Seven minutes in heaven

▌Seven Minutes in Heaven Комната Энджела Даста в отеле «Хазбин» всегда была воплощением хаоса и розового гламура, но сейчас она казалась убежищем. Окна были плотно зашторены, заглушая вечный шум Ада. Энджел лежал, свернувшись клубком на огромной кровати, его мех был взъерошен, а обычно безупречный макияж немного смазался. Приступ паники, который накрыл его полчаса назад, оставил после себя лишь липкое, тошнотворное опустошение. Хаск, который оказался рядом по чистой случайности (он просто принёс Энджелу его любимый коктейль), сидел на краю кровати, неловко держа в руке недопитый стакан. Он не пытался говорить. Он просто ждал, что для него было уже огромным шагом. Наконец, Энджел тихо, почти шепотом, нарушил тишину, глядя в потолок: — Знаешь, Хаски? Иногда мне кажется, что я просто тряпичная кукла. Красивая, да. Дорогая. Но просто кукла. Хаск медленно поставил стакан. — Ты не кукла, Паучок. — Нет, кукла, — настаивал Энджел, его голос дрожал. — Я должен улыбаться. Должен быть милым, дерзким, сексуальным. Должен быть готовым. Всегда. Вал... он выжимает из меня всё. Я возвращаюсь сюда, и у меня нет сил даже на то, чтобы притвориться, что мне весело. Жизнь – говно, Хаск. И я в этом говне по уши. Он резко сел, обхватив колени. В его глазах, обычно полных насмешки, сейчас была только усталость. – ты ее один оказался в говне.. – незаметно, кот подвинулся ближе. — Я так устал, Хаск. От прикосновений, от камер, от этого бесконечного, фальшивого... всего. Я просто хочу... тишины. Знать что это ..знать... когда я — это просто я. И никто ничего от меня не ждёт. Хаск медленно повернулся к нему. Он не знал, что сказать. Любые слова поддержки казались бы пустыми и фальшивыми. Вместо этого он сделал то, чего не делал почти никогда. Он протянул свою пушистую руку и осторожно, почти боясь сломать, положил её на плечо Энджела. — У тебя есть больше, чем ты думаешь, Энджел, — пробормотал Хаск, его голос был низким и хриплым, без обычной едкости. — У тебя есть эта комната. И я здесь. Энджел вздрогнул от прикосновения, но не отстранился. Наоборот, он чуть подался вперёд, прислонившись к усатику. Это было не сексуальное движение, а движение измотанного существа, ищущего опору. — Знаешь, в детстве мы играли в «Семь минут на небесах», — тихо сказал Энджел. — Запирались в чулане. Это было всего семь минут, раз в полгода, когда я с сестрой и братом могли вылить всю боль из себя. Все то что накопилось... Все то что мы ненавидим в жизни. – Хаск осторожно обнял Энджела своим крылом, создавая вокруг них подобие кокона. Крыло было тяжёлым, но его перья были мягкими. Впервые за долгое время Энджел почувствовал себя не объектом желания, а просто кем-то, кого держат. — Это не чулан, — прошептал Хаск, чуть сжимая объятие. — Это твоя комната. Твоё убежище. Жаль мы оказались не на небесах, а в Аду. Но... Он замолчал, подбирая слова. — Но если тебе нужно, эти семь минут для того чтобы вылить всю боль... Я послужу хорошой губкой для этого.. – Хаск тихо хихикнул. – чтобы просто быть, без улыбок и без дерьма... Я тут.. Энджел закрыл глаза. Он вдохнул запах старого алкоголя и кошачьего меха, который всегда ассоциировался у него с Хаском. Это был запах безопасности, запах чего-то настоящего, не купленного и не проданного. Он прижался к Хаску сильнее, чувствуя, как напряжение медленно покидает его тело. В этом маленьком, тёмном уголке, под защитой крыла, он нашёл свой собственный, тихий, внезапный рай. Хаск почувствовал, как Энджел расслабляется в его объятиях, и это было для него самой странной и ценной наградой. Он продолжал держать его, мягко поглаживая по спине одной из своих рук, а другой осторожно перебирал мягкие локоны на голове паука. Это был язык, который Хаск освоил недавно, язык тихого утешения, без слов и показной бравады. Энджел поднял голову, его глаза были влажными, но взгляд уже не был таким потерянным. Он посмотрел на Хаска, и в этом взгляде было столько невысказанной благодарности, что Хаску стало не по себе. Чтобы скрыть свою неловкость, он слегка наклонился и легонько коснулся лба Энджела губами – короткий, сухой поцелуй, больше похожий на осторожное касание, чем на что-либо ещё. Это было действие, пропитанное нежностью, о которой Хаск и сам не подозревал. Энджел вздрогнул, затем прикрыл глаза, позволяя этому мгновению растянуться. Он почувствовал, как Хаск снова уткнулся ему в волосы, и его рука скользнула по щеке Энджела, мягко поглаживая мех. Эти прикосновения были такими непохожими на те, к которым его принуждали, такими искренними и лишёнными всякой грязи, что это пробило его до глубины души. Но тишина и нежность, как иногда бывает, лишь усилили внутренний шторм. Все те подавленные чувства, вся боль, весь ужас последних дней, недель, а может, и всей его проклятой загробной жизни, снова хлынули на него. Сердце заколотилось, дыхание стало прерывистым. — Я... я не могу... — прошептал Энджел, вновь обхватывая колени, но теперь уже пытаясь сжаться, исчезнуть. — Это слишком... слишком много... Я так ненавижу себя за это. Я не должен... Паническая атака возвращалась, нахлынув с новой силой. Энджел почувствовал, как его тело начинает дрожать, как грудь сдавливает невидимый пресс. Голова гудела от потока воспоминаний и самообвинений. Он снова был там, в свете софитов, под чужими руками, чувствуя себя грязным и беспомощным. В его отчаянных метаниях, ища хоть какую-то опору, Энджел невольно выпустил когти, его острые коготки непроизвольно царапнули Хаска по руке, оставив тонкие, красные следы на тёмном мехе. Хаск не отпустил его. Он крепче прижал Энджела к себе, обернув его обоими крыльями, словно пытаясь создать непробиваемый щит от внешнего мира и внутреннего ада паука. Он чувствовал, как Энджел бьётся в его руках, его дрожь передавалась Хаску. — Эй, эй, Паучок, — его голос был низким, глубоким, стараясь пробиться сквозь пелену паники. — Я здесь. Дыши. Просто дыши. Со мной. Он начал медленно и глубоко дышать сам, пытаясь синхронизировать их ритм. Одной рукой он крепко держал Энджела за плечо, другой продолжал гладить его по волосам, затем по спине, чувствуя каждый вздох, каждый спазм его тела. Он не говорил много, потому что знал, что слова сейчас бесполезны. Но его присутствие, его твёрдость, его непоколебимая готовность быть рядом были единственным, что имело значение. Энджел цеплялся за него, как утопающий за спасательный круг. Он зарылся лицом в мех Хаска, вдыхая его запах, пытаясь сосредоточиться на тёплой тяжести его тела, на мягких перьях, на этой совершенно неожиданной опоре. Сквозь туман боли и отчаяния, он ощущал эту тихую, нерушимую нежность, что исходила от Хаска. Он не осуждал, не требовал, просто был рядом. И в этот момент, в этом маленьком островке уединения, Энджел понимал: это и есть его семь минут на небесах, которые могут длиться гораздо дольше. И Хаск был его якорем в этом шторме. Когда пик атаки начал спадать, уступая место измождённости, Энджел почувствовал, как его хватка ослабла, а движения стали менее хаотичными. Он поднял голову, тяжело дыша, и только сейчас заметил тонкие царапины на руке Хаска, которые, хоть и не были глубокими, предательски проступили сквозь его тёмный мех. Сначала одна, потом вторая, затем ещё одна, там, где его когти скользнули. Внутри Энджела что-то оборвалось. Он причинил боль тому, кто пытался его утешить. Ужасная вина захлестнула его, добавившись к уже существующей агонии. — Ох... Боже мой... Хаски! — выдохнул он, отстраняясь с такой резкостью, что чуть не свалился с кровати. Его глаза расширились от ужаса, когда он увидел следы. — Прости! Ох, пожалуйста, прости меня! Я... я не хотел! Я не видел... Вся его только что ослабевшая паника, казалось, вернулась, но теперь она была окрашена чистым, отчаянным раскаянием. Энджел начал лихорадочно осматривать руку Хаска, его тонкие пальцы дрожали. — Я сейчас! Мне нужно... аптечка! Она... она где-то здесь! Прежде чем Хаск успел хоть что-то сказать, Энджел уже сорвался с места, его обе ноги запутались на мгновение, прежде чем он стремительно вылетел из комнаты в коридор, чтобы найти медикаменты. Его поспешные шаги быстро затихли. Хаск остался один на кровати, слегка откинувшись назад. Он медленно опустил руку, которую только что осматривал Энджел, и слегка коснулся царапин. Они горели, но это была не боль, а скорее ощущение чего-то необратимого, чего-то, что оставило след. Он посмотрел на дверь, через которую выбежал Энджел, и его обычно невозмутимое лицо приняло задумчивое выражение. Он не был зол. Никогда бы не стал. Он видел, как Энджел страдает, и эти царапины были лишь внешним проявлением глубокой, внутренней боли. Он покачал головой, его усы слегка дрогнули. Он сам выбрал быть здесь, рядом с этим сложным, изломанным существом. Он знал, на что подписывается. И если это означало несколько царапин, то это была небольшая плата за то редкое, хрупкое мгновение, когда Энджел позволил себе быть настоящим. Хаск лишь вздохнул, его взгляд устремился в пустоту, ожидая возвращения Паучка, который, вероятно, вернётся с целым арсеналом бинтов и антисептика, чтобы загладить свою вину. – ты умница Энджел.. –