Усмешка

Вечерний воздух в Сейрейтее был прохладен и прозрачен. Последние лучи солнца цеплялись за крыши казарм, отбрасывая длинные, уходящие в никуда тени. В таком безмолвии даже шелест листьев на древнем клёне, росшем на территории Шесторого отряда, казался святотатством. Капитан Кучики Бьякуя, идеально прямой и статный, наблюдал, как багрянец на западе медленно сменяется свинцовой синевой. Его руки в белых перчатках были сложены за спиной. Он был воплощением порядка, молчаливым укором всему, что посмело существовать вне установленных правил. Спокойное созерцание закатного неба длилось ровно до того момента, как из-за поворота не донёсся насвистываемый мотив, неуместно-бодрый и дразнящий. — Здрасьте, Кучики-тайчо! — раздался голос, сладкий, как забродивший нектар. — Застыл, как монумент собственному величию? Место выбрал подходящее — скучное до озноба. Бьякуя даже не повернул головы. Он лишь сузил глаза, продолжая смотреть на закат, будто надеясь, что настырный визитёр растворится в сгущающихся сумерках. Капитан Третьего отряда Готей 13, Ичимару Гин, ухмыляясь чуть ли не во всю ширину лица, бесцеремонно устроился на крыше рядом, свесив ноги. Его кривая улыбка была вызовом всему, что являл собой Бьякуя, и вообще всему миру. — Прекрасный вечер, не правда ли? — продолжал Гин, игнорируя ледяную ауру молчания. — Воздух такой свежий... Прямо просится, чтобы его кто-нибудь подпортил. Небольшим взрывом, например. Или чьей-нибудь внезапной смертью. Красиво же будет, а? Бах — и фейерверк из внутренностей. — Твоё присутствие, Ичимару, — холодно отчеканивая каждое слово, начал Бьякуя, — является тем самым фактором, что неизменно портит воздух. И не только его. — Ой, прям до слёз! — Гин притворно всхлипнул, поднося руку к глазам. — Такая поэзия от тебя, Кучики-тайчо. А я ведь просто пришёл поболтать по душам. Скоро ночь, время, когда все самые весёлые твари выползают из нор. Думал, у нас много общего. Бьякуя наконец обернулся. Его взгляд был тяжёлым и безразличным, как взгляд человека, смотрящего на насекомое, которое он вот-вот раздавит. — У нас нет ничего общего. Ты — сгусток хаоса и лицедейства, недостойный носить капитанское хаори. Я же олицетворяю закон. И закон этот гласит, что некоторые вещи должны быть уничтожены ради поддержания порядка. Будь уверен, я внесу тебя в этот список, когда сочту нужным. — Бинго! — Гин щёлкнул пальцами. — Именно это я в тебе и ценю, знаешь ли? Эта твоя... непоколебимая предвзятость. Ты даже не пытаешься скрыть, что считаешь меня грязнее уличной пыли. Это честно. А я обожаю честных людей. С ними так весело играть, когда они ломаются. Ичимару слегка склонил голову, и его улыбка стала уже не просто дразнящей, а откровенно хищной. — Хочешь, угадаю, о чём ты думаешь, глядя на этот закат? Думаешь: «Какая симметрия. Какая предсказуемость. Солнце всегда садится там, где положено». А я смотрю на него и думаю: «Хех. А если бы оно вдруг раскололось надвое? Или изменилось бы до неузнаваемости? Или пошло на попятную? Было бы куда интереснее». — Твои фантазии столь же примитивны, сколь и ты сам, — отрезал Кучики, отворачиваясь. Сумерки сгустились, и в его сиреневато-серых глазах отразились первые холодные звёзды. — Мир существует по установленным правилам не для того, чтобы соответствовать твоему убогому понятию о «веселье». Убирайся, Ичимару. Ты мешаешь мне наслаждаться тишиной. — Ладно, ладно, уже ухожу, — с театральным вздохом поднялся Гин. Он сделал несколько шагов, но затем обернулся, его не скрытый чёлкой глаз блеснул в наползающей темноте. — Кстати, насчёт тишины... Не задерживайся тут слишком долго, Кучики-тайчо. Говорят, поблизости ночью тихо охотится стая адских бабочек. Очень, очень злых. Представляешь, как интересно будет, когда они сожрут твою безупречную одежду до последней нитки? — сказав это, Гин хиихкнул и помахал на прощание рукой. Свист возобновился, удаляясь и растворяясь в опускающейся на Сейрейтей ночи.   Кучики Бьякуя остался стоять один. Прямой и недвижимый. Но его пальцы за спиной сжались, так, что костяшки побелели. Тишина, на которую он рассчитывал, была теперь отравлена. Она звенела в ушах эхом смеха Ичимару и пахла серой.

 

***

 

Ночь окончательно вступила в свои права, когда Гин возвращался на территорию Третьего отряда. Ухмылка медленно сползла с лица, оставив после себя странную пустоту задумчивости. «Ну и зачем, спрашивается, я это делаю?» — мысленно протянул он, ловя в ладонь пролетающего мимо светлячка. Ответ был простым, как удар зампакто, рассекающий тело пустого, и сложным, как устройство человеческой души. Внимание. Ему отчаянно, до судорог в сведенных пальцах, хотелось внимания этих холодных глаз. Не просто взгляда, скользящего по нему, как по пятну на стене, а пристального, сфокусированного, прожигающего насквозь. «А что, если... — фантазия, неизменная и верная спутница Гина, тут же принялась рисовать заманчивые картинки. — Что, если весь этот лёд, вся эта ненависть — просто ширма? Прикрытие. Он же не может, верно? Капитан Кучики Бьякуя, потомок древнего рода, а то и самих богов, не может воспылать к кому-то вроде меня. Вот и рычит, как раненый зверь, лишь бы никто не догадался, что внутри у него... жар, желание? А вдруг?» Ичимару закрыл глаза, представляя это внимание Бьякуи. Не оскорбления, обмен «любезностями» или поединок. А руку, сжимающую его одежду, чтобы притянуть ближе. Белые перчатки, скомканные, на полу. Бьякую, шёпотом произносящего зовущего его по имени — «Гин» — не по фамилии, без привычной презрительной интонации. Ему хотелось не просто дотронуться. Гин хотел задеть самую душу Кучики Бьякуи. Пройти сквозь все эти слои высокомерия, условностей и холодной вежливости, как клинок проходит сквозь плоть, и добраться до того самого места, где Бьякуя был просто Бьякуей — уязвимым, настоящим, без всех этих титулов и мантр о порядке. «Хех... Мягкая кожа... Да кому она нужна, эта кожа? Хотя нужна, конечно, что это я? — улыбнулся Гин. — Но мне бы до его холодного сердца добраться. Растопить его или разбить… неважно, главное — оставить след, царапину, и пусть останется шрам. Чтобы, чувствуя его, Бьякуя всегда вспоминал обо мне». Ичимару Гин снова открыл глаза, и кривая усмешка появилась на его лице. Голодная усмешка: игра только начиналась. А уж он знал, как доводить своих избранных до белого каления. До той грани, где за гневом легко разглядеть то, ради чего стоило быть назойливой занозой, ядовитой змеёй и вечным кошмаром для спокойствия (не) идеального героя.