вы мне говорите все это? – просипела она слабо, раздавленная его жестокостью, его бессердечной, но неотвратимой правдой.       Лицо Сонхун смягчилось, и уголки губ приподнялись в угрожающей полуулыбке.       – Я хочу, чтобы Вы освободили его, – он достал из кармана небольшую баночку со снотворным и вложил в ее вялую обессиленную ладонь. – Вы тут разглагольствовали о любви, так докажите ее на деле.       Женщина с ужасом взглянула на таблетки, только сейчас осознавая, о чем ее просят. Чтобы даровать Ники свободу, ей нужно было умереть.       – Ты... ты дьявол. Ники продал тебе свою душу, а теперь ты и за моей пожаловал... – она перекрестилась, наивно полагая, что святое знамение изгонит нависшее над ней зло, однако кровожадный зверь, вцепившийся в ее глотку стальной хваткой, уже не разожмет острых зубов.       Сонхун не стал возражать.       – Может, Вы и правы. Но этот дьявол любит Вашего сына больше, чем кто-либо на этой земле. Он нашел в нем смысл жизни и пойдет ради него на все, – он встал с кровати и сухо добавил: – Если Вы не сделаете то, что нужно добровольно, то мне придется действовать жестче. Это не понравится никому из нас. Покажите, что Вы достойная мать своему сыну.       Он вышел из комнаты, оставив женщину наедине с трясущимися от страха руками и удушающей безысходностью. Неужели лучшее, что она может сделать для своего ребенка – это тихо уйти, оставив его сиротой?       Вечер того же дня. Дом Ники.       Ники вернулся домой ранним вечером, ощущая усталость после долгого, изматывающего дня в тюрьме, который без Сонхуна казался еще более удручающим. При мысли о возлюбленном губы его тронула тепла счастливая улыбка. Сейчас он накормит мать, а после позвонит ему, дабы вновь провести ночь в его сладких спасительных объятиях.       Дом встретил его покоем, но не умиротворяющим, а напряженным, давящим, будто само пространство замерло в ожидании чего-то страшного.       – Мам? Ты спишь? – спросил он, входя в комнату и включая свет.       Мать лежала неподвижно, словно глубоко погрузившись в сон, голова безвольно склонилась набок, лицо казалось еще более осунувшимся и бледным.       – Мам! – громче выкрикнул он, в два шага оказавшись у кровати и бережно касаясь ее плеча.       Холод тела обжег его ладонь, и тело объял ужас. Ники тряхнул ее сильнее, однако никакой реакции не последовало, она не пошевелилась – лишь очки съехали с носа и глухим стуком свалились на пол.       – Нет, нет, нет... – забормотал он, прижимая дрожащие пальцы к ее шее, но вместо пульса ощущая безжизненную непроницаемую тишину.       С несколько мгновений Ники стоял, замерев, взирая ошарашенным, ничего не понимающим взглядом в пустоту, силясь осознать случившееся, пытаясь принять тот факт, что его мать мертва. Правда ударила по нему всей своей неотвратимой тяжестью, сбила его с ног, заставив упасть на колени, согнуться от разрывающей его изнутри острой, пронзительной боли. Хотелось вспороть себе грудь ногтями, распахнуть крылья ребер, вырвать, растоптать пульсирующее утратой сердце. Да, временами он желал, чтобы она исчезла, мечтал сбросить бремя забот, выбраться из-под гнета бесконечных обязанностей. Вдохнуть полной грудью, вкусить прелесть беззаботной юности, коей он столь долго был лишен. Однако сейчас казалось, что цена слишком велика. Что жизнь матери того не стоила.       – Почему? – сорвалось с его губ, тихо, надрывно, почти неслышно. – Почему ты покинула меня, мама?       Он уткнулся лицом в ее сморщенные ладони, словно надеясь пробудить её теплом своего отчаяния. Но ответа не было, только оглушающая мертвенная немота и безжалостное понимание, что всё кончено, что она уже ушла, навсегда оставив его сиротой.       И хоть сейчас, впервые за много лет, он был по-настоящему свободен, эта свобода казалась ему бессмысленной и бесполезной. Потеря сжигала его изнутри, растекалась по венам, оставляя после себя только тоску и мучительную агонию.       Ники сидел так, пока не затекли ноги. Нужно было подниматься, звонить в морг или куда обычно набирают, когда кто-то мирно угасает в уединении своей спальни? Пытаясь встать, он случайно наткнулся рукой на пустой пузырек от таблеток – снотворное, судя по надписи на упаковке. Откуда он здесь взялся? Мама нормально спала самостоятельно, поэтому Ники не считал нужным тратить на него и без того скромный бюджет. И все же...       Паззл сложился в его голове моментально, окатив еще одной волной тупой, ноющей боли. Убивать ведь можно не только оружием. Метко сказанные слова иногда разят лучше ножа.       

***

      После того, как недовольные поздним вызовом сотрудники морга увезли тело матери в морг, Ники, ни секунду долее не желавший оставаться в этом проклятом, пустынном доме, выбежал на улицу. Погода портилась – небо затянуло плотными тучами, разбушевавшийся ветер хлестал ледяными иглами льдинок и начинавшего мести снега. Но Ники упорно шел, не обращая внимания на немеющие от мороза пальцы и саднящие покрасневшие щеки, словно бы подобные истязания могли искупить вину, что тяжелым грузом лежала на его сердце.       Сонхун, несомненно, ждал его. Заранее знал, что все произойдет так, как он задумал.       – Это ты, да? Это ведь все ты... – прошипел Ники срывающимся от ярости и отчаяния голосом. – Ты дал ей эти чертовы таблетки? Ты... ты убил ее!       На красивом, бесстрастном лице Сонхуна не отразилось ни тени сожаления или растерянности.       – Я освободил тебя, Ники, – сказал он, наконец. – Сама бы она не отпустила. Это тоже был своего рода суд. Справедливая кара за прошедшие и грядущие годы страданий, что она своей немощью тебе бы обеспечила. А теперь... теперь тебя ничто здесь не держит. Нас ничего не держит. Мы можем распахнуть крылья и улететь.       Ники не выдержал столь крамольных слов, раздирающих и без того свежие кровоточащие раны его души. Он резко шагнул вперед и толкнул старшего в грудь, но тот даже не шелохнулся, не отступил. Вместо этого он ловко перехватил его запястья, притягивая к себе, сжимая в крепких объятиях.       – Пусти меня! Не трогай... – Ники забился в чужих руках, пытаясь вырваться, однако силы вдруг покинули его, и он почувствовал, как внутри него что-то ломается. Старый мир, ненавистный, но привычный разрушился окончательно, и он, новорожденный птенчик, сидел меж осколков сломанной скорлупы, не понимая, как ему дальше жить в мире новом. Горячие, едкие слезы потоком хлынули из его глаз.       – Тише, – мягко прошептал Сонхун, ласково поглаживая его содрогающуюся от рыданий спину. – Все будет хорошо. Я позабочусь о тебе.       Он осторожно поцеловал заплаканные щеки младшего, словно стремясь впитать, поглотить всю эту невыносимую боль, затем нежно коснулся губами его замерзших, влажных губ.       Ники всхлипнул, все еще терзаемый горем, но тело его постепенно расслаблялось, отдаваясь чужому теплу. Может, Сонхун и был жесток и безжалостен, но и в его непроглядной тьме жили свет и спасение. В смерти, что он столь хладнокровно нес, рождались жизнь, надежда на новое будущее, новую свободу. И Ники знал, что хоть он и снова стал птенцом, теперь у него есть тот, кто научит его летать.       

***

      Пар наполнял небольшую ванную комнату, превращая ее в уютный островок спокойствия. Ники, по настоянию Сонхуна, сидел в горячей воде, ощущая, как пронизывающий холод, засевший глубоко в его костях после долгой ходьбы по морозным улицам, медленно растворялась. Мужчина разместился на полу рядом, бережно намыливая волосы младшего шампунем.       – Все скоро закончится, – тихо произнес он, проводя ладонью по мокрым прядям, словно пытаясь смыть не только холод, но и всю тяжесть последних событий. – Остался только один последний хвост, и мы будем свободны.       – Джей? – почти неслышно спросил Ники.       – Да, – подтвердил Сонхун, продолжая бережно массировать его голову. – Как только с этим будет покончено, мы уедем. Туда, где тепло и много солнца. В Краснодар, например. Или в Сочи.       Голос старшего звучал так твердо и уверенно, что тревога Ники понемногу отступала. Длинные пальцы ласково касались его лица, проводили по носу, плечам, заставляя юношу млеть от удовольствия.       – Там мы продолжим суд? – осторожно спросил он, боясь разрушить эту хрупкую атмосферу.       Сонхун внимательно посмотрел на него, размышляя над ответом.       – Да, но только мы двое. Никого лишнего.       Ники рвано выдохнул. Он понимал, что впереди их ждут тяжелые решения и кровь на руках, но рядом с Сонхуном ему казалось, что все это уже не имеет значения. Что вместе они способны справиться с любыми испытаниями.       – Я готов... Только будь рядом со мной, – прошептал он, являя старшему свой самый потаенный страх – быть покинутым тем, кто за столь короткий срок стал для него всем – другом, любовником, почти что отцом: настоящему-то всегда было наплевать. С Сонхуном Ники впервые понял, каково это быть окруженными заботой и защитой.       – Я всегда буду, – мягко заверил его Сонхун, наклоняясь ближе и нежно целуя возлюбленного в губы. – Я не дам никому навредить тебе. Мы будем вместе, и этого достаточно.       И Ники, окутанный нежность и распаленный сладким ожиданием чего-то большего, снова поверил в то, что будущее не так уж страшно, пока рядом есть он – единственный человек, которого он мог назвать своим домом.

***

      Следующий день. Утро. Тюремный двор.       На следующий день тюрьма казалась особенно угнетающей. Серые стены и узкие, неприветливые коридоры сдавливали грудь, заставляя голову изнемогать от противной ноющей боли. Смены Ники и Сонхуна снова разминулись, и пока первый коротал часы на работе, второй занимался кое-какими приготовлениями к предстоящему отъезду: он должен был договориться о похоронах матери и отца Ники, а также забрать спрятанные доллары из его пустующего дома.       Закончив с разносом завтрака, Ники вышел на свежий воздух, проветриться и покурить. Вчерашняя метель намела огромные сугробы, высившиеся теперь по всему тюремному двору, но сейчас погода была на удивление ясная: сквозь белые, пушистые облака даже проглядывало голубое небо.       Джей подкрался к нему незаметно, заставив чуть вздрогнуть от неожиданности. Лицо у него было мрачное, осунувшееся, под глазами залегли темно-фиолетовые синяки.       – Ники, нам нужно серьезно поговорить. Это твой последний шанс одуматься.       Ники посмотрел на него с напускным безразличием, стараясь сохранить внешнее равнодушие, хотя внутри начинала зарождаться тревога.       – Сонхун опасен, – продолжал мужчина, мягко схватив его за плечи, словно бы стараясь передать всю свою обеспокоенность через физический контакт. – Он психопат, убийца. Я не смогу спокойно жить, пока такой человек свободно ходит по улицам, особенно сейчас, когда моя жена беременна. Ты должен это понять.       Ники отвел взгляд, чувствуя, как внутри него начинает расти раздражение.       – Тебе не нужно идти с ним на дно, – торопливо добавил Джей, приблизившись и понизив голос до шепота. – Мы можем пойти в милицию, рассказать обо всем – об этом... «суде», о Хисыне. Будем валить все на Сонхуна. У меня есть знакомые... Короче, нас не тронут.       Меж ними повисал тяжелая, почти осязаемая тишина. Ники нервно закусил губу, впившись ногтями в ладони, где уже образовались бледно-розовые выемки от того, как часто он это делал. Возможно, лучшим решением являлось блефовать, немного усыпить боевой пыл старшего, дабы выиграть время и разобраться с этим правильно. Но Ники просто физически не мог себя сдерживать, когда кто-то оскорблял его возлюбленного.       – Я не предам Сонхуна, – отчетливо произнес он. – Тебе лучше забыть этот разговор и держать рот на замке.       Джей тяжело вздохнул. Его глаза растерянно забегали, пока он спешно пытался придумать еще какие-нибудь разумные доводы, чтобы склонить безрассудно влюбленного на свою сторону. Но ничего не приходило в голову. Разве можно помочь тому, кто сам упорно затягивает петлю на собственной шее?       – Почему ты отталкиваешь меня? Почему не хочешь понять, что я пытаюсь тебя спасти? – прошептал он, заглядывая в глаза Ники, но видя там лишь холод и отторжения. – Подумай еще раз, Ники. Подумай хорошенько. Сонхун не друг тебе, и уж точно ни о какой великой и искренней любви речи быть не может. Не зарывай себя вместе с ним.       Ники сжал челюсти так, что у него заскрежетали зубы. Он был благодарен Джею за былые помощь и поддержку, без которой, возможно, и не выдюжил бы. Однако Джей, любящий жену и будущего ребенка, не мог быть его целиком, а Ники больше не хочет быть третьей скрипкой. Джей слишком добр и податлив, чтобы забрать, защитить, повести за собой. Ники же нужно сильное плечо – тот, кто позаботится о нем, словно отец, направит, словно учитель, изласкает и овладеет, словно любовник. Ники нужен бог, облаченный в плоть, и Сонхун был именно таким. Обретший в нем свое счастье, он не собирался от него отказываться из-за мнимых моральных установок, своих или чужих.       – Я уже все для себя решил, Джей, так что не вмешивайся. И лучше держи язык за зубами, – зло прошипел Ники и, резко оттолкнув его руки, устремился прочь со двора, оставив старшего наедине со злостью и отчаянием.       Однако разговор не выходил у Ники из головы весь день. Тревога, и без того ставшая его частым спутником, стремительно разрасталась, превращаясь в навязчивую паранойю. Если раньше мысль о том, что Джей решится сдать их ментам была лишь безобидным, эфемерным предположением, то теперь она преобразовалась в реальную, неизбежную угрозу.       Работать Ники закончил чуть раньше, намереваясь как можно быстрее рвануть к Сонхуну и поделиться с ним своим опасениями, но у тюремных ворот заметил Джея, торопливо идущего куда-то пешком по пустынной улице.       Внутренний голос настойчиво велел ему не выпускать мужчину из виду. Он остановился, нерешительно переминаясь с ноги на ногу, и через мгновение уже двинулся за ним, стараясь не попадаться на глаза.       Джей направлялся прямо к полицейскому участку. Сердце Ники бешено заколотилось, по спине расползлись трусливые мурашки. Он спрятался в тени здания напротив и затаил дыхание, наблюдая, как старший входит внутрь. Минуты нервного ожидания казались вечность. Наконец, Джей вышел, явно разочарованный и раздраженный. Наверняка, следователя не оказалось на месте: тот был известен своей любовью уйти со службы пораньше и пропустить рюмашку-другую, а то и десятую в каком дешевеньком баре. Да благословит бог алкашей и тунеядцев.       Но то была лишь подаренная милосердной судьбой краткая отсрочка. Медлить больше нельзя. Ники нащупал в кармане складной нож, тот самый, которым он лишил жизни отца, сжал в руке его прохладную, гладкую рукоять. Может, нужно было позвонить Сонхуну с телефона-автомата, но время играло против них. Ники понимал, что решение необходимо было принимать самому, быстро и беспощадно.       Он выдохнул, собирая всю волю в кулак, и тихо, почти бесшумно пошел вслед за Джеем. Каждый шаг казался тяжелее предыдущего, словно Ники двигался навстречу своему последнему, самому важному решению.       Выждав минут десять после того, как старший исчез в глубине подъезда, юноша, убедившись, что вокруг никого нет, последовал за ним. Он был на взводе, колени его дрожали, ладони, стискивающие нож, вспотели. Еще не поздно отринуть эту сомнительную затею, повернуть назад, не марать руки в чужой крови… Нет, он не мог так рисковать, не мог потерять Сонхуна из-за все еще живущей в нем слабости. Собрав всю свою волю в кулак, Ники решительно постучал.       Дверь открылась, и перед ним появилась Карина, жена Джея. Ее лицо было добрым и усталым, в глазах – легкая растерянность от неожиданного визита.       – Ники? Что-то случилось? – только успела спросить она, но он уже не слышал ее слов. Действуя на автомате, стараясь отключить разум, он резко приложил ее головой о стену. Женщина упала, потеряв сознание, а Ники быстро вошел внутрь и захлопнул за собой дверь.       – Что происходит? – встревоженно спросил Джей, выходя из гостиной и застывая в недоумении. – Ники, что ты–       Но Ники не дал ему закончить. Страх и отчаяние взорвались внутри него с неистовой мощью, сподвигая двигаться быстро, не давая шанса остановиться и подумать. Он бросился вперед, охваченный пылающей паникой, и кинулся на Джея.       Однако Джей, никогда не увлекавшийся спортом и презиравший любые проявления агрессии, оказался неожиданно сильным и прытким. Он толкнул младшего в грудь, не позволяя приблизиться и, улучив момент, схватил с тумбочки отвертку, после чего, повинуясь инстинкту выживания, вонзил ее противнику в бок.       Боль, острая и обжигающая, на мгновение парализовала Ники, и он сдавленно застонал.       – Прости, я... давай успокоимся и... – пролепетал Джей, отшвыривая своё орудие в сторону. Он по-прежнему наивно считал, что все еще можно исправить.       Но, подстегиваемый адреналином, с хриплым, почти звериным криком Ники ринулся на него вновь, всадив нож прямо в горло. Джей пошатнулся, тщетно пытаясь вдохнуть ртом воздух, горячая, липкая кровь хлынула из пореза рекой, заливая все вокруг.       Обмякши, Джей рухнул на пол. Его тело несколько раз судорожно дернулось, а затем замерло. Широко раскрытые глаза смотрели в потолок, в них застыло немое обвинение и непонимание, словно он до последней секунды отказывался поверить, что это мог сделать Ники – человек, которому он когда-то доверял, о ком заботился, кого по-своему любил.       Ники стоял над ним согнувшись, прижимая ладонь к ране на животе, не до конца осознавая, что именно он сейчас совершил. То не было убийство из самозащиты, как когда-то с отцом. Нет – он выжидал, планировал и жестоко расправился с тем, кто, по сути, не причинил ему никакого зла. Помещение стремительно наполнялось металлическим, плотным запахом крови, и Ники тут же начало мутить. Он побрел к телефону, набирая хорошо знакомый номер, зная, что лишь один человек в мире может спасти его, удержать от неминуемого безумия.       

***

      По приезде Сонхун обвел равнодушным взглядом распластавшегося на полу мертвого Джея, его жену, лежащую рядом без сознания с кое-как связанными руками, будто бы они были не более чем правдоподобными декорациями какого-нибудь криминального фильма.       Ники сидел неподалеку, тяжело дыша и прижимая руку к ране, кровь медленно просачивалась сквозь его пальцы, окрашивая одежду в карминово-красный цвет.       – Я не мог медлить, – поспешил объясниться он. – Джей... он собирался к ментам. Я должен был... – он не закончил фразу, чувствуя, как к глазам вновь подступают слезы.       – Я знаю, Ники. Ты все сделал правильно, – как всегда успокаивающе произнес Сонхун. – Ты всегда все делаешь правильно.       Он медленно приблизился и опустился рядом с ним на колени, внимательно осматривая рану. Мужчина действовал уверенно и методично, но в каждом его движении чувствовалась особая нежность, почти трепетная забота, предназначенная только одному человеку в мире – его возлюбленному.       – Просто глубокая царапина. Ничего серьезного, но тебе нужно будет отдохнуть, – заключил он с облегчением и, распахнув принесенную с собой аптечку, принялся аккуратно обрабатывать порез.       Ники молча наблюдал за ним, ощущая, как с каждым прикосновением Сонхуна боль отступает, сменяясь странным, почти болезненным ощущением защищенности и доверия. Старший осторожно помог Ники устроиться на диване, стараясь не потревожить рану.       Увлеченные друг другом, они на краткий момент позабыли, что в комнате с ними находился не только мертвец. Карина начала приходить в сознание. Ее глаза приоткрылись, и она издала слабый стон, переросший затем в полноценный крик, когда она увидела рядом окровавленный, бездыханный труп мужа.       – Нет... – выдохнула женщина истерично, лицо ее исказилось от ужаса. – Нет! Джей... Боже... – она стала дергаться, пытаясь освободить от связывающей ее веревки, но все было тщетно. – Ники, что происходит? Зачем... – ее лепет перемежался с громкими, жалобными всхлипами. – Пожалуйста, не убивайте меня. Ради Бога, я беременна, пожалейте меня, умоляю...       Ники знал, что Карина не заслужила такого конца. Она была добрым, отзывчивым человеком, всегда старалась помочь ему и другим, никогда не причиняла никому вреда. И сейчас, видя ее страх и беспомощность, понимая, какая судьба ей уготована, в нем разгорался притихший было на время глас совести.       – Она ни в чем не виновата... – прошептал он, не теша себя пустыми надеждами. – У нее ребенок...       Сонхун чуть нахмурился, словно бы слова младшего и проявляемое им сочувствие расстраивали его.       – Ты ведь знаешь, что мы не можем оставить ее в живых, – сказал он мягко, но непреклонно. – А детям в этот поганый мир вообще лучше бы не рождаться – слишком много жестокости и несправедливости вокруг.       Ники сидел на диване, чувствуя, как боль от раны медленно отступает на второй план перед другим, более глубоким мучительным ужасом. Он с замиранием сердца наблюдал за мужчина, который спокойно подошел к Карине, бледной, заплаканной, трясущейся будто осенний лист на беспощадным камчатском ветру.       – Скажи мне, – негромко спросил Сонхун, аккуратно присаживаясь перед ней на корточки и цепляя ее за подбородок, чтобы она подняла на него голову. – Ты считаешь себя хорошим человеком?       – Наверное... я не сделала ничего плохого... – голос ее срывался после каждого слога.       – Ты любила своего мужа?       – Да... конечно, любила, – всхлипнула она, уповая на помилование.       Сонхун слегка улыбнулся. Могло показаться, что он переживал за несчастную женщину, что он всего лишь беспомощный сторонний наблюдатель, а не тот, кто собирается лишить ее жизни.       – Тогда ты скоро будешь с ним, – проворковал он тихо, почти ласково. – Тебе не придется долго страдать и скучать, не придется растить ребенка в одиночку – это мое милосердие.       В следующее мгновение он крепко ухватил ее голову и одним резким, уверенным движением перерезал горло ножом. Карина захрипела, ее хрупкое тело забилось в предсмертных конвульсиях, кровь фонтаном хлынула на и без того испачканный пол. Ники не желал смотреть, как жизнь покидает ее бренное тело, как пустеют и закатываются глаза, обвисает в немом крике рот, но не мог отвести взгляд от разворачивающегося перед ним зверства. В первый раз он видел, как Сонхун убивает самостоятельно. Это было настолько же пугающе, насколько завораживающе. Должно быть, так в бескрайних степях саванны могучий лев рвет зубами тонкую шею антилопы, или в глухой дремучей тайге волк терзает пятнистый олений бок. Первозданная первобытная жестокость во всей красе.       Вытерев нож о халат бездыханной женщины и убрав его в карман, Сонхун подошел к нему и осторожно коснулся щеки, заставив поднять взгляд.       – Скоро мы уедем отсюда, Ники, – сказал он, пытаясь отвлечь младшего от мрачных мыслей. – Уедем далеко-далеко – туда, где тепло и солнечно. Представь себе море, бескрайние пляжи, легкий ветер и запах соли в воздухе. Начнем все заново.       Тот рассеянно кивнул, впрочем, неспособный сейчас предаваться мечтам о новой, райской жизни. Не когда перед ними на полу лежат два убитых ими невинных человека. Тяжесть, поселившаяся в его груди, была такой сильной, что он едва мог дышать.       – Разве можем мы... после того, что мы натворили...       – Смотри на меня, Ники. И повторяй, – Сонхун наклонился, прижимаясь к его лбу своим. – Эти люди не имеют значения. Никто кроме нас не имеет значения. То, что мы делаем – правильно.       – Никто кроме нас... не имеет значения... – трепетно зашептал юноша, словно читая священную молитву, обращаясь к тому, кто для него выше самого бога. – Никто, кроме тебя...       Мужчина аккуратно притянул его ближе, обнимая с такой нежностью, будто мог защитить от всего мира.       – Я не оставлю тебя, Ники. Буду заботиться. Буду защищать, – произнес он проникновенно, опаляя ухо младшего горячим дыханием. — Ты — мое все.       Ники закрыл глаза, в очередной раз поддаваясь этому сладкому, дурманящему чувству надежды и бесконечной привязанности. Он прильнул к Сонхуну сильнее, отчаянно цепляясь за него, словно только этот человек мог удержать его от полного падения в кипящую адскую бездну.       И в этот момент он ясно понял: не было на этом свете ничего, что смогло бы сломать или превозмочь его любовь к Сонхуну – даже кровь, даже смерть, даже тьма, что окутывала их обоих.       

***

      Они оставили тела Джея и Карины в квартире: Сонхун расковырял замок, сложил ценности, включая доллары за прошлый «суд» в спортивную сумку и забрал с собой, чтобы создать видимость ограбления, какие на Камчатке случались с незавидной частотой. Затем он аккуратно помог Ники добраться до машины. Он бережно усадил его на пассажирское сиденье, внимательно проследив, чтобы ему было удобно, прежде чем занять место за рулем.       – Нам нужно вернуться ко мне, – негромко произнес Сонхун, заводя двигатель. – Соберем вещи и завтра утром улетим отсюда первым рейсом. Тебе нужно отдохнуть. Хоть немного восстановить силы.       Ники молча кивнул, чувствуя, как на него наваливались усталость и болезненное оцепенение, вызванные пережитыми потрясениями. Город за окнами казался ему расплывчатым и нереальным, словно он уже был где-то далеко отсюда, в том теплом и солнечном мире, куда вскоре понесет их большая металлическая птица.       Но разве переезд что-то изменит? Их путь навсегда останется окрашенным в алое марево. Он перевел взгляд на старшего, неимоверно красивого, почти неземного и представил, как за его спиной раскрываются ангельские крылья правосудия, не знающего жалости, не ведающего пощады, карающего за любой, даже самый ничтожный порок и грех.       – Куда бы мы ни отправились, – Ники печально нахмурился, – мы всегда будем приносить с собой смерть и кровь.       – Это наш долг, – спокойно ответил мужчина, протягивая руку и ласково поглаживая его колено. – Это правосудие, очищение от грязи и зла. Вечный суд, без конца и края.       Ники накрыл его руку своей, холодной, слегка подрагивающей от нервного напряжения. Он думал о себе, каким был до того, как в его жизни появился Сонхун: потерянным, одиноким, напуганным мальчишкой, боявшимся собственной тени, терпящим издевки и унижения. А еще о том, кем он стал после – сильным, пусть и одновременно сломленным, способным любить и убивать ради своей любви. Сонхун изменил его, открыл в нем что-то глубокое и пугающее, и вместе с тем подарил ему смысл и опору, которых Ники так отчаянно не хватало.       – А если однажды я сам стану... недостойным? Стану монстром, убивающим ради забавы. Будешь ли ты судить меня так же, как других?       Сонхун чуть поднял бровь, словно бы находя подобную возможность даже интригующей.       – Ты не такой, как остальные, Ники, – прошептал он серьезно и проникновенно, не позволяя усомниться в своей искренности. – Ты не подлежишь моему суду. Даже если ты возжелаешь чужой крови, я пойду за тобой. Я буду защищать тебя. Разделю с тобой эту неукротимую жажду.       Изможденное тело Ники окатила волна сладкого, почти сакрального блаженства. Никто и никогда не любил его столь всепоглощающе, не принимал его столь безоговорочно, и все в нем самом пылало и искрилось от переполнявших чувств, от жертвенной преданности, от тлеющей в чреслах страсти, от необходимости полностью раствориться в возлюбленном.       – Я обещаю тебе то же самое, Сонхун. Что бы ты ни сделал, кем бы ни стал, я всегда буду с тобой. Всегда буду любить тебя.       Во тьме глаз Сонхуна, обращенных на него после этих слов, отразилось нечто похожее на удивление и благодарность. Неожиданно для младшего, он притормозил машину на обочине, а после жадно поцеловал его, до саднящих губ, до жгучей нехватки кислорода в легких. Быть может, им суждено гореть в аду, но союз их точно был создан на небесах.       

***

      Ночь они провели у Сонхуна. Ники спал из рук вон плохо – рана на боку неприятно ныла, и он несколько раз вскакивал, разбуженный сумбурными, сюрреалистичными кошмарами. Покрываясь холодной испариной и дрожа от испуга, он жался к старшему, пряча лицо в изгибе его шеи и вновь погружался в беспокойную полудрему, убаюканный его объятиями.       Утро наступило слишком быстро – серое, промозглое, наполненное тревожной неопределенностью. Ни свет ни заря они прибыли в полупустой аэропорт, столь маленький, что каждый их шаг раздавался вокруг гулким эхом.       Сонхун осторожно поддерживал Ники, чья рана все еще отзывалась тупой, пульсирующей болью. Он постоянно оглядывался, инстинктивно проверяя окружающих, словно ожидая, что любой из них может оказаться ментом в штатском с уже готовым ордером на их арест.       Сонхун же будто бы вовсе не переживал, шел размеренно, как обычный турист, собравшийся погреть косточки у теплого моря. Ники этому лишь поражался и даже восхищался его умением сохранять самоконтроль. Ему и в самом деле придется также освоить эту науку. Ведь их жизнь навсегда останется такой – на грани, в ожидании погони, в страхе перед разоблачением.       Возможно, в этом и заключалась настоящая цена свободы – вечное бегство, бесконечная настороженность и готовность уйти в любой момент. Цена тех самых невидимых ангельских крыльев, что теперь распахнулись за их спинами, крыльев правосудия, сотканных из крови и плоти, казненных ими грешников.       Слегка расслабиться Ники удалось лишь когда они поднялись по трапу в самолет и уселись в потертые, неудобные кресла. Милиция не сцапала их. Им действительно удалось улизнуть.       Ан-24 набрал высоту, и земля постепенно исчезала под густым покрывалом облаков. Ники устало прислонился лбом к холодному стеклу иллюминатора, всматриваясь в бескрайнее, пасмурное небо, стараясь осознать, что все происходящее – не сон и не мечта. Что он и правда направляется навстречу новой лучшей жизни.       Внезапно самолет резко тряхнуло, от чего все пассажиры коллективно обеспокоенно охнули. Ники испуганно вцепился в подлокотник, тревога прокатилась по позвоночнику ледяной волной. Он посмотрел на Сонхуна, замечая, что тот тоже напрягся, лицо его стало каменным, взгляд сосредоточенным и задумчивым.       – Уважаемые пассажиры, сохраняйте спокойствие, это обычная турбулентность, – лепетала стюардесса, тщетно пытаясь успокоить начавших паниковать людей.       Самолет продолжало трясти, какая-то женщина на соседнем ряду свалилась в обморок, истошно орал ребенок, однако Ники не обращал на них никакого внимания. Что, если это конец? Что, если этот железный агрегат, поднятый в воздух чудом человеческой мысли, упадет вниз и разобьется к чертям? Какая мерзкая ирония – недавно они сами осуждали несчастных на смерть, а теперь она тянет к ним свои костлявые, гниющие пальцы. Быть может, даже ангелам возмездия не суждено летать вечно. И над судьями тоже вершится суд, бескомпромиссный и беспощадный. Что ж, наверное, такова божественная справедливость.       Он почувствовал, как Сонхун берет его за руку, сжимает влажную от пота ладонь своей прохладной и мягкой, поддерживая, показывая, что он рядом.       – Что бы ни случилось, я с тобой.       Ники кивнул, чувствуя, как на глазах у него выступают крупные слезы от глубинного понимания, что нет силы, способной разорвать их священную связь, что даже смерть не сможет отнять у него Сонхуна.       Самолет снова содрогнулся, и Ники крепче стиснул руку Сонхуна, закрывая глаза и принимая любую судьбу, которая была предназначена им. Суждено самолету выровняться и продолжить полет или же рухнуть в разверзшуюся под ним туманную бездну – они навсегда останутся вместе, связанные отчаянной и всепоглощающей любовью.