На прошлое Рождество

***

      Снег ложился на город такими мягкими и большими хлопьями, что Баки на секунду задержал дыхание. Он стоял у окна, прислонившись плечом к стеклу, и вспоминал последнее Рождество, когда он ещё был собой, тем самым Баки Барнсом, что водил на танцы красивых девушек и вытаскивал тощую задницу Стива из передряг переулков, когда у того в очередной раз воспалялось чувство справедливости.       В этой жизни, абсолютно новой и чужой, он не знал, что делать с Рождеством. Баки думал, что пропустил слишком много, а сделал ещё больше — исключительно плохого, конечно. Поэтому Рождество он встретил один, в квартире, которая ещё пахла свежей краской и гнетущей тишиной. В холодильнике из еды была только китайская лапша, а из напитков был растворимый кофе из магазина на углу его дома. И где-то между вечерними новостями и мерцающей гирляндой, которую Сэм подарил «для настроения», Баки Барнс поймал себя на мысли: «Я так больше не хочу».       Джеймс не хотел быть один, но избегал любых социальных контактов. Он не хотел оставаться в тишине, но боялся находиться в комнате, где становилось слишком громко. Ему хотелось… тепла, которое не обжигает, голоса, который заякорит. В сороковых у Баки было одно слово, которым он называл всю эту магию Рождества и Нового года — чудо. Так что да, на прошлое Рождество Баки загадал её.       Часть его стыдилась и стеснялась собственных желаний и мыслей, но Джеймс не мог отрицать очевидное — он уже давно был влюблён в Мишель, и чудо случилось. Ведь как ещё можно назвать тот факт, что спустя год она сидела у него на диване в шерстяных носках и его домашней футболке, выбирая очередной рождественский фильм? Чудо. — Баки? — девушка повернулась к нему, заметив, что он смотрит. — Ты завис. Всё в порядке?       Барнс моргнул, словно возвращаясь в комнату. Да, всё было в порядке. Даже больше, чем «в порядке». Баки просто никак не мог привыкнуть к тому, что это не сон, не случайность и не хрупкая иллюзия.       Она здесь.       С ним.       В его доме.       В его жизни.       В Рождество.       И это казалось ему таким огромным подарком, что он боялся даже прикоснуться — вдруг Мишель исчезнет. — Да, — тихо сказал он, продолжая рассматривать лицо девушки. — Просто… думаю. — О чём? — она подтолкнула коробку с печеньем к нему, поправляя плед. — Только не говори, что о работе. Это запрещено рождественскими правилами.       Баки неловко улыбнулся. — О прошлом Рождестве, — нехотя признался он.       Мишель подняла брови. — И что там было такого интересного?       Он опустил взгляд на свои ладони: одна — тёплая и живая, другая — холодная и металлическая — две его жизни, которые теперь связаны навсегда. — Я тогда загадал желание, — глухо отозвался он, зачёсывая отросшие волосы назад. — Наивное, если честно. — И какое?       Баки поднял взгляд. В её светлых глазах отражался экран телевизора, на котором уже шли вступительные титры второго фильма про Гарри Поттера, и что-то внутри него болезненно, но сладко сжалось. — Тебя, — выдохнул он. — Я загадал тебя.       Мишель, искренне удивившись, отложила пульт в сторону, и аккуратно взяла его холодную металлическую руку и накрыла своей маленькой, тёплой ладонью. — Знаешь, — улыбаясь от уха до уха, произнесла девушка, — мне кажется, у тебя хороший вкус в желаниях.       Баки усмехнулся, не веря в то, что слышит это. Мишель прижалась к его плечу и добавила шёпотом: — И знаешь, что самое забавное? Я на прошлое Рождество тоже загадала кое-кого.       Барнс замер. — Кого? — Тебя, Баки, я загадала тебя.       То самое чувство, которое Джеймс Барнс не ощущал с сороковых, — чудо. Мишель была его новогодним желанием, каждой свечой на праздничном торте, каждой его мыслью и мечтой.       Она была его чудом на Рождество.