Обручальное лезвие.

Она сидела на кухне в Москве, прижимая к щеке холодный бокал с водой. Не вино. Ей нельзя было вино. Ей нельзя было ничего, что могло бы ослабить контроль, который она восстанавливала с таким трудом. Свадьба будет через год… Ильдар был её спасением. Ильдар был её стеной против неё. — Зачем ты вообще её зовёшь? — спросила Юля, перечитывая текст приглашения. — Так надо, — отрезала Женя, вырвав карточку из рук подруги. — Это профессиональная вежливость. Иллюзия того, что я давно "отпустила и простила". Это как прислать приглашение на похороны: чтобы убедиться, что человек точно знает, что его больше не ждут. Она знала, что Этери не придёт. Не придёт, потому что не сможет. Не сможет смотреть. Не сможет притвориться. Не сможет сделать всё это удобным. Телефон завибрировал. Сообщение от Даниила Марковича. «Женя, Э.Г. просила тебя зайти завтра к одиннадцати. По поводу твоего выступления в «Битве школ». Ей нужен список треков для утверждения, чтобы не было накладок по правам. И не опаздывай. Сама знаешь.» Женя хмыкнула. Это был её стиль. Никакого личного контакта. Только работа, только рациональность. Даже личное горе должно было подчиняться графику.

***

На следующее утро она вошла в новый ЦФК. Всё сияло, пахло свежей побелкой и озоном. Идеально. Слишком идеально. Как всё, к чему прикасалась Этери Георгиевна. Она нашла её в том же маленьком кабинете, который помнила ещё со времён их близких отношений. Блондинка сидела за столом, в очках, сосредоточенно изучая какие-то бумаги. Вся — дисциплина, сдержанность и абсолютная нерушимость. — Здравствуйте, Этери Георгиевна, — Женя произнесла это максимально сухо, как будто её язык не целовал эту женщину всего несколько месяцев назад. — Здравствуй, Женя, — ровно. Ни тени эмоций. — Присаживайся. Даня сказал, ты принесла треки для выступления.  Девушка протянула флешку. Тутберидзе взяла её двумя пальцами. Теми самыми пальцами… — Вы же знаете, что я в этом месяце... ухожу в отпуск, — сказала Медведева, стараясь, чтобы слово «замуж» не сорвалось с языка. Этери подняла взгляд. И вот тут Женя увидела: всё изменилось. Ненавистная непроницаемость дрогнула. Глаза были усталыми, тяжелыми, и в них мелькнуло что-то похожее на... горечь. — Да. Слышала, — Этери отвернулась к ноутбуку. — Рада за тебя. Рациональный выбор. У Жени внутри что-то оборвалось. Рациональный. Какая же она бесчеловечная! — Спасибо, — процедила она. — Я пришла, чтобы лично передать приглашение. Она положила на стол белоснежный конверт. Он лежал на фоне серых рабочих бумаг, как вызов, как провокация. Этери не прикоснулась к нему. — В этом нет необходимости. Мои помощники передадут поздравления. И, конечно, подарок. — А я не за подарком, — Женя, разогретая своей же яростью, подалась вперёд. — Я хотела, чтобы ты посмотрела на меня. И сказала: «Я рада, Женя». Не потому, что так положено, а потому, что ты так думаешь. Тутберидзе вздохнула. Медленно, тяжело. Как будто весь воздух в кабинете принадлежал ей. Она взяла конверт, перевернула его. — Я не умею говорить то, что «положено», Женя. И ты это знаешь. — И что же ты думаешь?! — вспыхнула Медведева. — Что этот брак – очередная глупость? Что я опять закатываю тебе на ровном месте истерику, потому что я по твоим, напоминаю, словам «капризная девочка»?! — Я думаю, — тихо сказала она, и в её голосе появилась та самая, знакомая, убивающая наповал интонация, — что ты наконец делаешь выбор в свою пользу. Ты всегда искала стабильности, Женя. На льду, в оценках, в привязанностях. И нашла её. Ты её заслужила. — Я выхожу замуж, чтобы вырвать тебя с корнем из себя! Я выхожу замуж, чтобы у меня всегда было время. Понимаешь? Чтобы работа наконец-то ждала. Чтобы вот эта бесконечная гонка за тобой, за твоим взглядом, за твоим редким, но всепоглощающим вниманием – просто остановилась. Я делаю это, чтобы наконец жить нормально, чтобы мое сердце перестало болеть тобой каждую секунду. Тишина. Звенящая. Этери медленно подняла голову. В её взгляде было абсолютное, невыносимое признание. — Я знаю, — прошептала Этери. — И это не моя вина, Жень. Это моя ответственность. Я всегда знала, что не смогу дать тебе то, что ты от меня требуешь. Потому что ты заслуживаешь всё. А я могу дать только вот это, — она обвела рукой кабинет, полный бумаг.  Она вдруг встала. Подошла к окну. — Мне жаль, что тебе пришлось… прибегнуть к такой радикальной мере, чтобы наконец себя спасти. Мне жаль, что я не смогла исчезнуть из твоей жизни раньше. Иди. Собери свою жизнь. И будь… счастлива. Настолько, насколько ты можешь. Женя сидела, не в силах пошевелиться. Вся её ярость испарилась, оставив только жгучую, невыносимую боль. Она ждала ссоры, крика, но получила... понимание и оправдание своей капитуляции. — Прощайте, Этери Георгиевна, — сказала Женя, поднимаясь. Она не смогла сказать «прощай, Тери». — Прощай, Женёк, — ответила Этери, так и не обернувшись. Женя вышла из кабинета. Она шла мимо детей, мимо льда. Она чувствовала себя пустой. Она добилась своего. Выбила из Этери признание, что та понимает её боль и отпускает её ради её же блага. Вечер перед свадьбой. Женя сидела в номере отеля. Завтра — новая жизнь. Жизнь без тайных взглядов, без надежды на чудо, без адреналина. С Ильдаром. С его ровной, предсказуемой любовью. Женя подскочила к зеркалу. Невеста. Красивая. Уверенная. Но она просто сделала свой финальный, самый сложный прыжок — прыжок в стабильность. — Дура, — прошептала она своему отражению.

***

Белый цвет был ослепительным. Не невинным, а хирургически стерильным. Он давил на глаза, как вспышка фотокамер, которые сейчас беззвучно фиксировали её «счастье». Евгения Медведева стояла под аркой, и ей казалось, что она облачена в смирительную рубашку. Всё было идеально: гости, пастельные тона, шелест шёлка, сдержанная улыбка жениха — её нового, надёжного убежища. Её спасательного плота. И в этот самый момент, когда оставалось сделать лишь один шаг и сказать одно слово, её тело предало её. Автоматически. Женя, невольно, провела взглядом по рядам гостей. Она искала её. Искала безуспешно, инстинктивно, как фигуристка ищет взглядом своего тренера в момент самой сложной комбинации. Нет. Конечно, нет. Она никогда бы не пришла. Не позволила бы себе эту слабость, это признание поражения. Ей здесь не место, среди этой тёплой, мягкой, ни к чему не обязывающей толпы. Ей место там, где лёд, где огонь и где боль, от которой можно оттолкнуться, чтобы взлететь. Она видит Даниила Марковича и надеется, что он пришёл не один. — Она улетела на сборы сегодня утром. Сама настояла, — он вздыхает. — Куда? — Пхёнчхан.

Пхёнчхан.

Место, где она потеряла мечту. Этери улетела в прошлое, чтобы избежать её будущего. Даниил Маркович делает шаг назад. И вдруг, прежде чем уйти, он наклоняется и тихо, так, чтобы слышала только Женя, произносит: — Она просила передать. «Ты всё сделала правильно. Теперь просто живи». Женя замерла. Это был не Даня. Это был её голос. Голос Этери, который она так хорошо знала. Она стоит посреди толпы, в белом платье, под взглядом любящего жениха, и чувствует, как внутри всё кричит. Она спасла себя. Она выбрала стабильность. Она наконец вырвала себя с корнем из этого невозможного, безумного чувства. Но, закрывая глаза, она видит не лицо будущего мужа, а спину женщины у окна в пустом кабинете, которая сказала: «Я знаю». Жизнь продолжается. Она идеальна. Она безопасна. Она — рациональна. И Женя Медведева, невеста, понимает, что только что вышла замуж за единственного человека, которого не любила, чтобы убежать от единственной, которую не могла и не сможет перестать любить. И эта победа была самым горьким поражением в её жизни.

Конец