Бремя заботы

      Можно подумать, что для того, чтобы не подвергнуться аномалии артерий земли, от которой вокруг спонтанно начинали появляться растения, нужно всего-то избегать сырой земли. К несчастью для аль-Хайтама, эта вполне обоснованная гипотеза оказалась неверной.       Начать хотя бы с того, что в стране Дендро это сделать гораздо сложнее, чем может показаться на первый взгляд. Аль-Хайтам убедился в этом на своём горьком опыте, попутно испытав немалое раздражение. Правда пострадало в основном только его достоинство.       Как оказалось, шампиньоны и другие грибы вполне способны расти даже на обработанной древесине, цепляясь за неё будто одним лишь усилием воли. Любая горстка земли, способная удержать спору или семечко, становилась плодородной почвой. Это обнаружили когда контейнеры с образцами грунта, находившиеся этажом ниже офиса аль-Хайтама, с треском распахнулись, и из них полезли здоровенные качаны капусты.       По пути от дома до Академии Хайтама преследовали ростки, пробивающиеся из трещин на тротуаре. С веток деревьев падали экзотические фрукты, а на кустах внезапно вырастали гроздья ягод и тут же осыпались, оставаясь гнить на земле. То же самое происходило по дороге домой или всякий раз, когда он выходил по делам в город.       Предположительно, аномалия вызывала бурный рост растительности вокруг него в зависимости от его эмоционального состояния. Пока что это были в основном овощи, травы и другие съедобные растения.       Аль-Хайтам видел только две положительные стороны у этой ситуации, и он надеялся, что она разрешится до того, как кто-то додумается провести исследования и прийти к ещё более безумным выводам.       Во-первых, он неплохо экономил на продуктах.       Хайтам быстро выяснил, что они росли вне зависимости от времени года или климата, и благодаря этому быстро заполнил несколько полок в кладовой дорогими овощами и фруктами. Хотя аль-Хайтаму не нравилось, что теперь за ним всюду хвостом следовала толпа людей и засыпала его просьбами вырастить тот или иной овощ.       А во-вторых, эффект аномалии, по-видимому, не распространялся на цветы.       Если бы Хайтаму пришлось иметь дело с людьми, которые пытались определить его мысли и душевное состояние на основе невероятно расплывчатого и абстрактного языка цветов, у него были бы проблемы. Серьёзные проблемы.       Вполне возможно, ему пришлось бы забаррикадироваться у себя дома, рискуя быть задушенным разросшейся флорой.       Люди стали бы строить о нём всякие странные предположения, утверждая, что «правда всё равно когда-нибудь всплывёт». Аль-Хайтаму хватало и того, что его начали считать образцовым членом общества исключительно благодаря его роли в свержении режима коррумпированных мудрецов. Почему-то это убедило всех, что он собственноручно собирался улучшить положение в стране. Конечно, эти люди упускали из виду, что не нужно быть большим патриотом или обладать высокими моральными качествами, чтобы не хотеть потерять свою работу и комфортный образ жизни.       Так или иначе, любые смелые заявления о том, что кто-то якобы способен понимать глубинный смысл того, что вокруг него росло, невозможно было воспринимать серьёзно. Сам аль-Хайтам понятия не имел, в чём связь между растениями и его настроением. Насколько он мог судить, это просто случайное совпадение. Он выдвинул только одно предположение: что ему не хватало какого-то витамина или минерала, который содержался в растущих вокруг него овощах и фруктах. После чего ему сделали полный анализ крови и посоветовали проконсультировался с диетологом.       (— Ты что, всегда голодный? — поинтересовался Тигнари. Хайтам понятия не имел, почему его вообще в это втянули, но лесной страж был одним из тех, кто находил всё это забавным).       Помимо аль-Хайтама, был ещё один человек, который не видел в этой ситуации ничего смешного и тоже считал её хлопотной: Кавех.       Но, как и стоило ожидать от Кавеха, на то у него были свои, отнюдь не логичные причины.       — Почему все за просто так получили шпаргалку для разгадки твоих тайн, тогда как мне пришлось потратить годы, чтобы разобраться в них самому? — пожаловался Кавех в первый же день, когда аль-Хайтам вернулся домой. Как будто кто-то, кроме Кавеха, мог понять, что означала вся та поросль, что буйствовала вокруг аль-Хайтама.       Кавех всегда был исключением из правил; тот отдельный случай, который не стоило учитывать.       Вот к каким выводам он пришёл, основываясь на неком сочетании обстоятельств и череде импликаций, которые аль-Хайтам не потрудился перепроверить:       Шампиньоны выскакивали, когда аль-Хайтам отвлекался на что-то (по словам Кавеха) «странное и не имеющее отношения к ситуации, разговору или вообще ко всему, что происходило в этот момент». Когда его одолевало нетерпение, по всей улице завязывались хрустящие зелёные дыни. Моринга шуршала листвой и роняла стручки всякий раз, когда аль-Хайтаму казалось, что его беспокоят из-за пустяков. Калам коми вызревал, когда Хайтам себе что-то надумал, и его невозможно было переубедить, «пока он сам не поймёт, насколько он неправ».       Салат Айсберг рос только тогда, когда аль-Хайтам «помирал от скуки». Другие сорта салата прорастали под влиянием разных видов скуки, о существовании которых аль-Хайтам прежде и не подозревал. Хотя существовал один конкретный и «невероятно опасный» её оттенок, который, по мнению Кавеха, мог быть только у аль-Хайтама; от него цвёл и давал плоды гранат.       Мята означала, что он в целом доволен тем, что занимало его мысли. Бледно-зелёный и быстро темнеющий инжир сыпался дождём, когда аль-Хайтам был недоволен, но в то же время доволен, потому что собирался переложить свои проблемы на кого-то другого. Изумрудно-зелёные клочки мха разрастались вокруг каждый раз, когда аль-Хайтама что-то удивляло или забавляло.       А когда из-под земли вырывались стебли бананов, с гладкими широкими листьями, настолько зелёными, что глядя на них можно почувствовать их привкус, а потом из сердцевины вырастали гроздья такого насыщенного цвета, что он казался ударом по лицу… «А, вот теперь он и правда проголодался».       И так далее, и тому подобное. Так всё и было, по мнению Кавеха.       — Ты и дальше будешь позволять ему так о себе говорить? — спросила Дэхья, глядя, как Кавех жалуется Нилу на скрытые подозрения и недобрые мысли аль-Хайтама. А всё потому, что сквозь каменную плитку в чайной начали пробиваться стебельки фенхеля, обвиваясь вокруг ножек столов и стульев и тычась всем в лодыжки.       — У нас с недавних пор свободная страна. Он волен говорить обо мне всё, что ему заблагорассудится. Да и что, по-твоему я не могу ответить ему тем же?       — А, так тебе это нравится? — лукаво ответила Дехья. Её взгляд скользнул мимо зарослей фенхеля к ограде, отделяющей беседки от главной улицы, у которой выросло что-то другое, и не фенхель, и не фрукты. — Тогда радуйся. И пусть мне перепадёт от этого спелых овощей — вот кухарка Дуньярзады обрадуется. Эй, Кавех, что мне нужно сделать, чтобы он вырастил мне тыкву?

***

      Ещё одно исключение из правил, которое, как обычно, каким-то образом связано с Кавехом, независимо от мнения аль-Хайтама: падисары.       Падисары — единственные цветы, которые вырастали под действием аномалии и не превращались сразу во фрукты или овощи. Это единственные цветы, предназначение которых — быть цветами. И несмотря на то, что прихотливее цветов не найти во всём Тейвате, всякий раз, когда аль-Хайтам и Кавех были вместе, вокруг начинали цвести падисары. И иногда даже когда они не были вместе. Всё, что Хайтаму нужно было сделать, это подумать о Кавехе — пусть даже нелестно — и они тут же вырастали.       — Тебе обязательно быть таким откровенным? — смущённо спросил Кавех, торопливо собирая их перед домом. При одном взгляде на пучок цветов его щёки зарделись. — Какое-то безобразие.       — Конечно, — сухо отозвался аль-Хайтам. — Дай мне минутку, я передам артерии земли, что пора прекращать, а то тебе от этого неудобно. И неважно, что меня по пятам преследуют арбузы и мята, а на голову то и дело падают помело.       Кавех временно поставил столик с овощами прямо перед домом, чтобы избавиться от излишков урожая, который оставался после аль-Хайтама. По словам Кавеха, этот ход значительно улучшит мнение людей о нём, куда больше, чем помощь в спасении страны или исполнение обязанностей великого мудреца.       Под «мнением людей» Кавех, конечно же, имел в виду соседей, которых волновало не столько политиканство Академии, сколько то, не поднялись ли цены на кофе и рис.       — Создаёт о тебе впечатление щедрого человека, — так объяснил это Кавех.       У аль-Хайтама было ни сил, не желания ему возражать. Он понимал, что соседи просто считали это очень забавным. Они до сих пор толком не знали, кто он такой, помимо всей этой шумихи с аномалией, и он предпочитал, чтобы так всё и оставалось.       Ещё одно исключение: Кавех продолжал упрямо и терпеливо собирать все ростки и корешки, которые оставались после аль-Хайтама в доме и на улице, из-за чего столик перед домом всё время ломился от продуктов. При этом он не переставал говорить всем, кто готов был слушать, просто подходить к Хайтаму и смело собирать всё, что росло вокруг; не нужно даже спрашивать разрешения, ведь иначе это добро пропадёт даром.       Но Кавех не позволял аль-Хайтаму выбрасывать или оставлять после себя падисары.       Это бы очень помогло учёным Амурты: они до сих пор изучали разновидности этого цветка и пытались проследить его генетику вплоть до истоков. Попытки возродить падисары изначального цвета не прекращались, и любые генетические вариации только помогли бы исследованиям.       Однако стоило Кавеху заприметить хоть несколько падисар, как он тут же бросался к ним и осторожно извлекал их из поверхности, на которой они гордо проросли, глядя на каждый цветок с такой знакомой смесью смятения и восхищения, из-за чего казалось, будто его сейчас разорвёт от чего-то, что он упрямо пытался сдержать. Затем он уносил их домой, рассаживал по вазам и горшкам и с помощью своего Глаза Бога давал им небольшой импульс Дендро, чтобы они пустили корни и ожили.       Всё в доме, от спальни до ванной, было заставлено цветами. Они стояли даже на кухне, хотя Кавех не разрешал аль-Хайтаму ничего из них готовить; просто нигде больше не осталось места. В то время, как остальные растения, которыми они всё-таки пользовались — шпинат, шалфей, фенхель, тимьян — были изгнаны и теперь жалко теснились на заднем дворе.       Дом стал похож на цветочный магазин, если бы цветочный магазин продавал только один вид цветов. Вернее он напоминал заброшенный участок, который поглотила природа. Всё заросло настолько, что из окон едва можно было увидеть улицу. У них осталось только две свободные чашки — остальные были заняты падисарами. Кавех даже начал сушить цветы и класть их под пресс. По всему дому с потолка свисали пучки падисар в разной стадии сушки.       Хорошо, что у них с Хайтамом не было аллергии.       — Просто если мы их все выбросим, это будет пустая трата цветов, — вздохнул Кавех, аккуратно раскладывая падисары на газете. — Они с таким трудом выросли.       Аль-Хайтам прищурил глаза.       — И кому именно ты это приписываешь?       — Если я начну перечислять достоинства, недостатки и заслуги, то нам обоим будет очень неловко, — Кавех бросил на него взгляд. — Да и вообще, ты не можешь сердиться на меня из-за них. Когда-то они были твоими.       — Как и все овощи и фрукты, которые ты поручил Мехраку разложить перед домом. Я что-то не видел, чтобы ты так же трепетно трясся над оливками, морингой или лаймами.       — Оливки, моринга, лаймы, — ответил Кавех, — дыни, фенхель, инжир и всё остальное — не то же самое, что эти падисары. Они совершенно другие: такая жалость, такая пустая трата.       — Это почему?       — Почему? Будто это не очевидно.       Глаза Кавеха блестели. Не глядя, он придавил падисары стопкой книг и для верности положил сверху тяжёлый камень со двора. Затем наклонился над всей этой конструкцией и приблизился к аль-Хайтаму, излучая чистое самодовольство.       — Разве всё это, — Кавех развёл руками, указывая на зелёные стебли, шелковистые листья и фиолетовые цветы, окружавшие их, — не моё? Разве я не вправе быть внимательным и аккуратным с тем, что принадлежит мне?       На фоне зелёных джунглей, в которые Кавех превратил их дом, он выделялся ещё больше. Даже одетый по-домашнему, он весь красный с золотом. Одни лишь его глаза и волосы такие же яркие, как и тёмно-фиолетовые тычинки, торчащие среди бледно-белых и лиловых лепестков, такие же блестящие, как и золотая пыльца, что их венчала.       Он подобен тигру в джунглях. Ярко-красное сердце леса. Солнечная вспышка на горизонте. Лев среди учёных.       — Как смело с твоей стороны утверждать, что они твои. Я вот не помню, чтобы я намеренно тебе их давал.       — Возможно, не на словах, но кто может отрицать действия? Разве они не громче и не ценнее, чем эхо угасших слов?       Кавех протянул руку и взял цветок падисары, который он ещё не успел высушить и развесить рядом с остальными. Он повертел в пальцах ярко-зелёный стебель. От его прикосновений лепестки с фиолетовой каймой слегка колыхнулись.       Не сводя глаз с аль-Хайтама, Кавех наклонился через стол.       В тот момент, когда Хайтам сидел за столом, Кавех нависал над ним, а их обитель напоминала миниатюрные джунгли, создавалось ощущение, что они больше не дома. В тот момент они будто перестали быть просто Кавехом и аль-Хайтамом. А, может, они остались собой, но в более дикой, первозданной версии, под стать обстановке, в которой они очутились.       Воздух вокруг влажный и тёплый от постоянного полива цветов, а скопление зелёных листьев и стеблей насыщало его острым, чистым запахом. От аромата свежести и зелени кружилась голова. Весь дом, от стены до стены, впитал запах того, что в нём росло, цвело, высыхало, менялось.       Всё переполнено этим процессом разрастания. Каждая комната казалась меньше, полнее. Всё казалось заряженым, будто в дело пошёл катализ.       Кавех казался больше. Ярче. Более живым, чем кровь и дыхание вместе взятые.       На фоне зелёных зарослей Кавех выделялся ярким цветком красного, золотого и белого; красочным даже в контрасте с и без того насыщенно фиолетовыми падисарами, окружавшими их.       А затем Кавех, с его бездонными глазами и сияющими золотом волосами, вдел стебелёк падисары в волосы аль-Хайтама. Цветок остался торчать у виска, лепестки прохладно щекотали ухо. Длинные пальцы Кавеха скользнули по щеке аль-Хайтама. Его руки пахли газетой и зеленью, и отводя их, он мазнул пальцем по уголку рта Хайтама.       В глазах Кавеха блестело удовлетворение. Самоуверенность. Он выглядел так, словно одержал победу, хотя аль-Хайтам не помнил, чтобы делал из этого какое-то соревнование.       — И что, — сказал аль-Хайтам, глядя ему прямо в глаза, — это должно означать?       И будто аль-Хайтам попал в ловушку, скрытую разросшейся зеленью, Кавех приготовился забрать свою добычу. Слова Кавеха, как и его глаза, излучали победоносность:       — Как я уже говорил, — медленно произнёс он; не слащаво, но всё же довольно, — разве я не вправе заботиться о том, что принадлежит мне? Позволь доказать это тебе дважды.       Не отрывая от него взгляда, Кавех обошёл стол и склонился над аль-Хайтамом. Ореол его волос потемнел от тени, которую Кавех отбрасывал на его лицо. Он был так близко, что Хайтам мог видеть мельчайшие детали его радужек.       Аль-Хайтам вдохнул запах масла для волос и цветочной воды. А под ними — запах тёплого живого тела, соли и жара. Но сильнее всего, сильнее всех других запахов, которые он привык ассоциировать с Кавехом за время их совместной жизни, — аромат зелени.       На секунду он задумался, какой запах почувствовал в тот момент Кавех. Резкий и головокружительный? Запах трав и нежный аромат падисар, усиленный в десятки раз из-за близости? Или, может, пыльцы?       (Так много пыльцы).       По-видимому, да. Поэтому он не должен удивляться, когда Кавех чихнул ему прямо в лицо.       Аль-Хайтам резко отпрянул, чуть не свалившись со стула, и попытался как можно дальше оказаться от Кавеха, пока тот не переставал чихать. Хайтам вздрогнул, когда, отступая назад, он наткнулся на что-то напоминавшее стену из листьев. Он повернулся и увидел, что, вопреки природе, все падисары в комнате, даже те, которые сушились, ожили, вытянулись, переплелись друг с другом, превратившись в сплошную цветочную массу.       Они продолжали расти.       У него защекотало в носу. Глаза начали слезиться от сочетания пыльцы и аромата цветов, обычно нежного, но теперь чересчур приторного.       Он схватил Кавеха за руку и повёл его прочь из ставшей тесной кухни, через весь дом, пока они не очутились на крыльце.       — Довольно, — сказал аль-Хайтам, как только они оба перестали чихать. Он подтолкнул Кавеха в сторону столика с овощами. Соседи, оказавшиеся в это время на улице, даже не пытались скрыть своё любопытство, наблюдая за происходящим. — Раз тебе так хочеться приложить куда-то свои усилия, оставайся здесь. Попробуй извлечь для нас хоть какую-нибудь выгоду из всей этой поросли. А в дом ты вернёшься когда я скажу. Или когда закончу избавляться от падисар. Смотря что произойдёт раньше.       — Ты не можешь так просто взять и избавиться от них! — возмутился Кавех, пытаясь протолкнуться мимо аль-Хайтама обрано в дом. Его возражение не возымело на аль-Хайтама никакого эффекта.       — Ещё как могу. И избавлюсь. Я не хочу задыхаться в собственном доме.       — Ты преувеличиваешь. Ты слишком много общался с Нилу и Сайно. Пусти меня обратно, не нужно устраивать сцену.       — Это я устраиваю сцену? Мне напомнить всю череду событий, что привела нас к этому моменту, о Светоч Кшахревара? Тебя никто не учил, что нужно прикрывать рот, когда чихаешь?       — Гр-р! — Кавех вскинул руки и раздражённо закатил глаза. — Какой же ты!.. Вот надо было тебе момент испортить! — он зыркнул на аль-Хайтама. — Только попробуй их выбросить. Я вернусь и заберу то, что принадлежит мне. Запомни мои слова.       — Сам их запомни.       На этом аль-Хайтам закрыл за собой дверь и окинул взглядом целые заросли падисар, с которыми ему предстояло разобраться.       Цветок, который Кавех воткнул в его волосы, щекотал ему щёку.       Что ж. Может, он и не станет выбрасывать все цветы. В конце концов, будет невежливо избавиться от подарка.