Игра в глубину.

*«Мы носим друг друга под кожей — как занозу, как талисман, как незаживающую царапину, по которой без конца водит палец память.» [Прошлое. 8 класс. Середина ноября] Осень вцепилась в город мокрыми когтями и быстро таящими заморозками. За окнами класса хлюпали колёса машин по размокшему асфальту, а внутри пахло остывающим чаем, меловой пылью и едва уловимым ароматом духов Вивьен Арденовны — тот самый, терпкий шлейф, что стал для Эйры звуком набата и запахом дома. Они существовали в подвешенном состоянии уже полтора месяца. После летнего лагеря и того первого, оголённого сентября между ними установилось шаткое, молчаливое перемирие. Вивьен больше не отшатывалась, но и не приближалась. Она выстроила новую, невидимую стену — из профессиональной вежливости и лёгкой, почти материнской снисходительности. И это сводило Эйру с ума больше, чем открытая война. Под партой её пальцы сжали лезвие, спрятанное в отсеке пенала. Острое, холодное, успокаивающее. Она провела подушечкой большого пальца по зажившему, но всё ещё чувствительному порезу на внутренней стороне предплечья. Контроль. Это был единственный способ не вскрикнуть, когда взгляд Вивьен скользил по ней, как по пустому месту, чтобы остановиться на Пайпер Грей с той самой, тёплой, безусильной улыбкой. Сегодня Эйра сидела с Абигейл Марселовой в пустом кабинете после уроков. Вивьен, достав из сумки яблоко, присела за учительский стол, делая вид, что проверяет тетради. Но Морн чувствовала её внимание — тяжёлое, как свинцовый груз. - Нет, — коротко бросила Эйра, оспаривая какой-то дурацкий аргумент Абигейл. - Да! — упрямилась та, размахивая руками. - Нет. Вивьен откусила кусочек яблока. Хруст был оглушительно громким в тишине класса. - Абигейл, с Эйрой лучше не спорить, — произнесла она, не глядя на них. Голос её был ровным, но в нём прозвучала не насмешка, а констатация. Факта, который её почти что... забавлял. «Может она вспомнила, когда я с ней спорила? Я ведь ей в глаза смотрела, четко и ясно...» — пронеслось в голове у Морн, и по спине разлилась короткая, обжигающая волна стыда и странной гордости. Она опустила взгляд, чувствуя, как щёки полыхнули румянцем. Эта женщина разбирала её по косточкам даже в таких мелочах. Чтобы отвлечься, Эйра стянула с учительского стола старый, развалившийся на две части бейджик с надписью «Стерлинг Вивьен Арденовна» и принялась с задумчивым видом отдирать ногтем липкую основу. Методично, почти с маниакальным упорством. - Эйра, ты зачем эту хрень отдираешь? — фыркнула Абигейл. — Его же можно было починить! Морн инстинктивно сунула половинки пластика под стол, но было поздно. Она почувствовала на себе взгляд. Медленный, изучающий. - Что вы там опять сломали? — спросила Вивьен, наклоняясь ближе. Её тень упала на Эйру. - Вот бейджик, — показала пальцем Абигейл. - Так он и так был сломан, — парировала Эйра, всё ещё не глядя на учительницу, чувствуя, как сжимается желудок. - Да, сломан. Сколько я его в руках не держала, сколько вы… — сказала Стерлинг, вновь утыкаясь в тетради. - Ну ладно… — сдалась Эйра, ощущая себя пойманной за странным, бессмысленным вандализмом. Это было её маленькое, тихое безумие. Как те порезы. Попытка уничтожить что-то сломанное, что нельзя починить. [Тот же день. Каморка ОБЖ. 17:37.] Эта комната стала их странным пристанищем — местом, где стирались границы между учителями и учениками. Грегор Конрадович, вечно занятый починкой какого-то прибора, уже даже не удивлялся их появлению. Он лишь кивнул, пропуская троицу в свое царство, пахнущее машинным маслом, оружейной смазкой и сухим, пыльным теплом старых стен. Это был уже ритуал. Словно невидимая нить тянула их сюда после уроков, в этот мирок, живущий по своим законам. Сегодня на Вивьен было чёрное обтягивающее платье, длинный пиджак и сапоги. На фоне заставленных стеллажей с противогазами и пожелтевшими уставами она смотрелась белой вороной — изящной, отполированной и совершенно чужеродной в этом царстве функционального хаоса и суровой мужественности. И в этой дисгармонии была своя, тревожная красота. Грегор Конрадович пошарил взглядом по своему столу и взял папку с накладными. - Ладно, пока вы тут балду гоняете, я отчетность в канцелярию отнесу. А то завтра с утра голова заболит. Едва дверь захлопнулась, Марселова, найдя кусок фольги, с упоением принялась тереть им о шершавую стену. Скрип стоял оглушительный, сводящий с ума. - Абигейл, всё в порядке? — голос Вивьен прозвучал сквозь начинающийся смех. — Я понимаю, конечно, что в тебя демоны вселяются иногда, но что-то они как-то часто тебя навещают. А это как называется? Эйра, стоявшая в стороне, уткнувшись лбом в холодный металл стеллажа, тихо пробормотала: - Развлекаемся, как можем… Стерлинг повернулась к ней. Их взгляды встретились на секунду, и в глазах учительницы заплясали те самые весёлые чертики, которых Морн в себе душила. - Развлекались, как могли… да? — переспросила она. И Эйру кольнула острая, сладкая ярость. «Снова. Снова она начинает играть в эту игру. Она использует мои фразы, что бы что?...». Но мысль эта была лишена злости, полна странной, извращённой нежности. Она ненавидела её в этот миг. Ненавидела за эту лёгкость, за способность быть частью этого дурацкого, простого веселья, в которое её, Морн, никогда не пригласят. А потом учительница взяла кружку с отвратительным, как она сама позже призналась девочкам, растворимым кофе Грегора Конрадовича и начала отбивать ритм, под который Абигейл колотила по фольге учебным карабином. Они обе хохотали, как сумасшедшие, а Морн смотрела на эту сюрреалистичную картину и не видела в ней ничего смешного. Она видела, как её серьезная, недоступная Вивьен Арденовна превращается в «детя малое». И это зрелище было одновременно раздражающим и завораживающим. Оно обнажало ту пропасть, что лежала между ними: Вивьен могла позволить себе быть слабой, глупой, смешной. А она, Эйра, была обречена на тяжесть своей одержимости. Она наблюдала, как только вернувшийся Грегор Конрадович, кряхтя, надевал куртку. - Ладно, девицы, не засиживайтесь, — бросил он, направляясь к двери. — Мне домой. Жена ждёт. А вы тут... безобразие устраивайте аккуратнее. Дверь за ним закрылась, оставив трёх дам наедине с их странными ритуалами. И словно дождавшись его ухода, Абигейл с торжествующим видом извлекла из рюкзака завёрнутый в пергамент свёрток. - А это что? — с интересом протянула Стерлинг. - Домашнее, — с гордостью объявила Марселова, разворачивая толстый ломоть сала с прослойкой мяса. — Угощайтесь! Вивьен Арденовна взяла предложенный кусочек, и её лицо преобразилось. Она зажмурилась, и из её груди вырвался тихий, почти чувственный стон блаженства. - О, боже... Это нечто. Настоящее. Морн, наблюдая за этой сценой, почувствовала, как в горле встаёт комок. Ей ненавистен был и вид, и запах сала. Но она видела, как Вивьен чуть ли не облизывает пальцы, и в её голове молнией сверкнула мысль: «Сейчас. Сейчас или никогда». Это был шанс. Шанс на миг стать частью её мира, её удовольствия. - А мне... можно попробовать? — тихо спросила ученица, и собственный голос прозвучал для неё чужим. Стерлинг, всё ещё с блаженной улыбкой, протянула ей другой кусочек. Эйра взяла его, и жирный, чуждый вкус заполнил рот, вызывая рвотный позыв. Она сглотнула, заставляя себя улыбнуться, глядя в сияющие глаза учительницы. Это была маленькая, отвратительная жертва. И она была готова на неё. В этот момент дверь распахнулась, и на пороге возник Грегор Конрадович, хмуро обшаривающий карманы куртки. - Шапку не видели? — бросил он, водя взглядом по полкам. - На подоконнике! — указала Абигейл. — А я вот без шапки хожу, и ничего. Нормально мне. Грегор Конрадович, натягивая свою ушанку, скептически хмыкнул: - Заболеешь. Для этого лучше в проруби закаляться, моржеванием заниматься. А не по ветру щеголять. - А мы в садике по снегу босиком ходили! — тут же парировала Марселова, как будто это было железным аргументом. — Закалённые чей! Морн, поймав на себе внезапно смягчённый взгляд Вивьен, не удержалась, выдав свою собственную, чёрную дань детству: - А мы сосульки ели. И бывало даже снег. - Эйра, что говоришь? — переспросила Стерлинг, её брови поползли вверх. - Сосульки ели мы в садике, говорю. — с немного виноватым взглядом ответила девочка. Учительница улыбнулась, и её улыбка была лишена привычной строгости. В ней была тёплая, почти подружеская усталость. - Я тоже ела. В этой простой фразе было столько общности, столько внезапной, почти позорной близости, что у Эйры перехватило дыхание. Это «тоже» било больнее любой дистанции. Потому что оно напоминало: они из одного теста. И это знание было невыносимым. [Тот же день. 18:05.] В каморке воцарилась уставшая, но мирная тишина. Абигейл копошилась в рюкзаке, а Вивьен, прислонившись к стеллажу, разглядывала паракордовый браслет на своём запястье. Тот самый, простой, армейский, без намёка на «узел памяти». Она водила по нему большим пальцем, и её взгляд был отрешенным, будто она видела не шнурок, а что-то далёкое. Эйра наблюдала за этим, сидя на старом табурете. И вдруг её сознание, всегда работавшее с опережением, выстроило цепь. «Она смотрит на свой браслет. Простой узел. А на моей шее... тот самый, особый. “Узел памяти”. Она его завязала. Она его помнит. А сейчас трогает свой, обычный... Сравнивает? Вспоминает? Или... стирает?» Мысль ударила, как током. А что, если для Стерлинг этот ритуал в каморке — такой же способ стереть прошлое? Смехом, дурачеством, бытом замазать ту тишину, что повисла между ними у прощальной свечи? Она пытается превратить их историю в анекдот, в привычку, в нечто безопасное и обыденное. В этот момент Вивьен подняла глаза и встретилась с её взглядом. И вместо того чтобы отвести его, как делала всегда, она... улыбнулась. Той самой лёгкой, уставшей, обычной улыбкой, которую дарила Марселовой. Она стирала границы. Стирала их узел. И это было хуже любой ненависти. Это было предательство. Горячая волна ярости поднялась от самого сердца, сжимая горло. Эйра не могла позволить этому случиться. Не могла позволить Вивьен превратить их в «просто учительницу» и «просто ученицу», которые дурачатся после уроков. Именно в этот миг Абигейл, скорчив рожицу, схватилась за живот. - Секунду… сейчас вернусь, — бросила она и рванула к двери. Мгновение на принятие решения. Всего одно. Морн резко наклонилась к уху подруги, её губы почти коснулись мочки, и она чётко, беззвучно, но так, чтобы Вивьен прочла по губам, шепнула: - Спроси у неё как-нибудь, не жмёт ли мой узел на её шее. Мне кажется, она его до сих пор чувствует. Абигейл отшатнулась с округлившимися глазами, ничего не поняв, но почувствовав ледяную тяжесть этих слов, и вылетела из каморки. Дверь захлопнулась. Тишина стала густой, как смола. Воздух выцвел, оставив только их двоих. Стерлинг медленно выпрямилась, оторвавшись от стеллажа. Её лицо было обездвижено, но глаза... в них не было ни усталости, ни простоты. В них была чистая, обнажённая настороженность. Тот самый взгляд, который Эйра жаждала вернуть. - Что это было? — тихо спросила Вивьен. Голос был ровным, но в нём дрожала знакомая, любимая сталь. - Напоминание, — так же тихо ответила Морн, чувствуя, как ярость внутри сменяется леденящим удовлетворением. — Что некоторые узлы не развязываются. Они только усложняются. Она сделала это. Она сорвала с них маски обыденности и вернула в ту самую игру, где они были равны. В игру, из которой не было выхода для них обеих. *** Провожая их к остановке, Вивьен, застегнув пальто от пронизывающего ветра, спросила: - Эйра, ты где живёшь-то? - Да, там, недалеко, на Фларенсовой. Учительница кивнула, её взгляд скользнул по её лицу, быстрый, как вспышка. - Так тебе идти ещё сколько? Всё, иди давай, пока. До завтра. Прощаясь, Морн обняла Вивьен. Слишком резко, отчаянно. Та вздрогнула и слегка ударилась о её напряжённую руку. В мыслях пронеслось: «...я жалею о том, что так неаккуратно поступила». И этот бытовой, ни к чему не обязывающий «до завтра» прозвучал для Эйры как приговор и награда одновременно. Он означал, что завтра всё повторится. Та же боль, та же надежда, то же лезвие в пенале и тот же терпкий запах её духов. Они застряли в этом липком, сладком и ядовитом промежутке. Обретя свой, уродливый и болезненный способ быть близкими, где уже нельзя было отделить её боль от её страха, её ненависть от её любви, и любая попытка разорвать эту связь угрожала убить в них обеих что-то самое главное.