Пять рублей

В правом кармане джинс мелочью звякали пять рублей, приятно оттягивая ткань. Руки так и чесались куда-нибудь их спустить, вот только куда? На эти деньги вполне можно было бы обпиться с Михой любимым дешёвым пивом из прокуренного ларька до поросячьего визга, а потом завалиться на диван дома и плавиться не только от летней жары, но и от настойчивых, горячих ласк друг друга…. Да, августовское солнце нещадно выжигало всё вокруг — потело не только тело, но даже веки, асфальт, казалось, вот-вот начнёт пузыриться, а воздух, густой от выхлопных газов и пыли, приходилось вдыхать короткими, осторожными глотками. Андрей периодически трогал свою макушку, потом Мишкину, проверяя, не перегрелись ли. Всё-таки получить солнечный удар как Ренегат не очень-то хотелось. Спасти их сейчас могло только одно — обжигающий холодом горло глоток пиваса, обещающий пусть на миг, но всё-таки долгожданное облегчение. — Может, по пивку? — предложил Князев, оборачиваясь на Мишку, который уже еле тащился сзади, медленно перебирая ногами. Андрей пару раз даже терял его из виду. Измученный практикой в Эрмитаже, уставший до тошноты и недовольный тем, что из-за неё пришлось отменить репетицию, Миша шёл, насупившись, как ёж, и молчал, сжимая губы в тонкую линию. — Не хочу, — буркнул он наконец, ещё сильнее сжимая во вспотевшей ладони белый пакет, где лежал потрёпанный сборник рассказов Аллана По и сплюснутая, недоеденная ещё с перерыва булочка с маком, облепленная липкой обёрткой. Вот это да — дела, похоже, совсем плохи, раз Мишка отказывается от горячо любимого пива. От пива, твою мать! — А что хочешь тогда? — спросил Князев, прищурившись и утирая струящийся пот со лба тыльной стороной ладони. Вокруг всё пульсировало от жары. Андрей чувствовал друга без слов. Была у него эта странная чуйка — угадывать Мишкино состояние: когда тот закипает, раздражается, расклеивается, когда тонет в мыслях, и когда пора выдернуть его обратно в реальность. Как сейчас, например. Вот уже три месяца, как они вроде бы устаканили свои отношения — к огромному облегчению обоих. Просто приняли тот факт, что порознь им быть нельзя, прям как попугаям-неразлучникам. Поначалу, конечно, всё складывалось туго. Миха сторонился Князя, дёргаясь от прикосновений, как запуганный зверёк. Будто не аккуратные пальцы Андрея гладили его плечо, а раскалённый паяльник прижигали к коже. «Ты в ответе за тех, кого приручил» — всплывало в голове. И Андрей приручал Мишку долго, осторожно, не отпуская и не сдаваясь. Любовно-дружеские отношения между ними завязалась стремительно, захлестнув, как ураган, — и Миша вроде понимал, что Андрей ему ничего плохого не сделает… Но вот прикоснуться, подержать нежно за руку, по голове погладить, запуская пальцы в мягкие прядки — всё это получилось не сразу и не так красиво, как в любовных фильмах. После первого, робкого и мокрого поцелуя просто в щёку, Мишка ещё неделю краснел при одном воспоминании и не осмеливался даже взглянуть на Князя, не говоря уже о том, чтобы поцеловать его в ответ. Второй поцелуй в тёплые, сухие губы дался с нечеловеским трудом, и то под приличным градусом. Каждый сантиметр сближения требовал отдельного усилия. Но Миша уже был смелее. Потихоньку он начал привыкать к тому, что Андрей может просто так подойти и поцеловать — в щёку, даже если она колючая; в шею, даже если парень не успел сходить в душ; в макушку, даже если грязная. Андрей Мишку принимал везде и всегда — без условий и без сомнений, и дал ему чётко понять, что ничего противного в этом нет, и никакое это не пидорство, и что он вообще, только и ждёт момента, чтоб своего мальчика облюбовать. Тогда парень наконец-то расслабился, но недолго. Пока дело не дошло до близости. Тут Мишку не то что приручать надо было, тут даже издалека намекать на эту тему было запрещено. Андрей не давил, не настаивал, а просто терпеливо ждал, когда Миха сам к этому придёт. Нет, конечно, гормональная бомба у Князя безудержно разрывалась, оглушая и ослепляя, особенно когда он созерцал Горшенёва без футболки на их концертах в Там-Таме. Но всё равно в руках себя держал — Князь бы себе ни за что не простил, если бы потерял Мишкино, с таким трудом завоёванное, доверие. Но в уме упорно всплывали образы Горшка, где он, заведённый, безумно прыгал по сцене, где капельки пота текли вниз по шее, по ключицам, животу, исчезая за пряжкой ремня. Грудь у Миши была с розовыми сосочками, ходила ходуном, а эти небольшие мягенькие бочка хотелось беспрерывно мять и кусать. Будь Андреева воля — сожрал к хуям бы Мишку своего на виду у всех, чтоб больше никому не досталась такая вкуснотень. Получилось таки. Не по пьяне, не по быстрому, а с чувством, с толком, с расстановкой, всё как у людей. Конечно, без Мишкиных истерик не обошлось, да и вообще сложно было поверить, что всё это у них наяву произойдёт. Андрей даже дышать в его сторону боялся, везде-везде горячими пальчиками и языком обласкал, зацеловал, зализал… Шептал в алеющее ушко всякие нежности. Князев сам не знал, что у него в арсенале есть такие прозвища: «малыш», «мальчик мой», и вот ещё — «сладость моя» лились нон-стоп, и что они идеально Мишке подходили на самом деле, тоже не знал. Ух, как он Мишку тогда нежно заласкал — и дырочку влажными пальцами огладил, и член вовсю текущий, горячий такой, с розовыми яичками зацеловал, заставляя пускать слёзы и жмуриться до разноцветных мушек в глазах. Страшно тогда было Мишке пиздец как — жался, огрызался, даже хотел Князю по роже заехать, но получилось всё-таки. А потом было пиздец как хорошо. Мишка не то чтобы в другую Вселенную отлетел, он вообще чуть здравого смысла не лишился. Стонал, скулил, отчаянно насаживался на Андреев крепкий член, сам тёк вовсю, хныкал, плакал, просил ещё, умолял не останавливаться, комкая влажную от пота простыню, и судорожно кончая — от стеснительного, тихого Михи не осталось ни следа. После этого всё проще было — и поцелуи, и ласки, он даже сам без стеснения проявлял инициативу. Андрей, может, до сих пор не мог поверить, что они любовью занимаются. Он дальше обычных, неловких обжиманий и не надеялся, при такой-то… нестабильной обстановке. Воображение Князя разгоралось ярким костерком, распаляя, особенно когда Мишка с его длиннющими ногами и руками жался к его боку в поисках тепла, оттопыривая свою худую, но сука, такую аппетитную задницу. Стыдно было Князю признаться, что он слюни по лучшему другу пускал, и что сердечная мышца в груди была готова разорваться к чертям от одних только фантазий, где он Мишку берёт и трахает — чувственно, страстно, сладко. И вот, нафантазировал. Миха дёрнул головой, надул и без того пухлые губки, и буркнул, что ничего он не хочет. — Даже меня? — усмехнулся Андрей. — Блять, Князь… — вымученно выдохнул тот, не поднимая глаз. — Ты — это ты, а я… ничего не хочу, ё-маё. Андрей только присвистнул. Да, дела совсем плохи. — Ну, Мишань, так нельзя. Надо постоянно хоть чего-то хотеть. — Мне даже не хочется хотеть чего-то хотеть, понимаешь, да? — Не отступал Миха, с остервенением пнув носком мелкий камешек и засунув руки поглубже в карманы. Судорожно соображая, как обиженного на весь мир Мишку задобрить, Князь подхватил его под локоть и принялся хаотично рыскать глазами по всяким витринам, которые нагло отражали солнечный лучи, ослепляя его. Парень прекрасно знал, что расстроенному Михе ой как сложно угодить, только если в лепёшку расшибиться, да и то не факт, что поможет. А что ещё, кроме панк-рока, анархии и новых стихов для песен, могло хоть немного разрядить Мишкино мрачное состояние? Конечно же, трубочки. Вафельные, чуть хрустящие по краям, с густой варёной сгущенкой внутри, которая липла к зубам и нёбу. Миха вообще был ещё тот сластёна. Панк панком, а в одну харю втоптать банку варенья или той же сгущёнки было плёвое дело. Килограмм конфет вообще никогда не задерживался в их доме, а сам Андрей не раз ловил парня ночью на кухне, когда тот стоял у стола и ел ложкой мёд прямо из банки, не запивая водой. Вкусное зрелище. Но вкуснее всего для Андрея было не это. Вкуснее — сцеловывать ту сгущёнку с Мишиных губ, сминая и облизывая их, наслаждаясь карамельным вкусом начинки и сахарно-сливочным от вафель. Да и губы у Мишки сейчас, такие обиженно надутые, были не хуже десерта… вот бы сейчас ткнуться в них слюнявым поцелуем… Нашёл! Небольшой ларёк стоял в тени аллеи, а рядом тётка в цветастом халате — и о, нет, это был не мираж. — Миша, а давай тогда по мороженому. Я угощаю, — предложил Андрей, направляясь к ларьку и Горшка за собой утягивая. Парень поднял голову, окидывая взглядом будочку, и вяло кивнул, мол, давай уговорил. Хороший знак. От ларька приятно тянуло холодом, пахло сладко-молочно и вафельно. Задумчиво оглядывая морозильник со стеклянной крышкой, Андрей заметил, что Миша уже несколько секунд пялится на трубочку. Несомненно, трубочки были лучшим изобретением человечества — если даже не произведением искусства. Андрей бы тоже себе купил, да только стояли они три рубля. Ну, не беда. — Ну, чё будешь? — наклонившись к другу шепнул Андрей, ныряя в узкий карман и выуживая оттуда нагретые монетки. — Ну..мммх… ничего наверное, дорого, ё-маё. — Неуверенно мямлил Миха, комкая ручку пакета. — Так, Мих, давай не это самое. Просто скажи мне, что ты хочешь. — Трубочку… — невозможно грустно выдохнул Мишка, потупив взгляд. И так умилительно он это произнёс, что Андрей, ради одного только этого слова скупил бы весь ларёк для своего мальчика. Встретившись взглядом с продавщицей, Андрей весело произнёс: — Нам трубочку одну и это стаканчик вафельный. Вон тот, за два рубля который. Они отошли и присели на лавочке под тоненькой липой, которая дарила прохладную тень. — Дюх, — позвал его Миха. — Ты это… давай поменяемся, или напополам там… — Не хочу, Миш, ты ешь, ешь. — И с этими словами Князь с упоением вгрызся в свой вафельный стаканчик. Начинка холодно ударила по чувствительным зубам, будто током, а сладкий и приторный комок ванильных сливок приятно щекотал горло. Справляясь со своей долей, Андрей краем глаза с облегчением наблюдал, как друг жевал свой десерт, иногда жмурясь от удовольствия, будто весь мир исчезал, оставляя только этот сладкий миг. Как же радостно было сердцу смотреть на смущённого, прибалдевшего и такого очаровательного Мишку! Покончив с трубочкой, Миха украдкой глянул на Князя. Щёки покраснели, и сам он будто смягчился. На щеке осталась капелька сгущёнки, и Андрей, оглянувшись, проверяя не сидят ли они под прицелом чьих-то любопытных глаз, послюнявил палец, скользнул им по щеке и стёр липкое пятнышко. А потом, снова оглянувшись и встретившись с внимательным взглядом Мишки, лизнул подушечку. Тоже десерт, в конце концов. Нет ничего слаще на свете, чем сгущёнка на любимом мальчике. Раньше бы Андрей скривился, питая презрение ко всякой этой ванильной хуете, но с Мишкой-то всё было иначе. Наклонившись, Андрей тихо шепнул: — Какой же ты красивый, Миша… я б тебя прям здесь оттрахал. Миха от такого признания внезапно захапал ртом воздух, зарделся в панике и вновь потупил свои карие глаза, смущённо вытирая кончиком большого пальца липкие уголки губ. — Дюх, ну ладно, чё ты… Не начинай, а то нам до дома ещё далеко… Андрей хохотнул. — Пошли, Миша, пошли. — Заиграл бровями Князь, ощущая, как приятно завязывается узел возбуждения внизу живота. — А то прям тут сейчас тебя сожру. Ебать, как хочу тебя. И не соврал. Стоило им только пересечь порог квартиры и захлопнуть дверь, как Андрей мгновенно набросился на Мишку — резко, жадно, не давая тому ни одного шанса на отступление. Они еле дошли до дома — и то слава богу. А то у Андрея что-то конкретно так заклинило в голове: то ли от вида донельзя смущённого Михи, то ли от самой жары от которой мозги кипели, то ли от количество сахара, что хлестнуло по крови после мороженого. А может, всё это вместе смешалось в один опьяняющий коктейль и так зарядило по черепушке, что у Князя просто сорвало тормоза. — Дюх, ну… мммх, ну дай ты мне хоть в душ сходить, ну ё-маё, а то вся жопа потная! — попытался оттолкнуть его Мишка, упираясь ладонями в крепкую грудь. — Не могу, Мих, — выдохнул Князь. — Похуй, давай так. Невинные поцелуи в колючую щёчку перешли в более напористые вылизывания солёной шеи, а потом — к ключицам, куда Андрей ткнулся носом, вдохнув родной запах. Руки Князя прижали ватного Мишку к стене, оглаживая плечи и худенькую спину. — Дюх, Дюх, — загнанно дышал Горшенёв — он уже вовсю тёк и, если бы Андрей ещё где-нибудь бы прикусил, Миха бы точно сейчас себе в трусы спустил — прям так, в коридоре. Слова упорно не хотели связываться в предложения, но Андрей и так всё понял. Замычав и нехотя отлепившись от горячей кожи, Андрей закинул знатно прифигевшого Мишку на плечо, занося в спальню и снова набрасываясь на него, сдергивая мокрую футболку, нещадно кусая и сминая мягенькие бочка. Руки наконец сдернули джинсы — дорвался наконец-то после долгого и мучительного дня. Миша шумно дышал и дрожал, зарываясь лицом в сгиб локтя, и просил-просил-просил ещё, поддавая бёдрами вверх. Облизнувшись, Андрей сорвал такую сейчас ненужную тряпочку под названием трусы и судорожно сглотнул. Вот он, настоящий десерт. Вот не впервой же Андрей видит Мишку такого открытого и возбуждённого. А крышу сносит пиздецки как сильно. Заворожённый открывшимся видом, Князь повёл носом от пупка прям в курчавый пах, шумно вдыхая терпкий мускусный запах. Вздутый и донельзя напряжённый член пускал ниточки смазки, которая стекала к яичкам, и Андрей, не в силах больше мучить ни себя, ни своего мальчика, слюняво поцеловал и облизал сладкую головку, ныряя кончиком языка в дырочку уретры, и насаживаясь глубже, выбивая из Мишки долгожданный, утробный стон. Собственные яйца сейчас были готовы взорваться нахуй и, скользнув рукой к своим трусам, Андрей застонал в унисон. Мишка метался по кровати, хватаясь руками за простыню, то сгибая, то разгибая острые коленки. Отстраняясь, чтобы отдышаться и взять поглубже, Андрей восхищенно наблюдал за образовавшейся ниточкой из слюны и смазки, которая, сверкнув, тут же лопнула. Похотливые голубые глаза впились в охмелевшие карие напротив, и Мишка, весь раскрасневшийся, скулящий, с приоткрытым ртом — вот это блядский видок — потянулся рукой вниз, зажимая член у основания, не позволяя себе кончить раньше времени. — Дюш, Дюш, пожа-ааа-луйста, т-рахни меня… Ну как тут отказать. По коже волнами пробежали мурашки, и Андрей, ловко перевернув растекшегося Мишу на живот, поставил его в коленно-локтевую, параллельно набрасываясь с поцелуями на поясницу. Князь скользнул рукой под матрас, выуживая оттуда тюбик смазки, щедро смазал пальцы, которые проскользнули к горячей и невозможно узкой дырочке, начиная ритмично растягивать её. — Дюх, давай уже! — Громко захныкал Миха, нетерпеливо подмахивая бёдрами, по которым стекали капельки пота. Обильно смазав твёрдый член, он направил его в разработанную дырочку, легонько проскальзывая крупной головкой в жаркую тесноту, задевая простату. Мишка от нахлынувших ощущений завыл, растекаясь бесформенной лужицей по простыне. Сильные руки подхватили его под грудью, а юркий язычок принялся яростно вылизывать взмокшую холку и оттопыренное ушко. Миша беспрерывно стонал и ахал, хныкал, вовсю выгибаясь и насаживаясь глубже, умоляя оттрахать его как в последний раз. Андрей вовсю набирал темп, жёстко втрахивая своего мальчика в постель, поддразнивая — то выходя целиком, то заново, со всей силы, вбиваясь, шлёпая бёдрами об ягодицы. Боже, как же узко. Сердце, казалось, сейчас остановиться. — Миш, Мишка, Мишенька, хороший мой, я… — шептал Князь, иногда притормаживая, чтобы перевести дух — с таким секс-марафоном никакой дыхалки не хватит. Член разбух ещё больше, растягивая податливые стеночки, а тяжёлые яйца сладко поджались, готовые к излитию. — В меня, в меня, Дюх, пожалуйста… — Выстанывал Миха, крупно дрожа всем телом, хапая ртом воздух. Князь принялся вбиваться ещё размашистее, со вкусом, не жалея припухшей дырочки. Миша вздрогнул и заскулил, кончая — пунцовая головка члена рвано выталкивала горячие порции спермы, забрызгивая простыню. Вследом за ним излился и Князь, натурально рыча, вгрызаясь в холку. Струйки обжигали нутро, и Мишка, переполненный ощущениями, кончил ещё раз. Андрей завалился на Миху сверху, придавливая своей тушкой. В сокращающейся дырочке было тепло и влажно — выходить совсем не хотелось. Мокрые руки сцпелилиь в замок на худой Мишкиной груди, прижимая к себе и буквально впечатывая в липкое тело. Андрей зарылся носом в лохматую макушку, занюхивая и зацеловывая. — Чего тебя так переёбнуло, Дюх? — Наконец пробубнил парень, с трудом шевеля губами. — Вчера же тоже было, ё-маё, моей жопы так не хватит, понимаешь, да? — Это не я, это всё сгущёнка — запротестовал Князь, с пошлым хлюпом выскальзывая из вышеупомянутой жопы. Рука сама потянулась к Мишкиному паху, оглаживая уже мягкий, опавший член, поддевая пальцами остатки спермы, которые ещё не успели впитаться в простыню. Задрав голову, Миха тихо за ним наблюдал, не моргая, пока Андрей с таким упоением, словно снова ел сливочное мороженое, слизывал белёсые капельки. И совсем не по-пидорски. — Сладкий ты, Мишк. — Хихикнул Андрей. Конечно, если так вареньем, сгущёнкой и прочими вкусностями обжираться. Завозившись и перевернувшись на бок, Мишка принялся выводить пальчиком хаотичные узоры на Андреевой груди, иногда задевая горошинки сосков. Князь, разомлевший от этих нежных ласк, начал проваливаться в сон. — Дюх… — Подал голос Миха. — А ты чего и себе трубочку не взял? Андрей лениво моргнул, причмокивая губами. — Дык… у меня только пять рублей было. А тебя ну уж очень хотелось побаловать. Мишка снова засмущался — и это после всего, что между ними произошло. Уши и щёки запылали по новой. — Спасибо, Дюш… — тихо выдохнул он, и затянул в полный благодарности поцелуй — тёплый, мягкий, как остаток тающей сгущёнки на припухших губах, и такой же сладкий. Надо бы в следующий раз побольше денег взять.