Потухший светлячок

Чай на столе давно остыл. Поверхность чашки поблёкла, как вечерний свет за окном. Я смотрю на неё — будто в ней должен появиться ответ, но там только моё отражение и слабое дрожание пальцев. Чонгук сидит напротив, спина ровная, взгляд в телефон. Иногда я слышу, как он выдыхает, и от этого становится тише, не громче. Почему он молчит? Почему я? Я пытаюсь подобрать слова, но они ломаются ещё в голове, как тонкое стекло. — Ты когда-нибудь думаешь о нас? — спрашиваю я. Голос звучит непривычно глухо, будто чужой. Он не поднимает глаз. — Иногда. — И что думаешь? — Не знаю. Он отвечает так просто, будто это не о жизни, не о нас. Я улыбаюсь — слабой, натянутой улыбкой. Даже она уже не вызывает у него реакции. Когда-то мы говорили обо всём. Тогда слова были мостами, теперь — стены. Я не помню, в какой день эти стены выросли. Может, после первой затянувшейся паузы. Может, после того, как я перестал смеяться. Или после того, как он перестал слушать. — Тебе… правда всё равно? — я задаю вопрос не ему, а пространству между нами. Он пожимает плечами. Я опускаю взгляд и вижу свои руки: кожа на костяшках чуть побелела от напряжения. Снаружи кто-то смеётся в коридоре. Смех чужой, живой. Наш дом — немой. Почему я всё ещё здесь? Я задаю себе этот вопрос каждое утро. Ответ всегда один и тот же: потому что люблю. Но разве любовь должна звучать как оправдание? Я вспоминаю светлячков в детстве — маленькие точки в темноте, такие хрупкие и яркие. Тогда я верил, что если бережно держать свет, он не погаснет. Теперь я понимаю: любой свет можно задуть молчанием. — Ты спать будешь? — спрашивает Чонгук, не отрываясь от экрана. — Не знаю, — отвечаю я. Он кивает, как будто разговор окончен. И тишина возвращается — привычная, усталая, будто старая одежда, которую некуда выбросить. Я поднимаюсь, и пол скрипит под ногами. На кухне пахнет мятой, чай остывает, но я всё равно пью — лишь бы чем-то заполнить паузу. За окном медленно гаснут фонари. Один из них моргает, словно пытается напомнить, что свет можно вернуть, если не бояться темноты. А я боюсь. Квартира будто сжимается, когда за Чонгуком закрывается дверь. Щёлк — и коридор наполняет звук тишины, тяжёлой, как снег, что ложится на ветви. Я стою несколько секунд, не двигаясь. Воздух пахнет мятой и чем-то усталым. Окно приоткрыто, и ветер шевелит занавеску; она колышется, как дыхание спящего человека. В этот момент я понимаю, что весь дом дышит медленнее, чем я. Сколько вечеров было таких — одинаковых, прозрачных, без звука? Сколько раз я сидел вот так, надеясь, что он вернётся не просто телом, а взглядом, словом, присутствием? Я закрываю глаза. Перед внутренним взором вспыхивает другой день: июль, свет, смех. Он держит меня за руку, и солнце кажется мягким. «Не отпускай», — тогда я сказал. «Куда я денусь», — ответил он и улыбнулся. Сколько раз потом я искал эту улыбку — и находил только отражение экрана в его глазах. Телефон вибрирует. Сообщение от Чимина: > «Ты ел?» Три коротких слова. Я улыбаюсь невольно — не потому что смешно, а потому что кто-то помнит. Пальцы автоматически набирают ответ: > «Да. Спасибо.» Потом я стираю, набираю снова: «Не совсем. Просто не было аппетита.» Снова стираю. В итоге отправляю одно слово: «Ел.» Чимин отвечает почти сразу: > «Хорошо. Если что — напиши. Я рядом.» Эта простая фраза звучит громче всех слов, сказанных за последние месяцы. Я сажусь на пол, прислоняюсь спиной к стене. Холод от кафеля пробирает до кожи, но внутри становится чуть теплее. Ветер несёт запах мокрого асфальта. За окном загорается и гаснет уличный фонарь — словно вспоминает, что должен светить. Я ловлю себя на мысли: может, так и со мной. Может, я просто забыл, как светить. Я достаю блокнот, тот самый, в который раньше записывал мелодии и строки, а теперь — тишину. Пишу: «Когда молчание становится привычкой, слова рвутся наружу как шёпот. Но шёпот никто не слышит.» Буквы ложатся неровно, чернила чуть расплываются. Я провожу пальцем по строчке, будто хочу стереть её, но не решаюсь. Свет фонаря падает на страницу, и бумага кажется полупрозрачной. Может, завтра я выйду. Просто выйду на улицу и подышу. Эта мысль пугает и успокаивает одновременно. Потому что если я выйду — значит, ещё могу. Значит, где-то внутри всё-таки остался маленький, упрямый светлячок.