Занка Ниджику/Джаббер Вонгар

Шесть раз его сосед приводил кого-то.

Пять раз они обменивались взглядами.

Четыре раза он находил его нелепым.

Три раза он думал, чтобы избить его.

Два раза он предлагал ему травку.

Один раз он не смог отказаться от предложения.

Впервые он его принял.

Занка в ужасе уставился на электронные часы на стене, будто от его пристального взгляда зависело, не упадут ли они. Он до сих пор помнит точное время на табло, когда прожевал и проглотил кусок зелёного яблока - 16:50. Небо уже на грани вечера, солнце давно спряталось. С тех пор прошло примерно 1 час 8 минут и сколько-то секунд. Он не заморачивается точным подсчётом, потому что телевизор включён, парень отвлекает, да и на часах секунды всё равно не отображаются. Если бы взгляд убивал, ему пришлось бы дать оправдательный приговор. Его глаза горят в глазницах, и он не знает, не признак ли это чего-то. Он попытался спросить через 40 минут, за что получил предельно полезное «сам поймёшь, когда накроет». Он процедил: «Ты точно на биохимии учишься?» - и был награждён скрипучим смешком. Отлично. Просто отлично. Из приоткрытого мусорного ведра торчали пицца-боксы, смятые банки и разобранные контейнеры от еды на вынос; и он, и Фу были слишком заняты, чтобы выбросить мусор. Уже неделю они пребывали в порочном круге «оставь, я сам» и «сделаю, как только сдам эту работу», который рано или поздно закончится игрой в дженгу из сложной и крайне неэргономичной башни из мусора. Нога Занки нервно подрагивает на месте, а взгляд мечется между мусорным ведром и телевизором, где в кулинарном реалити-шоу идёт откровенная исповедь - название шоу Занка наверняка знал бы, удели он ему малейшее внимание. Он размышляет, не выбросить ли мусор сейчас, чтобы покончить с этим, или подождать, пока голова прояснится. Мусорное ведро. Одежда. Он что, забыл одежду в стиральной машине? Выключена ли плита? Он выключал её раньше, но точно ли она выключена? Спина задеревенела от напряжения, плечи скованы, а ничего не изменилось. Он не чувствует ничего особенного, а должен бы уже почувствовать, потому что сожаление можно «ощущать» лишь до тех пор, пока оно не превратится в полномасштабный «сеанс ощупывания», когда лёгкие сжимают какие-то метафизические призрачные руки, от которых вождение с завязанными глазами кажется сущим пустяком по сравнению с самой идеей дышать - ну конечно, именно так, - а сердце в это время выворачивают через стенки пищевода прямо в горло, без малейшей симпатии к уборщикам, которым придётся разбираться с последствиями того, что мёртвый мужчина лежит в собственных внутренностях. Вкрадчивый протяжный голос вырывает его из водоворота мыслей и напоминает: «Расслабься, чувак». Легче сказать, чем сделать. Он принял гораздо меньше и не привык к этому, в отличие от того парня. Разница в количестве съеденных мармеладок - Занка даже не уверен, что тот вообще считал - ясно показывает, кто здесь новичок, а кто нет. Чёрт, это унизительно, потому что тому пришлось разрезать свою дозу пополам для Занки, бормоча что-то про «не стоит искушать судьбу с 20 мг». Это одна из тех странных вещей, которым точно не стоит завидовать, но в нём есть эта вредная черта и дурная привычка. - Как-то сложновато, когда ты не в своей тарелке, придурок... - Ооооу, чувак, да ты задираешься, задираешься...! Серьёзно, просто дай себе секунду! Ты, конечно, худой, но- - Кто худой?! -но скоро тебя точно накроет... Издав очередной смешок, он перевалился через подлокотник дивана напротив Занки, и его верхняя половина скрылась из виду. - Тут есть кто-то ещё? О! Ооо... это призрак? Настоя...щий. Ты худой призрак. Выгля... - шевеление и шум помешали разобрать, - ...дишь как один. Его голос вялый, обрывистый, мечется между смутной связностью и полной невнятицей, обрывается, как телефонная связь в горах. Занка не впервые видит его в таком состоянии, но всё равно странно, как медленно тот может говорить, хотя внятная речь, кажется, даётся ему естественно. Ну, назвать его «внятным» - это ещё очень щедро. - Я не призрак, говнюк, - скоро у него закончатся оскорбления со словом «дерьмо». - "Джабби". - Чего? - Джааааби, - ноет он, почти не открывая глаз, кошачьей плавностью выныривая из-за подлокотника и раскачиваясь на спинке потрёпанного старого дивана, с той самой отталкивающей ухмылкой во всю ширину лица, которая делает его морщинки-ямочки ещё заметнее. - Да ладно, чувак, скажи со мной! - Он серьёзно начинает действовать ему на нервы. - Д-Ж-А-Б... Ммм? Б... Джааааби! Или... - он рисует круги в воздухе указательным пальцем и поджимает губы, - если тебе так уж неймётся с этой палкой в заднице... Джаббер тоже сойдёт. Джааабберрр... Вонгер, ммм хе-хе-хе. Занка мог бы признать, что это было бы довольно мило, хоть и жутковато, если бы речь шла о ком-то другом. К счастью, самая навязчивая и прямолинейная мысль, стучавшая в его череп последний час о Джаббере Вонгере, состояла из одного слова: «надоедливый». - О чём ты там бормочешь? Ты тупой? Джаббер не отвечает, будто не слышит его - он, вероятно, и правда не слышит, - и просто продолжает жутковато ухмыляться, обнажая зубы. Так же быстро он и переключается. Теперь он ковыряет и отдирает потрескавшуюся кожу на задней стороне этой чёртовой спинки. И Занке всё равно. До тех пор, пока он не вспоминает, что квартира была с мебелью, когда он заселялся. До тех пор, пока он не вспоминает пункт в контракте, где они, а не Джаббер, несут ответственность за любой ущерб мебели. Блин. - Какого чёрта ты творишь?! - Занка бросается, чтобы схватить его за запястье, и поразительно промахивается, будто не может контролировать собственные мышцы. Он хмурит брови, и по нему пробегает дрожь, осевшая, как скрежет мела по доске. Джаббер возвращается в поле зрения, когда их руки едва соприкасаются, он что-то напевает, отрывает ещё один клочок кожи и щёлчком отправляет его, чтобы тот отскочил от лица Занки. - Эта дохлятина надоела. Просто пытаюсь от неё избавиться и сделать тебе одолжение! Маленькое «спасибо» мог бы и сказа... Его голова поникает, и он лицом врезается в диван. Занке требуется все его самообладание, чтобы не стащить его на пол и не избить прямо здесь, положив конец этой череде событий. Вместо этого он делает то, что сделал бы социально адаптированный, воспитанный и здравомыслящий взрослый: аккуратно берёт Джаббера за плечи. Настолько аккуратно, насколько способен, - а может, и совсем не аккуратно, - впивается пальцами в его плечи, и парень стонет. О боже. Он впивается пальцами в плечи Джаббера, игнорирует стон и укладывает его плашмя на подушку. Голова Джаббера глухо стукнулась, как баскетбольный мяч о мёртвое пятно на площадке. Одна, две, пять, десять секунд. Плечи Занки расслабляются. Джаббер не протестует, просто лежит, уткнувшись головой в жалкую сплющенную подушку, в которую Занке едва удалось его прицельно уронить. В тот миг, когда он решает перебраться на место, где только что сидел Джаббер, его останавливает лёгкая царапина на запястье. - Чего тебе надо? - бурчит Занка, наклоняя голову, чтобы поймать выражение лица Джаббера. Тот самодоволен, расслаблен и что-то напевает в ответ, обхватывая пальцами его запястье. Когда ухмылка превращается в оскал, это обычно предвещает плохие новости - и плохие новости доставляются экспресс-доставкой, когда хватка оставляет синяки на запястье Занки, а его руку рывком задирают высоко над плечом Джаббера. Край его белой футболки, задран до середины торса и груди, вызывает лишь один тип крика: - Ах ты, сукин сын! Пустившее корни раздражение прорывается наружу грубой яростью, грозящей взломать почву. Он стискивает зубы и кулаки, его белые костяшки готовы соскользнуть с края подушки, пока он пытается удержаться и срочно стащить футболку обратно вниз. - Какого чёрта ты это сделал?! Ебанутый псих! - Оооу... Говори, не брезгай, - и Занка благодарит богов, что глаза Джаббера закрыты, так что тот не видит, как кровь приливает к его щекам со скоростью, соперничающей с ударом молнии, - ведь иначе у него нашлось бы что сказать и на этот счёт, - давай же, иди сюда, пока я жалобу не написал, мне холодно. Занка моргает, хмурится, приподнимает одну, затем обе брови. Множество слов, пара вопросов, несколько замечаний проносятся у него за стиснутыми зубами: - А чего не обратишься к кондиционеру?! Управляющий прямо там! - И он дёргает головой в сторону панели управления на стене за Джаббером, всё напрасно, потому что тот даже не пытается посмотреть. - До кабинета большого босса далеко. Я ленивый, чувак! Дрожу, а обогреватель тооооочно вот здесь, - прохладные пальцы и холодный металл скользят по его шее, чтобы прояснить мысль, - быстро раскаляешься, хороший обогреватель. И на лице... и по характеру, и по температуре... как чили-перчик, откусишь чуть-чуть - и всё жжёт и пылает, даже не успев проглотить!! Кровь леденеет в его жилах. Желание вмазать Джабберу в челюсть и заодно размять свои ноющие костяшки почти неутолимо, но длится оно не дольше выдоха, прежде чем новая волна статики накатывает на него, леденящая. Это уже не скрежет мела, теперь это полноценная корица. Он вдыхает, пытаясь удержать её в себе. Поле зрения сужается, в глазах мелькают точки, и оно уносит его прочь от собственного сознания, чтобы застыть прямо позади него. Он смотрит сквозь киноэкран в пустом зале, каждый звук далёкий, но при этом прямо в нём. Тело, которым он управляет, кричит через каждую пору, испуская красные сигналы тревоги при каждом, как ему кажется, движении и от слоновьих топаний в комнате, которые давят на все нервы и провода. Конвульсивная дрожь пронзает «его», будто под ступнями «его» ног взрываются хлопушки. Дикие глаза мечутся в поисках Джаббера, который наклоняет голову и смотрит сквозь Занку. «Его» желудок сжимается в комок при этом взгляде, и внезапная рука сдавливает «его» гортань. То, что он принимает за свою собственную руку, взлетает, чтобы сорвать её, но мозолистая ладонь находит лишь дрожащую шею. Когда экран наклоняется под более удобным углом, Занка видит, что локти Джаббера закинуты за его собственную голову и лежат на спинке дивана, а сам Джаббер смотрит на него полными недоверия глазами. Давление на «его» горле не исчезает. Такое чувство, будто его мозг рассекли надвое прямо посередине, потому что он слышит два прыгучих голоса, накачивающих энтузиазмом каждое ухо по отдельности: «Чувствуешь?» - Ма... - «он» пытается сглотнуть, и набор белых лезвий угрожает отсечь «ему» язык, просто лежащий тяжёлым и бесполезным грузом во «рту», пока «его» голова бессильно падает вперёд, - ... что ... я... Что происходит?! - Не говори, что ты уже на третьем уровне?! - Два щелчка пальцами возвращают его к реальности. - Давай, детка, шевели извилинами, мы только начинаем... - И он вздрагивает, сердце внезапно начинает колотиться и плясать, готовое выпрыгнуть из глотки. Один из его глаз с трудом остаётся открытым, жидкая лава заполняет его сгустками. Она беспорядочно сворачивается у него за радужкой и зрачком. - Я тебе не детка, - рявкает он, заслуженно получая раненый визг, когда впивается ногтями в предплечье Джаббера изо всех сил, что особенно заметно по тому, как он дрожал от напряжения. - Чёрт! О да, хорошо, сделай это ещё раз, чувак!! Занка не мог понять, не мог вообще ничего понять: что, чёрт возьми, делает Джаббер, что он говорит, почему он это говорит или делает, или говорит, или делает. Это осознание должно было посетить его гораздо раньше, когда он ещё владел своими чувствами, - что он неоспоримо выбрал худшего из всех возможных людей для этого дела. Он чувствует пульс внутри своих ушей. Если бы кто-то копнул достаточно глубоко и зацепил вену, они могли бы вытащить всю его сосудистую систему. Пока его тело сотрясается и горит яростными волнами, сопровождающая всё тупая боль берёт Занку за загривок и тащит за виски на прогулку по кварталу. Тащить с собой шар для боулинга - задача не из лёгких, и этот факт болезненно подтверждается, когда все твои конечности решают отлучиться на обед без тебя. Он во власти этой тяжёлой старой штуки, гадая, не укатится ли она прочь, как только его шея перестанет удерживать три отверстия. Длинный вдох прерывается, а следующий застревает в комке. Его пищевод горит под действием тупого лезвия, поднимается кислота, по трубке пузырятся пузырьки воздуха. Тошнота не поддаётся описанию, каждый хрип и кашель ведут его на шаг ближе к тому, чтобы извергнуть каждый из своих органов, будто они никогда и не были его. Наличие железной девы из рёбер, к его ужасу, также не облегчает трудности извержения. Если раньше это было не очевидно, то теперь отрицать бессмысленно: он летит прямиком в пустой колодец в поисках воды. «Дыыыши»,- ладонь и несколько пальцев, нежно прижавшиеся к его грудине, хватают его за лодыжку, не давая свалиться в яму, сладко и лениво. - «Не уплывай один, оставайся со мной, мистер Плохое Настроение». Занка содрогается,прикосновение прожигает тонкую ткань. Он слабо хрипит «ладно», прежде чем зрение в третий раз расплывается пятнами, - слишком отвлечён, чтобы парировать на прозвище, сказанное с неприлично игривой интонацией. Первое моргание выдëргивает его из кинозала, а второе на мгновение рассеивает гул. Насколько он отчаянно хочет и может видеть,Джаббер смотрит на него снизу вверх, веки тяжёлые, не отличающиеся от его собственных. То, как уголки рта Джаббера собираются в складки, не должно было заставлять мотор Занки реветь с такой силой, но педаль вжата в пол, и его трясёт как сумасшедшего. Рука направляет его собственную, чтобы та зависла над потрёскавшейся и много раз стиранной картинкой с гребаным Спанч Бобом. - «Делай со мной, ладно? ладно?» «Что делать?»- не вырывается, потому что он быстро понимает, чего хочет Джаббер, по тому, как его грудь поднималась и опускалась в определённом ритме. Занка подчиняется и повторяет движение. Вспотевшие ладони, высокий звон, обвивающий затылок, и покалывающий позвоночник превращаются в фоновый шум, когда он сосредотачивается на Джаббере Вонгере. Жар рассеивается, а стук в висках стихает до ровного, нормального ритма. Его собственный вес с каждым всплеском под кожей становится для его рук всё невыносимее, и они умоляют сдаться. Это было бы плохо, потому что падать ему некуда, кроме как на Джаббера. Занка сглатывает - или пытается изо всех сил, несмотря на ком в горле, - и выдыхает, надеясь, что это лишь воздух. - А ты знаешь... - бормочет Джаббер, начиная вести линию вверх к трахее Занки, - ...эту штуку, от которой тебе становится всё тепло и смешно? Хочешь знать, что она с тобой делает? Занка шипит на особенно сильный нажим на ключицу. - Аа?? Что? - Ну, знаешь, знаешь, э-э... Ммм... То, что в еде. Эти двое. Да, знаешь? Он изо всех сил пытается повернуть руль, только вот это чертовски тяжело, когда машина на парковке, а о механических коробках он не знает ни хрена. Что он действительно знает и в конце концов нашёл сквозь туманную дымку, так это дурацкую этикетку о пищевой ценности на пластиковой упаковке. - Да... они, э-э... «КБД»... - что-то миллиграмм на порцию, - ...и «Т... ГК»... Джаббер вдруг резко подскакивает, по случайности увлекая за собой Занку, который бесцеремонно валится на диван с не менее бесцеремонным звуком. Он награждает Спанч Боба большим мокрым поцелуем (если это вообще можно так назвать) всем лицом. Затем его наказывают (вознаграждают?) липучкой, впившейся прямо в щеку, в то время как Джаббер провозглашает: «Каннабиноиды!!» По крайней мере, теперь ему не придётся так сильно напрягаться, чтобы удержать шар для боулинга от падения на пол. - Канна... биноиды...? - Его голос дрожит и заплетается, словно его только что грубо вырвали из сна, стащив руку с кровати. То, что он распознаёт как настойчивое требование слезть с него наконец, отдаётся эхом где-то вдали и отходит на второй план, уступая место желанию наблюдать, как Джаббер тает в невообразимо мягкой фиолетовой постели, умоляя дать ему ещё пять минут. И пять минут он получает. Он отпускает вес своего тела, взваливая его всего на Джаббера. Джаббер даже не вздрагивает и не пытается стряхнуть его, может быть, он не против, он и раньше не был против. Занка надеется, что он не против и сейчас. - Да, вот что это такое... Вещество, которое делает тебя приятным и забавным. Ты сейчас весь в дымке и веселье, на седьмом небе, копошишься в земле. Как... снег, хлещущий тебя в лицо. Холодный дождь, да? - Конечно, наверное... - Лишь в последний день на Земле или после десятой рюмки он бы добровольно признал, что своеобразные словесные картины Джаббера чертовски хорошо передают суть происходящего, потому что дать даже намёк на комплимент - это болезненно. - А хочешь знать, что оно делает? - Он не ждёт ответа. - У тебя есть целая транспортная система, типа огромных длинных шоссе - правда, отдельно от нервов. - Занка фыркает в знак того, что понял, а его руки скользят к бокам Джаббера, ощупывая невероятно мягкий фиолетовый материал. - Там куча петель, извилин, перекрёстков и всего такого, накладывающихся друг на друга, да. У тебя есть химические рецепторы... они оплетают всего тебя, управляют такими штуками, как память, и... и... - И его затуманенный разум убеждает его, что это хорошо. Это успокаивает его. Не уверенный, отсылается ли «это» к Джабберу или к толстовке, он не находит в себе сил спорить с самим собой. - ...буквально всё, что может связываться... - Плавно покачиваясь в тёплой воде, Занка дрейфует без сопротивления, чувствуя восторг от ног до поясницы, где тёплый вес описывает круги на коже так, что он не хочет, чтобы это прекращалось. - ...так чертовски просто! Про...сто впускаешь кого угодно... - Его дыхание прерывается, и вот-вот вырвется стон, когда напряжённую поверхность разрывает более сильный, чем обычно, толчок. Он прижимает язык к нёбу, чтобы не выпустить наружу ничего слишком уж примечательного - одно из немногих проявлений достоинства, что ему ещё удаётся удерживать. Стыд сожрал бы Занку заживо, если бы у него - или у Джаббера, особенно у Джаббера, - был шанс вспомнить, что это вообще произошло. «...рецепторы... не вторые... прицепляется к ним и всё за...» Дремота упрямо переправляла его через реку сознания, и любые попытки выплыть и выроказались тщетными. Его опухшие веки, казалось, были намертво склеены, и он не понимал, когда именно, но лёгкая смесь цветочных нот, дыма, мускуса и чего-то стерильного, что он мог описать только как «антисептик для рук», уже давно заполонила его пазухи. «...устроить пробку на трафике, серьёзно... вырубить все красные фо... но это не странно...» Знойный воздух и мягкая плоть, пульсирующая у самого его носа, смутно дали Занке понять, что это не грудь Джаббера. «...Для второго дома Дамми подходит лучше, чем Тумбо, ключ просто лучше вставляется...» С чего он вообще заговорил про дома? «...а потом... целая кормовая конга...» Лицо уткнулось в изгиб шеи Джаббера, и, если ему это не померещилось, он бы поклялся, что Джаббер наклонился, чтобы впустить его. Губы грозили соприкоснуться, и мелькнувшая мысль приземлиться на чём-то таком нежном была дьявольски соблазнительной. Он был бы проклят своим болезненным любопытством. «...чертовски расслабляет! Мммм... Это как... о, чувак, тебе надо попробовать покатушки... У меня нет прав...» Дреды, уже давно переброшенные через подлокотник, чтобы освободить место для вторгшегося, одной-двумя прядями всё ещё свободно ниспадают на ухо и плечо Занки, вызывая зуд каждый раз, когда тело под ним слегка покачивается. Это раздражение, в ином случае ничтожное, удерживает его достаточно на якоре, чтобы не вонзить ноющие зубы в тёплое сухожилие, о чём так настойчиво просит другое, более громкое и неотступное раздражение — выгравировать его и оставить свой след, просто чтобы доказать, что он существует. Непрекращающийся гул, охвативший всё его существо, делает его слишком ленивым, чтобы попытаться. — Скорость… просто начинает переполнять… вроде как дамба, да, дамба… поэтому ты всё чувствуешь так интен… Занка почти не помнит, когда начал уплывать от разговора, знает лишь, что его рука лениво скользит по прохладной поверхности густой ряби и изредка задевает обрывки и кусочки, но никогда не достаточно, чтобы сложить картину. Его насильно возвращает в поток очередной крик «Каннабиноиды!», который посылает через него тот же шок, что и при первом падении с небес в ад, теперь с чудесным дополнением в виде пересохшего горла и кислого привкуса во рту. — Угх… шумно… — Что?! Что!! Что ты сказал?! — Каждое слово громче предыдущего, Занка чувствует, как его череп дребезжит под всей этой шевелюрой. — Слишком чертовски громко! — Вырвалось куда более хрипло, чем он планировал, слова всё ещё приглушённые. — Хмм, не расслышал, давай громче, громче! — Да ты издеваешься надо мной… — Ммм, всё ещё не слышу, что ты там сказал? Занка отстраняется, чувствуя, как у него под кожей лопается пара сосудов. — Может, если бы ты свои чёртовы уши туда, куда ну- — он ввинчивает указательный палец в висок Джаббера, верхняя фаланга неловко сгибается, — куда им положено, вместо того чтобы болтать их для украшения, тогда бы это, может, дошло до твоей долбанной башки! — МОЖЕТ БЫТЬ, — радостно парирует Джаббер с наигранной обидой, зажимая палец между своими, и каждый слог цепляется за следующий, пока они срываются, — если бы ты не был так занят тем, что размазывал слюни по моей шее и говорил слова, а не мычал их, это звучало бы менее похоже на слюни в моих ушах! И как только ссора доходит до его сознания, Занка вскакивает быстрее кошки, увидевшей огурец. Далеко он не уходит: рука Джаббера взмывает к его затылку и останавливает замах. Браслеты звякают друг о друга и о его холодную кожу. Резкое движение с разной скоростью взбаламучивает его глазные яблоки и мозг. Имей он чуть меньше контроля над телом, он бы прямо с дивана кубарем скатился и расшиб лицо. Занка смотрит на Джаббера с выражением лица, которое лучше всего можно описать как «как у Энджина»: глаза на выкате, рот разинут, и нет ни звука. Джаббер смотрит в ответ, глаза на выкате, рот разинут, выдавая то, чего не смог Занка. Насмешливый рёв растянулся, казалось бы, на мили, прерываемый время от времени захлёбывающимся кашлем. У Занки не хватило терпения дождаться конца, его уши пылали ярко-красным жаром, как перец чили. — Т-ты, блять, уже закончил?! Прошло достаточно времени, прежде чем всё стихло от яростного ха-ха до тихих хихиканий. — Ууууу, чувак~ Ну ты даёшь, братан. Я же… я не говорил, что мне не нравится… уф… Продолжай пускать слюни сколько влезет, эта соска всёёёё твоя — мой большой малыш. Глаз Занки дёрнулся, его особенно задела приставка «маленький». — Хватит меня так называть. — Что? Малыш? Агу-агу! — Он истерически смеялся над собственным сюсюканьем. — Малышка закатила истерику? Оооу… Иди сюда! Занка блеял, когда Джаббер ущипнул его за обе щеки, растягивая и оттягивая кожу, как пластилин. — Прекрати… — Ощущение было невыносимым, каждое сжатие заставляло его ныть и напрягаться, вызывая желание сбежать. Джаббер продолжал сюсюкать и лепетать, пока это не выродилось в одни лишь хрипы и влажный хихикающий смех, из которого не удавалось выжать ни одного членораздельного звука. — ХВАТИТ! — Его голос прогремел, когда он схватил Джаббера за запястья и прижал их к подлокотнику над его головой, не понимая, откуда взялись эти неожиданные силы. Боевые искусства, — напомнил ему внутренний голос. Его требование не было выполнено полностью — Джаббер не спеша отхохотался, всё ещё отвратительно довольный собой. Стиснув зубы и угрожающе шипя, Занка буквально вдавливает их лбы друг в друга, и те звонят, как колокола, — он уверен, что это слышит только Джаббер, несмотря на отсутствие посторонних: — Продолжишь меня бесить, и кто-то из нас окажется в больнице, придурок. Джаббер прикусывает нижнюю губу, его широкая ухмылка не сходит с лица, и от этого Занке становится не по себе: — О, да? Думаешь, меня или тебя? И что ты там такое планируешь, чтобы нас туда отправить?! — Выбить из тебя всю дурь — вот что я сделаю, — начинает он, уже выполняет своё обещание, судя по тому, как за миг его хватка на запястьях Джаббера становится сокрушающей. И всего на миг восторг Джаббера угасает, мышцы сводит болезненной гримасой, а сквозь стиснутые зубы прорывается нечто среднее между смехом и стоном. Это волнует Занку куда больше, чем он ожидал, и, чёрт, он очень надеется, что позже это не превратится в снежный ком. — Я выбью тебе два передних зуба… — О да. — …и, может, отправлю вслед ещё парочку… — Продолжай в том же духе. — …в качестве налога, чтобы у тебя наконец-то появилось чего пожелать… — Ага, я уже близок. — …на Рожде… что? Чувак, фу, что? — Он едва уловил, что бормочет Джаббер, прежде чем это пролетело мимо, в основном из-за полного отсутствия энтузиазма в его голосе, контрастирующего с непристойными репликами. Все гневные тирады, которые он собрал, просто смыло, как плохо слепленный песчаный замок на пляже. Он снова там, где всегда; он смотрит на Джаббера, ошеломлённый. — Оу, почему ты остановился! — он хнычет. Даже находит в себе наглость вздохнуть, прежде чем подобострастно уставиться на Занку, и отвечает тем же монотонным тоном: — Ты меня так реально заводил. В состоянии, более подходящем для драки, он бы исполнил все свои желания; у Занки хватает самосознания, чтобы понимать, когда и где драка уместна, а когда невозможна. Насколько хватит сил, когда ты вялый и без тормозов, — лишь вопрос времени, когда ты превратишься в мешок для битья без конечностей. Особенно когда имеешь дело с гремучей смесью безрассудства и адреналинового наркомана. Понимая этот скрытый факт, скрытый Занка сдаётся с глубоким вздохом и отступает на прежнюю позицию, не забыв ворчать о своём недовольстве: — Заткнись уже, чувак… Джаббер приветствует его возвращение с распростёртыми объятиями, обнимает за плечи и хлопает по спине, всё ещё хихикая: — Не будь занудой, это же просто веселье! — Да, да, — бормочет он в его шею и наслаждается вибрацией от напева Джаббера. Ещё один глубокий вздох, на этот раз облегчения, вырывается из него, когда пальцы вбираются в его волосы и мнят череп, как тесто. Его хватка на талии Джаббера сжимается, и он утыкается носом в его челюсть. Лёгкий бриз овевает его, пока он тает в другом, волны эндорфинов заполняют каждую щель между ними. Если есть что-то, что нужно знать о Занке Ниджику, так это то, что, как бы комфортно ему ни было, ничто хорошее для него не длится долго. Потому что, конечно же, что-то — или кто-то — всегда должно прийти и всё испортить. Кровь приливает к его щекам. Потому что, конечно же, Джабберу нужно было опуститься чуть ниже и добавить чуть больше трения. Занке нужно было слишком расслабиться, лёжа на нём, а его тело должно было слишком уж жадно перевернуться при первом же намёке, первом же плёвом предложения. Всё пульсирует так, как он и не подозревал, и в тех местах, где не должно бы. Раньше он не обращал внимания, но теперь, заметив, он слышит это в ушах, словно комариный писк. Румянец, разливающийся по его лицу, становится лишь очевиднее, и единственная милость, которую он получает, — это отсутствие комментариев от Джаббера. Он более чем уверен, что Джаббер видит это, чувствует это; в конце концов, их штаны не оказывают им той же пощады. Все сирены воют, предупреждая о торнадо, и он снова взмывает вверх, чтобы рвануть в подвал, руки судорожно ищут опору на груди Джаббера. Нет ничего более срочного, чем сорваться с места и бежать от контакта, который передаёт жаркую влагу от Джаббера прямо ему в… ну, ты понял. Глаза Занки буквально готовы вылезти из орбит от того, как яростно он уставился на Джаббера, который в ответ смотрит на него с понимающим — слишком понимающим — видом, совершенно невозмутимый среди всего этого хаоса. Это бесит. К чёрту этого парня. Его мозг беспомощно подсказывает: двусмысленно. Отлично. Спасибо. — Нравится то, что видишь? — Он хихикает, тянется к левой серёжке  Занки, играя с ней и с мочкой уха, к которой та прикреплена. — За-заткнись, — Занка не может придумать достаточно убедительной лжи или достаточно остроумной колкости, чтобы поставить его на место, поэтому он слабо отмахивается кривой усмешкой вместо ответа. Не снимая хмурого выражения, которое, кажется, никогда и не покидало его лица, Занка изучает и запоминает лучшие черты лица Джаббера через расширенные зрачки и двоящееся зрение. Есть пара слов, которыми он мог бы его описать, но ни одно из тех, что достаточно ядовиты, сейчас ему недоступно. Стыд и страх оказываются начисто сметены, вышвырнуты из комнаты, и он выпаливает: «А ты красивый...» Выражение лица Джаббера остаётся ошеломлённым, он поджимает губы, а затем замирает, будто только сейчас уловил что-то на ветру. Прищуренные брови взлетают и застывают высоко на лбу, собирая морщины, а рот приоткрывается. Из всех возможных реакций Джаббера эту он не предвидел. Занка готов поклясться, что, если его глаза его не обманывают, щёки Джаббера меняют цвет. Такое же настойчивое раздражение всплывает на поверхность тревожно быстро перед складчатыми губами, которые магнитом притягивают его, несмотря на все попытки отвести взгляд. Оно требует, и гул уже не в силах удержать его в лени. Занка приподнимается выше, ближе, ему нужно стать ещё ближе. Обрушивая на того свой вес и, вероятно, сдавливая лёгкие Джаббера — судя по тому, как из того вырывается резкий вздох и дергается кадык. Чем ближе он к этим губам, тем отчаяннее, тем лучше. Любопытство, и он клянётся, что это только любопытство, царапает и задевает его. В какой-то момент он уже не уверен, что это всё ещё он сам закатывает эту истерику, потому что это так совершенно не в его характере. В чём он уверен, так это в том, что хочет узнать, досконально, каковы на вкус и ощупь тщательно обгрызенная нижняя губа Джаббера на фоне его собственной. Он нуждается в этом. А он редко когда чувствует, что ему нужно. Занка изо всех сил пытается имитировать завязку начинающегося романа, как он видел в фильмах, ощутимо неуклюжий даже в своих лучших проявлениях. Это медленно, не плавно, и дыхание Джаббера прерывается. Он абсолютно не может это пропустить. Хрупкая тьма обрушивается на его зрение, когда он движется вперёд, ведомый лишь порывом и смутным намёком, наклоняясь, жаждая. — Э-э-э! Рука внезапно прерывает его снисхождение, нелепо расплющивая его нос и губы. — Плохой мальчик... — Когда он открывает глаза, его встречает такая широкая и раздражающая ухмылка, но тон такой воздушный и недоверчивый, что по его коже бегут мурашки, — всего лишь первый раз, а ты уже пытаешься  меня обокрасть! Небесное благословение — этот кайф, что удерживает его на плаву, потому что если бы не он, Занка более чем уверен, что сделал бы всё возможное, чтобы свалиться насмерть с балкона этой квартиры на третьем этаже. Он остро осознаёт, что должен бы испытывать смущение, но этот круговорот мыслей держит его в приподнятом настроении, и он хихикает сквозь ладонь, всё ещё прижатую к его губам. Где-то рядом он слышит, как к нему присоединяется Джаббер. Подобно американским горкам, достигшим вершины рельсов, грудь Занки сотрясается вопреки здравому смыслу, и они вместе стремительно низвергаются в пучину истерического смеха. В этом нет ничего смешного. Две пары плеч трясутся. Два тела раскачиваются друг о друга. Их голоса сплетаются в приступах смеха, пока он уже почти не мог отличить, где его собственный, а где Джаббера. Занка не слишком уверен, кто, когда или почему, но вагонетка в конце концов замедляется достаточно, чтобы они могли сойти с аттракциона. Единственные звуки, разрывающие тишину, — это гудящий кондиционер, гудящий телевизор и гудящий звон в его ушах. Стало невыносимо тихо, все остальные чувства, что ему удалось сохранить, обострились, в то время как слух притупился. Теперь он замечает слишком много. Он замечает руку, вцепившуюся ему в спину. Он замечает,что не может оторвать глаз от Джаббера. Он замечает,что их дыхание синхронно, судя по тому, как дрожат губы Джаббера и поднимается его грудь. Он замечает,что Джаббер не может оторвать глаз от Занки. Джаббер снова смотрит на него так нежно, и у Занки сводит желудок. Стук в груди и шее начинает набирать обороты, и ладонь, удерживавшая его губы, отпускает их. Ладонь на губах сменяют пальцы на артериях. Губы Джаббера изгибаются, и, боже, это движение совершенно гипнотически. Они изгибаются вверх, растягиваются вширь, складываются в поистине порочную гримасу, что выходит далеко за пределы его щёк. Его глаза прищуриваются, чтобы вместить одновременно кошачью и завораживающую ухмылку. — Ты нервничаешь? Как бы Занка ни хотел ответить, может быть, выдохнуть извинение за свою дурацкую выходку, ком в горле блокирует его голосовые связки. Он медленно кивает, и стыд снова заползает в него. Джаббер напевает сквозь зубы, пальцы скользят вверх по его шее, чтобы зацепиться под подбородком, и без предупреждения приподнимается. Занка закрывает глаза, его губы дрожат в предвкушении. Вместо тепла на губах он ощущает его на переносице. Быстро и целомудренно Джаббер целует его и с тихим чмоком исчезает. Он наслаждается холодным, влажным, удивительно мягким и грубым прикосновением. Занка смотрит в темноту своих век, пока стыд потихоньку пробирается обратно в дверь и умоляет его не открывать глаза, чтобы не пришлось сталкиваться с последствиями. Как будто с глаз долой — из сердца вон могло бы сработать. Эта мольба не пересилила то, чего хотел Занка. Он приоткрывает веки и видит Джаббера, снова лежащего на подушке. Тот лениво улыбается, покачивая головой из стороны в сторону, будто ждал, когда Занка вернётся домой. — Разрешаю тебе это взять в долг, — Джаббер тыкает в ещё тёплое место на его носу. — Возвращайся, когда будет больше денег, окей? — Чего ты… ах… Прежде чем Занка успевает спросить, о чём, чёрт возьми, он говорит, Джаббер стаскивает его вниз, чтобы тот снова растянулся на нём. Он похлопывает его по спине и кстати зевает: — Мне нужно поспать, я сонный. Занка не мог разумно — потому что он вообще не способен мыслить разумно — обдумать альтернативы или причины, по которым засыпать на диване в объятиях Джаббера Вонгера — плохая идея. Его мозг лихорадочно попытался собрать панический довод, что-то насчёт того, что их в такой позе может застать Фу, и он мысленно похвалил его за попытку направить на верный путь. К сожалению, этого будет недостаточно. Все практические вопросы и опасения о том, сколько из этого запомнится, — это проблема, которую будет решать трезвый Занка. Серьёзно, напоминает он себе, пока сознание ускользает, убить себя никогда не поздно, если придётся.