Детство

Старый разрушенный дом на заросшем участке, за щербатым забором. Бурьян выше моего роста. За покосившимися воротами с проржавевшей цепью, до сих пор прикрепленной к вбитому колышку, стоит дряхлая будка. Веет сыростью, старостью, забвением и не существовавшим детством. Интересно, а что тут было лет двадцать назад? За воротами, справа, сложены креазотированные или потемневшие от времени брусья. Если пройти по ним как по ступеням, можно перемахнуть через забор и оказаться во дворе. Но там собака, поэтому лучше воспользуемся воротами. Пройдя в ворота, оказываешься под навесом. Справа — черно-белая собака, слева — несколько покосившихся дверей. Возможно, это хозяйственные постройки. Ощущение бедности витает в воздухе, хотя здесь стараются поддерживать порядок. Чуть дальше, выйдя из-под навеса, слева можно увидеть тропинку, ведущую к покосившейся и наполовину ушедшей под землю бане. Но, наверное, ею давно не пользуются: дверь приоткрыта. Виден упавший с одной стороны полок из прогнивших досок, какие-то бутылки, пакеты и прочий пластиковый мусор. Вершину этого безобразия венчает таз с дырой. Вдоль тропинки на металлических столбах натянута панцирная сетка, отделяющая свободный участок до забора с высокой травой. Кое-где проглядывают наполовину ушедшие в землю металлические детали, ржавые гвозди и снова гнилые доски. Давайте попробуем войти в дом. Лестница, на которой можно запросто свернуть шею, приводит к двери. Напротив двери — окно веранды, в которое можно увидеть крышу навеса, усыпанную палой листвой и мелкими ветками, и часть проселочной дороги. На площадке — множество каких-то полок и шкафчиков, заставленных предметами непонятного назначения: банки с гвоздями, ключами, мелкими гвоздиками, болтиками и шурупами, тряпки, пыль и мелкий мусор. За дверью — небольшое вытянутое помещение. Маленькие оконца покрыты слоем вековой пыли, на подоконниках — вездесущие баночки. Здесь же мешки со старой одеждой (или это просто убранная на зиму?). За дверцей — кладовка, а вот и вход в дом. В доме встречает всё та же захламленность, неряшливость, вечная грязь, замызганные окна, спертый запах еды и бедности. Слева, вдоль когда-то прозрачного окна, расположилась тахта со сваленными куртками и крючками на стене. Справа — печь. Напротив неё полупрозрачный фантом изможденной молодой женщины в платочке и длинной юбке колдует над газовой плитой. Если войти в основную комнату, отодвинув пыльную штору, можно увидеть ковер на полу, кровать и печь, ещё одну кровать, стоящую перпендикулярно первой, и письменный стол у окна. Это окно чистое и пропускает больше света. В середине комнаты расположены два квадратных столба, страхующих прогнившую балку от обрушения. Где-то на чердаке слышен писк котёнка. Сквозь окно видны аккуратные грядки с протоптанными тропинками между ними, кое-где лежат доски. Во дворе — большая шина, оформленная под клумбу с какими-то небольшими цветами, а за ней — огромный чан, из которого, наверное, поливают грядки. Два призрака маленьких девочек с небольшой разницей в возрасте носят воду из импровизированного колодца на болоте в вёдрах и заполняют ёмкость до краёв. Мать уже закончила с приготовлением пищи и идёт с соседского участка в дом, сгибаясь под тяжестью коромысла с двумя вёдрами, заполненными прозрачной водой. К вечеру дом замирает в ожидании: не слышно голосов, лица, посеревшие от печали, словно застыли под гнётом неизбежности. В дом входит хозяин, принося с собой запах леса, огня и чего-то звериного. В окладистой седеющей бороде запуталась маленькая веточка. Взгляд голубых глаз из-под кустистых бровей пронизывает до костей, лишая воли. Его фигура перекрывает дверной проём и некоторое время безмолвно наблюдает за склонившимися за столом над тетрадями фигурками. На кухне, над раковиной, под которой виднеется ведро с помоями, девушка домывает посуду и зовёт к столу. Хозяин чинно присаживается на законное место и, поглаживая бороду, спрашивает о делах в школе. Дети отвечают тихими голосами, не поднимая глаз. Младшая девочка чувствует себя спокойнее, ведь это её отец, он её не тронет. Старшая же, напротив, ощущает себя чужой. Ей постоянно напоминают о том, что она должна быть благодарна за этот кров, заменивший ей приют. Но благодарности нет – лишь жгучая ненависть. Каждый раз, укладываясь спать и укрываясь старой пехорой, она смотрит на мигающий фонарь за сопкой и мечтает, что когда-то вырастет и убьёт их всех. Привяжет к стулу и исполосует шлангом до тех самых синяков, что каждый день покрывают её тело, чередуя удары пощечинами, как та, от которой откололся кусочек зуба, когда она ударилась о стакан. Она тогда пила чай, захлёбываясь слезами, когда Он проверял тетрадь, где стояла четвёрка за небольшие помарки в классной работе, и не ожидала удара. Вслед за собой Он увлёк в бездну безумия и мать девочки, которая переняла его методы, вымещая злость за свою сломанную жизнь, исполосовывая малышку шлангом, проводом, скакалкой или ремнём за малейшую провинность. Она не знает, что в ней сильнее: она сама или её ненависть к этим людям. Пожалуй, пощадит она лишь сестрёнку. Та хоть и милая, и ей тоже достаётся, порой даже от самой старшей, но младшая – единственная, кто понимает и поддерживает её планы о побеге. Ненавидит её, но до смерти боится потерять. Да, она пыталась сбежать, но некуда. Уже за рекой силы окончательно покинули её, и ей захотелось просто умереть. Поэтому она легла в снег, а когда её нашли, выдумала историю о каком-то незнакомце, который, якобы, пытался её похитить. Она ещё не понимает, чего в ней больше – страха или ненависти. И не ведает, что именно эта ненависть станет фундаментом её будущей жизни.