Тень на хрустальном осколке

Когда‑то это был процветающий угледобывающий город. Теперь — тень былого: несколько десятков домов в стиле швейцарских шале (наследие неудачной попытки превратить захолустье в альпийский курорт), полуразрушенные штольни на склонах, тишина, которую не нарушают даже птицы. Река Панкеутасюнай текла сквозь город бесшумно, словно боялась разбудить спящих под снегом призраков шахтёров. Их дом стоял на окраине — там, где хвойные леса, тяжёлые от снега, смыкались с заброшенной горнопромышленной веткой. Рельсы, поросшие мхом и облепленные наледью, исчезали в тумане, будто глотались им без остатка. Усаги долго смотрела на эту границу между миром живых и призрачным пространством за ним. Каждый камень, каждое окно дышали отчуждением. Стены — непомерно толстые, с шероховатой поверхностью, напоминавшей застывшую лаву. Когда Усаги прикасалась к ним, ей казалось, что под слоем штукатурки пульсирует чужая кровь. В некоторых углах проступала соль — будто дом плакал кристаллическими слезами. Окна — узкие, как щели в склепе. Их рамы скрипели даже при лёгком ветре, издавая звуки, похожие на стоны. Стекло было мутным, покрытым паутиной трещин, а в самых глубоких разломах мерцал бледно‑лиловый свет — не солнечный, а иной, дрожащий, будто дыхание невидимого существа. Двери — тяжёлые, с железными скобами, которые холодили пальцы. Когда Усаги толкала их, казалось, что за порогом не коридор, а пропасть.