Мой мир — мой бог

«Эй, Винсент» Чарльз, сжимая перила руками до хруста белых костяшек, не сводил встревоженных глаз с развевающихся на ветру, точно прах, серых влас. Тот же, непринужденно возлежа на ограждении, взирал вниз. В бездну. На устах его мелькнула улыбка. Расслабленная. Безмятежная. Будто, пытаясь насладиться последними моментами, вкушал нектар грядущего откровения. «Разве ты не знаешь, что космос пуст?» Сухой ком неприятно сдавил гортань, но Чарльз отчаянно пытался не подать виду. Всё смирял плоть свою, дабы случайно не выпалить вслух настоящие свои мысли о теории загадочного мистера Си. Мысли метались: он хотел то схватить за грудки юношу, пытаясь его вразумить, то язвительно, горько рассмеяться, то расплакаться, отдавая себя на суд. Но более всего он жаждал умереть. На месте. Провалиться под землю, чтобы не видеть этой блаженной, божественной улыбки. Этого света в разбитых глазах, от которого ноги подкашиваются, а сердце замирает. И язык тянет нести всякую дурь... «Разве не знаешь, что ничего не существует за пределами нашего мира?» Рубцы на вспотевших под угольными перчатками пальцах зудели неприятно. Действует на нервы... Он так искусал внутреннюю сторону губы, что металлический вкус застыл во рту перманентно. Но это значения не имело. Чарльз ждал конца их последней встречи. Когда Винсент, наконец, отринет всё и вознесётся в свой убогий придуманный мир, подобно бескрылому птенцу, мнящему себя орлом. В свой убогий. Придуманный. Мир... — Неужто плачешь ты? От судорожного стука сердца размытый пеленой пейзаж задрожал, но затем всё чётче Чарльз наблюдал смущённую улыбку и то, как легко тот поправил за ухо серую прядь неряшливого вида. Сердце стучало всё сильнее. Только бы не паническая атака... «Я желаю взять его и увести с собой. Увести куда-нибудь подальше отсюда... Но нет у меня на это никакого права» — Мне стоит извиниться, — не прекращал улыбаться так блаженно, будто вовсе он не стоял перед пропастью в шаге от неизбежной гибели. И в этот момент подпирал щёку рукой, безрассудно и небрежно облокачиваясь на перила. — Однако больше благодарен я, что ты со мной, а не печален. Ха-ха... — Иронично, — усмехнулся Чарльз язвительно. — Так веб-знаменитость мистер Си ещё и эгоист? И лишь он, лишь бог его скудного, маленького мира, в ответ на это мог рассмеяться так легко и так искренне. Казалось, именно в этот момент Чарльза настигло озарение: Винсент есть само совершенство. Познаешь его — возжелаешь приблизиться. Ещё. И ещё... Пока чернила не омрачат собой бумагу целиком и та не захлебнётся, навеки утратив свою девственную белизну. — Не смогу я, увы, с тобой поспорить. На этот раз. Скорбный взор серых глаз вновь устремился к небесному пределу, укрыв в глубине своей и трепет, и печаль — всё, что Винсент возжелал бы унести с собой в Царствие Небесное. Плечи Чарльза содрогнулись, а затем медленно опустились в жесте конечной капитуляции и смирения. Незачем было сражаться с духом, не с чем было бороться. Да он и не начинал... Но всё же что-то молотом стучало и стучало в висках тяжелее с каждой секундой. Такова судьба. Такова судьба и только. — Может быть... — Винсент обратил к нему треснувший в нерешительности взор. «Он сам ведь не верует в то, что говорит. Не так ли?» — Позволишь ты... мне? «Что угодно,» — блеснуло в ярко-жёлтых глазах Чарльза, объятых страхом, что Винсент может передумать, отринуть своё намерение. И погрузиться в бездну прямо сейчас, не изъявив последней воли. Или же не дерзнув её выразить... Чарльз готов был нести эту ношу: что угодно ради него, ради этой божественной улыбки. Что угодно, лишь бы тот сказал, лишь бы воззвал... Этот порыв был столь искренним, столь отчаянным, что сначала Чарльз не успел сокрыть его за маской иронии и сарказма — привычной методы их общения. Но миг спустя золотые глаза вновь сощурились, притворно-шутливые. Неискренне и глупо. — Разве самая преданная фанатка Шарлотта может отказать мистеру Си? — усмехнулся Чарльз. А в ответ — лишь такой же тихий смешок, ставший уже почти родным. — Как забавно. Чарльз вздрогнул, но не сумел принудить себя отступить или отпрянуть, когда руки его бога, покрытые сетью мелких царапин и ссадин, медленно потянулись к его влажным щекам. — Ведь даже не знаешь ты, на что соглашаешься, — пепельный взор был непривычно мягок в этом до болезненности щемящем выражении. Пальцы, огрубевшие и сухие, как у мертвеца, невесомо и благоговейно собрали влагу со щёк Чарльза. — Мне жаль. Доводить тебя до слёз совсем уж не хотелось бы... Глупая ситуация, точно старая притча: слабый карлик и шизофреник, что возомнил его своим богом. До того глупо, что Чарльз еле сдержался, дабы не зарыдать. — Я здесь, чтобы утешать тебя, — выдавил он в каком-то хладном оцепенении, точно вот-вот испустит дух. — Но в итоге ты продолжаешь меня успокаивать... Какая ирония, да? «Останься... Пожалуйста, останься. Зачем тебе становиться богом какого-то неизвестного места, если ты можешь быть моим богом?» Минуту Винсент удивлённо всматривался в отчаявшееся выражение Эйлера, в то, как полные тревоги морщины залегают между бровей и трепещут. Затем улыбнулся. Снова. Как маленькая безнадёжная лодочка в штиль посреди бескрайнего океана. — Вовсе не нахожу я это ироничным, — ответил он, со смешком возложив руку на грудь. — Но нравится мне твоё видение. Может, это стоит отдельного фанфика? — Ты уверен? — перебил его Чарльз чересчур внезапно. На лбу выступила небольшая испарина, и он нервозно мотнул головой. — Нет, я имею в виду, точно ли ты всё решил... Это... ведь... Чарльз одёрнул себя, судорожно оттирая пот дрожащей рукой. Глупый, глупый Эйлер... Скарлетт была права: он совсем не знал Винсента. И не пытается познать. Из него никудышный друг, так куда ж ему отвратить от судьбы того, о чьём прошлом ему неведомо? Едва ли они приятели... Чарльз — всего лишь глупая подвернувшаяся возможность заиметь свидетеля вознесения человека, возомнившего, что по ту сторону бытия обретёт он новую жизнь. — Не думал я, что это тебе так интересно. Он вновь улыбнулся, отводя взгляд к радушному горизонту. В переписке он быстро ответил: "Это моё окончательное решение", а сейчас не торопился. Медлил. Не решался. — Винсент... Скажи, что нет. Изумлённые, глаза Винсента вдруг широко распахнулись, и уставился он на Чарльза так, будто тот окатил его ледяной водой. Но на сей раз на лице приятеля, которого он видел впервые, на лице своего самого преданного поклонника, вместо страдающего и саркастичного выражения была слабая вымученная улыбка. Печальная, точно увядающая лилия на заброшенном погосте. — Прости, если это не моё дело, — поспешил добавить Чарльз. — Но... ведь если ты не до конца решил... «Может, и не стоит?» Слова повисли в воздухе. Ясные, но немые. Нечто вновь переменилось в лице мистера Си, но будто не мог он вымолвить ничего. Лишь бесцельно, бездумно коснулся пальцами кровавого пластыря на левой щеке. Сжал губы. — Видимо, я не самый лучший спутник, — вновь сверкнул шутливой улыбкой Чарльз, возвращая себе полный иронии тон. — Не так ли? Своим присутствием я лишь усложняю тебе- — Нет вовсе, — внезапно прервал Винсент. Потом, будто смутясь собственной вспышки, его и так невесёлый взгляд отяжелел. — Не помню я просто, когда был последний раз... Он вдруг одёрнул себя, будто боялся сказать чего лишнего. Глаза виновато, пугливо забегали. И вздохнул он, очевидно, мысленно пытаясь уколоть себя за недоверие и малодушие. А Чарльз стиснул зубы: почему-то появилось сильное ноющее желание вновь снять перчатки и вцепиться в его ладони. Не отпускать. Держать до последнего. Конечно же, Чарльз не мог. Он вообще мог что-нибудь? Ни на что не способная зараза... — С крыши, увы, есть только один выход, — Винсент вновь заговорил, расслабленно откинув спину на ограждение позади. Ветерок ласкал его щеки. Благостно... — И лишь вниз. Ибо путь домой заказан и лишь Царствие Небесное ныне готово принять меня прямо сейчас. Винсент, это божественное, прекрасное создание, обратил вдруг смеющийся взгляд на приятеля. Будто глумился над немощью своей, над участью. Будто жаждал слить себя воедино с иронией. — Может, недостаёт мне такой вещицы как воля... Он улыбнулся. Столь нежно, столь искренне, столь широко... столь блаженно, что у Чарльза на миг сердце пропустило удар, а гортань вновь сдавило. Руки не двигались, ноги дрожали, но держали. ...а было бы лучше, если бы они подкосились и Фортуна, благословив его нелепой случайностью, отправила проблемного юношу вниз. Вместо него. Вместо самородка златого на этой бренной земле. — Но полно времени до полуночи, чтобы решиться, — продолжил Винсент. Улыбаясь почти что с любовью... — Впрочем, не хотел бы я доставлять столько неудобств своему веб-другу. Поэтому обещаю решиться поскорее. — О, не торопись, прошу тебя... — хрипло выдохнул тот в ответ, вновь с силой глотая солёную горечь слёз. — С крыши для кого-то вроде тебя всегда есть выход. Если не домой... — он запнулся и на секунду с силой зажмурился, пытаясь заглушить рой навязчивых мыслей, бьющих в тревогу его. — Знай, что уж я тебе буду рад всегда, господин Си. На секунду в глазах Винсента вновь промелькнуло изумление вперемешку с неописуемой тяготой боли, что копилась в нём годами. Но затем он лишь улыбнулся, издав звук, подобный хихиканью. — Так забавно, господин Шарль, — он ответил, прикрывая улыбку ладонью чистой, ничем не осквернённой, кроме трещинок. — Вовсе необязательно изображать столько учтивости будущему покойнику. И так я премного благодарен. «Ах... Ведь он не верит мне?» — Что и ожидалось от всезнающего карлика. Так ты ещё и упрямец? Много нового узнаю о мистере Си, такая честь... — съязвил Чарльз, пытаясь за насмешливыми глазами скрыть укол тревоги. Время истекало. Не только у Си, но и у Чарльза. Если задержится хоть на минуту, снова появится эта раздражающая алая язва с угрозами. Нужно было срочно что-то предпринять. — Я не шучу, — он сказал, собрав в себе дух в последний раз. Была ни была. Да узрят злые, глумящиеся с небес боги, что он хотя бы попытался. — Двери моего дома всегда открыты для тебя, господин Си... «Чего желаешь ты?» Минуту Винсент не отвечал, точно размышляя о чём-то весьма важном. Но затем лик его вновь прояснился улыбкою мягкой, легкой, словно пух на ветру: — Раз ты настаиваешь... *** Это было не просто вторжение. Это проникновение. В самую глубь его души, в сокровенную тишь сердца, в ту бренную оболочку, что зовется телом и почитается храмом. Домой. Вихрем испуганных птиц у Чарльза в голове пронеслись десятки противоречивых мыслей и горьких сожалений: как он посмел призвать своего бога столь странным, столь ущербным, столь наглым образом? Но теперь господин Си, безупречное существо, для которого Эйлер приготовил сотни и еще столько же вопросов, восседал в его комнате. Взор, цвета пепла и забвения, неспешно и отрешённо скользил по корешкам фолиантов, аккуратно расставленных в алфавитном порядке, а затем — по столь же осторожной стопке набросков, что открылась его взгляду. — Не таким ты ожидал финал нашей встречи, не так ли? — произнёс Чарльз. «Думаю, он солгал насчёт того, что ему всё равно на имена и тела. Наверняка, поднимаясь на крышу, он втайне лелеял надежду на утешение в лице Шарлотты» Язвительная, почти колкая ухмылка не сходила с его губ. Он топорно застыл на почтительном расстоянии, словно боясь нарушить незримую черту. И неуверенность эта глупо и совершенно неестественно пряталась за маской напускной собранности. Кажется, будто присутствие кого-то в его обители было столь редким, что он попросту забыл, как обращаться с гостями... А собеседник, словно назло, продолжал хранить молчание. Временами Винсент учтиво улыбался, но взгляд был туманным и непричастным, будто пребывал далеко в иных мирах, за гранью этой комнаты. Он смущённо обхватил колени, восседая на стуле у рабочего стола Чарльза — единственное, что тот мог ему предложить, кроме постели. Но пригласить на кровать… Чарльз не рискнул: не сочтёт ли гость это за непристойный намёк? — Как полагаешь, будет странно, если я тебе как гостю предложу чай? Кофе? Или яду? — Чарльз прикрыл неловкий смешок смоляной перчаткой, скрывавшей его ладонь, влажную от волнения. — Ха-ха, шучу. Насчёт яда. Вряд ли ты от него откажешься. «Боже, что за бессмыслица срывается с моих уст…» — Ах, неужели Ницше... И в тот же миг Винсент выдохнул, а лицо его озарилось улыбкой. Он устремился к книжным полкам лёгкой, парящей поступью, как показалась Чарльзу. Точно это было божественное шествие... Бросив на ходу: «Позволишь?» — он извлёк том и погрузился в страницы с таким благоговением, подобающим лишь лицезрению сокровенных реликвий. — Мне доводилось тоже читать это... — он поднял на Чарльза взгляд, исполненный такой безмятежной ясности, что того будто пронзило током. От этих слов, от того, как Винсент смотрел на него, как улыбался… Он застыл на месте, не в силах извлечь из себя ни единого звука. В очередной раз поймав на себе взгляд, полный такого обожания, что он мог лишить дара речи, Винсент лишь мягко закрыл книгу и возвратил её на чистенькую полку. Лишившись Ницше, точно вновь утратив свой якорь, его пепельный взор снова отяжелел, уходя вглубь себя. — Прошу прощения, — тихо молвил Винсент, неловко сминая пальцами складки своего рукава. Хотя на устах его и трепетала нервная, робкая улыбка. — Я, верно, отягощаю тебя присутствием своим? — Нисколько, — выдохнул Чарльз, запрокидывая на секунду голову, чтобы отбросить со лба влажные от волнения пряди. Кривая усмешка, увы, выдавала его с головой. — С кем угодно — да. Но только не с тобой, господин Си. — Вот как... Когда жёлтые глаза вновь встретились с Винсентом, тот был уже совсем близко. Словно котёнок, не ведающий страха, но полный неподдельного любопытства, он сделал шаг вперёд. Чистый, незамутнённый... Сам идеал. Само совершенство. Как мог Чарльз отстраниться? Он успел лишь затаить дыхание, в то время как ум его пронзила навязчивая мысль: что, если он всё же рухнул в обморок там, на крыше, и всё это – лишь порождение бредового, страшного сна? …всего лишь галлюцинация, предсмертная спекуляция разума, что вот-вот иссякнет. Но нет. Тепло, исходящее от Винсента, было реальным. Его дыхание, сбивчивое и тихое, было реальным. И его пальцы, которые вдруг поднялись, чтобы коснуться уголка искаженной гримасой губы Чарльза, были леденяще реальными. — Я... я всё же принесу чай, — чуть не задохнувшись, разом выпалил Чарльз и едва не споткнулся, устремляясь к двери. Винсент тоже тут же одёрнул руку, смущённо пряча ладони за спиной. Казалось, гнетущая неловкость ситуации давила на него не меньше, чем на хозяина этой комнаты. Пепельный взор отяжелел, когда он остался наедине с плодами своих же необдуманных деяний. Снова. Чай. Это смешно... Словно в его скудной обители нашлось бы что-то, достойное угощения столь возвышенного гостя. Хотя иногда он действительно покупал продукты, надеясь, что мама станет чувствовать себя лучше для хорошего ужина. Но сегодня можно было не надеяться найти что-то приемлемое. Однако Чарльзу, что ворвался на кухню, точно ошпаренный, было не до того. Он с судорожной яростью распахнул кран, и хлесткие струи ледяной воды обрушились на его лицо. Тщетная попытка очнуться от наваждения... «Нет никакого Винсента, нет никакого Винсента…» — заклинал он себя, отчаянно желая, чтобы этот бесконечный день канул в Лету. Согнувшись над раковиной в позе, исполненной страдания, он скривился в гримасе, от которой, казалось, мир мог расколоться надвое. Слёзы? Нет, нечто большее сжимало грудную клетку — всепоглощающее желание исчезнуть. А что? Ведь и орудие для этого было так близко… Ножи лежали тут же, на столешнице, холодно поблёскивая в свете лампы — Время давно вышло. Чарльз застыл. Ледяная струя пробежала по его позвоночнику, а пальцы впились в холодный фарфор раковины. Нет, нет, нет, только не она... только не опять... только не в этот момент, только не это... — Дай-ка подумать, — голос Скарлетт звенел сладостной, ядовитой мелодией. Дурное предзнаменование, от которого у Чарльза подкосились ноги. — Ты пренебрёг уроками, не прибрался дома и наш "пятиминутный" договор на крыше чересчур затянулся. Я ничего не упустила, нет? Прокажённая нерождённая сестра не прекращала всюду преследовать его. Её алые, будто выплеснувшиеся наружу внутренности, волосы были убраны в безупречный пучок, а сама она возвышалась над ним, скрестив руки. — Глупо было думать, что моя любимая тульпа не поможет мне всё испортить, — ядовито усмехнулся Чарльз, впиваясь мокрыми пальцами в черноту своих волос. — Не трудись. Хуже, чем есть, уже не будет, так что давай. Мне всё равно. — Чарльз, ты забываешься, — её голос стал острым, как лезвие, и мгновенно срезал всю её притворную легкость. — Я устала нянчиться с тобой, точно с малолетним ребёнком... Или ты забыл о своей цели? Она медленно, едва переставляя ноги и словно растягивая мучительный миг для своего нерадивого братца, подошла к стойке с ножами и извлекла один. Длинный, такой отточенный... — Убей его. Скарлетт протянула клинок. Её черты застыли в леденящей душу маске решимости. Ни намёка на привычную насмешку, ни отсвета игривости. В тот миг мир сузился до острия ножа и её бездонных, жестоких глаз. В этот миг холодильник, полки, кухня — всё поплыло и задрожало в слезящемся взоре. Он едва удержался на ногах, почувствовав, как пол уходит из-под него. Сердце забилось в горле отчаянным молотом, выстукивая одну-единственную мольбу: только не это... только не очередная расплата, не знакомое до тошноты погружение в бездну... — Да я... — его голос сорвался на хриплый шёпот, костяшки пальцев побелели от напряжения, — я скорее приму собственную смерть, нежели возьму на душу этот грех... Забавно. Неужели его сестра и впрямь верит, что он способен на такое? Он, Чарльз? Хотелось крикнуть в её безжалостное лицо: это абсурд! Но под всевидящим, презрительным взором Скарлетт лоб его покрылся холодной испариной. Скарлетт... Она не отступит, пока не добьётся своего. Однажды ей уже удалось заставить его отравить любимого кота, а потом она едва не столкнула питомца его же руками в жерло стиральной машины, пока Чарльз, рыдая, не клялся выполнить любое её требование. И всё это за единственную оценку, оказавшуюся на балл ниже желаемой. — Не станешь, — она скрестила руки, прожигая его красноречивым взглядом, который изображал яснее любых слов, что она думает о таком слабаке, как он. И, что хуже всего, она была права. Чарльз тяжело сглотнул ком отчаяния, его глаза метались от лезвия на столе к тёмному окну. Но он не мог уйти сам. Не тогда, когда его мать, пусть и потерявшая рассудок, всё ещё нуждалась в нём. — Если ты это не сделаешь, это сделаю я, — её улыбка стала холодной и расчётливой, способной заморозить даже самый яростный протест в его жёлтых глазах. — Ты же понимаешь, что это неизбежно? — Не смей, не делай! Я его прогоню! Я всё сделаю! — выдохнул Чарльз в лихорадочном порыве. Руки его тряслись, сердце билось так, будто рвалось на части. Но жестокая галлюцинация была неумолима в своём наказании. — Поздно, — отрезала она, точно звучал приговор. Мир поплыл, расплываясь и теряя четкие очертания, пока не превратился в сплошную, зыбкую массу. Взгляд Чарльза с трудом цеплялся за предметы, но способность здраво мыслить растворилась без следа. Сквозь навязчивый звон в ушах ползло отвратительное, липкое ощущение, будто бесчисленные мерзкие лапки безостановочно теребят его кожу, сводя с ума своей назойливостью. Дыхание Чарльза сбивалось, превращаясь в прерывистые, судорожные вздохи. Он то яростно расчесывал руки, всем существом вздрагивая от каждого прикосновения собственных нервов, то метался взглядом по кухне, отчаянно пытаясь выловить из цветовой каши раздражающий алый отсвет. Но, к его отчаянию, алым пропиталось всё вокруг. Казалось, все прочие краски были изгнаны из палитры этого проклятого дома. Всё гудело, звенело и стучало в его висках, сливаясь в один настойчивый, неумолимый приказ, подгонявший его. Убей Винсента. Убей его. Убей его. Убей его. Едва ли в своей горячке Чарльз, чью грудную клетку ломило, точно мог понять и запомнить, как вновь оказался в комнате. Как дрожащей рукой протянул нож и наставил лезвие в сторону неосторожного серого пятна, мелькающего в глазах, точно тусклый огонёк далёкого фонарного столба. Холодная сталь жгла кожу будто огнём. Слёзы, горячие и солёные, текли по его щекам беззвучным потоком, оставляя на полу тёмные пятна. Губы были сжаты в такую тонкую и кривую полоску, что казалось, они вот-вот лопнут от напряжения. «Уходи. Пожалуйста, я прошу тебя...» Винсент обернулся. В расплывчатых чертах его лица проступило вовсе не испуганное оцепенение, а тихое, почти безмятежное понимание, смешанное с глубокой печалью. Его пепельный взгляд скользнул по искаженному лицу Чарльза, по напряжённой перчатке, сжимавшей рукоять, по лезвию ножа… — Полагаю, чаепитие отменяется? И вновь эта всепринимающая улыбка, от которой тут же ноги подкосились. Она, казалось, едва пробилась сквозь багровый туман, озарив все вокруг подобно тихому, но ослепительному явлению. Тихий бог и не помышлял о бегстве, о страхе, об отступлении, ибо даже перед ликом гибели он был прекрасен, как никогда. Но необходимо было его низвергнуть. И ведь Винсент сам шёл навстречу. Он шагал, как к заблудившемуся в тумане, медленно, без угрозы, с распахнутой душой. Неловкий и совершенно чуждый инстинкту убийцы, Чарльз, в отчаянии зажмурившись, совершил неуклюжее, слепое движение: просто махнул ножом в тяжёлом воздухе перед собой. И острие даже что-то задело.. Как вдруг мир Эйлера, сжатый до багрового тумана и звона в ушах, внезапно обрёл новый фокус. Прямо перед его лицом, в размытых чертах Винсента, возникло что-то маленькое и пластиковое. И сразу же, точно удар гонга по его истерзанным нервам, ударил звук. Настойчивый, дробный, пробивающийся сквозь гул... Ошарашенный, с сознанием, плывущим по воле волн, Чарльз судорожно выхватил у Винсента сокровище. Не думая, не сомневаясь, он опрокинул в себя горсть белых пилюль. Все до одной. Все девять крупиц обещанного спасения. Раздался тяжелый грохот. На колени рухнул Чарльз, убогий грешник. Согнувшись пополам, он прикрывал рот локтём, точно его вот-вот вывернет наизнанку. Это правда: рвало неимоверно; что-то внутри него пыталось исторгнуть горечь. Но мягкая рука, вмиг упавшая на его волосы осторожным движением, помогла справиться. Только жаль, что дыханию это не помогло: слёзы нахлынули с новой силой, разрывая горло. Долгие минуты истекли, прежде чем Чарльз смог издать нечто, кроме надрывных всхлипов. Его голос был сорванным, чужим и до боли хриплым: —Прости... — прошептал он, уткнувшись лбом в собственные колени. — Прости, прости, прости... Но ничего не происходило. Внутри его сознания воцарилась оглушительная, безжалостная тишина. Никакого голоса не было слышно: ни язвительной Скарлетт, ни безмятежного Винсента. Время, неумолимое и безразличное, совершало над ним свою сокрушительную работу. Оно медленно растягивало мучительные секунды, выжимая из него всё до капли. В конце концов, мокрые следы на его опухшем лице высохли. Слёзы иссякли. Попросту не осталось влаги для страдания, и он лишь беззвучно содрогался в такт прерывистым, глухим всхлипам. А просветлённое божество, Тихий Бог, всё так же продолжал безмолвно проводить пальцами по его волосам, точно пытаясь сгладить саму боль, впитать её в себя. И самое ужасное — Чарльз, увы, оставался жить. *** — Благодарю. Хотя и не стоило, — произнёс Винсент, и взгляд его, мягкий и безмятежный, скользнул по забинтованной полоске на его руке. Единственный след, что оставила после себя буря. И лёгкий, почти любовный оттенок в его голосе казался хотя и не очень уместным, но приятным. Улыбка, лёгкая, как прикосновение ангельского крыла, озарила лицо Винсента, и он перевёл ясный взор на сгорающего от стыда и вины Чарльза. Тот уже немного успокоился (пожалуй, следует умолчать о том, как пару минут ранее на ватных ногах он сбежал в ванную, где его от отвращения к себе выворачивало наизнанку), и даже помог подлатать рану. И всё же Чарльз не мог разгадать главную загадку. Тайну абсолютно безмятежного, лишённого даже тени беспокойства лица... — Ты уйдёшь? — тихо выдохнул Чарльз, стараясь смотреть куда угодно, но не на Винсента. И оттого он казался ещё более жалким и беззащитным, словно подобранный на улице испуганный котёнок-калека. — Если только ты меня прогоняешь... — Винсент улыбнулся, изящно сложив худые пальцы на коленях. Сидел он с видом неземного спокойствия, точно ангел, сошедший на грешную землю. И в этой безупречности крылось что-то неправильное... Об инциденте он ничего не говорил, а Чарльз и не спрашивал. Будто негласно договорившись дружно забыть о приступе. Забавно. Только начинают дружбу и уже со взаимной лжи. Но можно ли это назвать дружбой? Эйлер был глубоко убеждён в одном, точно детектив дешёвого романа: следующим маршрутом господина Си будет путь в петлю, или вновь на крышу. — Не прогоняю, — усмехнулся Чарльз горько, виновато проводя рукой по лицу. — Хотя на твоём месте уход был бы самым рациональным решением, не находишь? — Вот как? Быть может, твоя это правда... — мягко сказал Винсент, излучая спокойствие всем своим существом. «Не пойму, почему он ведёт себя так, будто ему ко всему прочему понравилось быть почти убитым...» — К слову, господин Шарль, — осторожно начал Винсент, вновь раскрывая взятый до того томик «По ту сторону добра и зла» и демонстрируя закладку – исписанный тетрадный лист, — Не хотел бы я смущать тебя, однако и утаить свою находку не могу. — Ах, какая глупость... — Чарльз криво улыбнулся, чувствуя, как кровь сама собой приливает к щекам. То был черновик, сплошь испещрённый наспех сочинёнными молитвами, обращёнными к некому господину Си. Он когда-то надеялся использовать их в своём фанфике, но тогда побоялся столь откровенно намекать на свои возвышенные (и оттого запретные) чувства. — Почему же? — всепрощающе улыбнулся Винсент. — Если это рождено искренним порывом души, разве может оно быть глупостью? Это прекрасно. — Не льсти мне, — Чарльз выхватил лист, но вместо того, чтобы смять, бережно сложил его в маленький, аккуратный квадратик. — А не то что? Вновь постараешься умертвить меня? — Винсент рассмеялся, и его смех прозвучал, как перезвон хрустальных колокольчиков, легко и прозрачно. Чарльз не сдержал кривой улыбки в ответ. Винсент не солгал тогда, на крыше, в одном... Между ними и впрямь было куда больше общего.