Прорубим же окно!

1703 год был тяжелым, но полным решимости. Война со шведами отнимала все силы, но мысль о том, чтобы на века утвердить русское присутствие на Балтике, не давала Петру покоя. Он объездил десятки верст, осматривая захваченные у шведов земли - низины, леса, топкие берега Невы. Всё было не то. Всё не соответствовало тому величественному, строгому, европейскому образу, что стоял у него перед глазами. Он мечтал не о крепости, а о окне, распахнутом в светлый мир, и через это окно не должно было пахнуть сыростью и болотной тиной. Уставший, в пропыленном мундире, он стоял на берегу, глядя на мутные воды. Мысли путались: верфи, корабли, каналы, широкие проспекты… и вездесущее, противное болото, которое, казалось, жадно засасывало в себя все его мечты. В этот момент и раздался тревожный, но знакомый голос. – Пётр Алексеевич! - окликнул императора Александр Меншиков, подходя к нему по шаткому настилу из бревен. Его сапоги с грязным чавканьем отлипали от земли. - Мы нашли не застроенный участок, на нашей родине матушке, только вот… – Только вот что? - не поворачиваясь, спросил Пётр. Его уже изрядно утомил этот бесконечный поиск нужного места, для постройки нового, европейского города. Сердце подсказывало, что оно здесь, а глаза видели лишь топи да чахлые сосны. – Там болото… - сокрушенно выдохнул Меншиков, разводя руками. - Трясина, государь. Местные говорят, медведи и те обходят стороной. Строить здесь - деньги на ветер. В прямом смысле, утонут в грязи. Пётр резко развернулся к нему на каблуках и увидел, что тот стоит предательски близко. Так близко, что мог разглядеть обеспокоенные морщинки у глаз своего фаворита и капли пота на его лбу. – Ну и пусть. - отрезал Пётр, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, перед которым пасовали генералы и бояре. – Но… но…. Пётр Алексеевич… - покраснел Александр, пытаясь отступить на шаг, но его каблук увяз в мягкой земле. Император, не говоря ни слова, ласково положил руку на щёку Меншикова. Кожа под его натруженными пальцами была горячей. – Саш, - почти прошептал Пётр, наклоняясь к его уху так, что его губы едва не касались мочки. Его голос стал тихим и вкрадчивым, каким он бывал лишь в редкие, украденные у государства мгновения. - Мы же договаривались, что когда мы одни, ты называешь меня просто Петя… Меншиков судорожно вздохнул, чувствуя, как учащенно забилось его сердце. Стыд и восторг смешались в нем в один клубок. – Но… но, Пётр Алек… Петя, так же нельзя… - он попытался вырваться, но его воля была парализована. - Это не правильно… Нас кто-нибудь увидит… Поймет неправильно… Уголки губ Петра дрогнули, и на его лице расплылась ехидная, победоносная ухмылка. – В Европе всё можно. - произнес он, и в этих словах был весь он, царь-реформатор, бросающий вызов тысячелетним устоям. - А мы с тобой, Александр, европеизируем Россию. Начнем с болота. А там, глядишь, и до остального доберемся. Он отпустил его, и его взгляд снова стал жестким и повелительным. – Завтра же начнем разметку улиц. Прямых, как стрела. Каналы рыть. Дворцы - из камня. Чтобы никакого дерева! Чтобы тут все, как в Амстердаме. Понял? – Понял… - кивнул Меншиков, всё еще не в силах прийти в себя, чувствуя жгучее прикосновение на своей щеке. Прошли месяцы. Место, где когда-то шумели лишь ветер да комары, теперь оглашалось стуком топоров, скрипом лебедок и грубой бранью тысяч работных людей, согнанных со всех уголков империи. «Здесь будет город заложен назло надменному соседу» - эти слова Петр произносил с упрямым торжеством, глядя, как в невыносимых условиях, гибнущие от малярии и непосильного труда мужики вбивают сваи в топкую почву. Однажды вечером Пётр и Александр обходили стройплощадку будущего Летнего сада. Воздух был густым и влажным, пахло смолой и сырой землей. – Говорят, еще два десятка человек сегодня свалились с лихорадкой. - тихо, чтобы не слышали инженеры-иностранцы, сказал Меншиков. - Бояре в ужасе шепчутся, что ты строить город на костях изволишь. Что место это проклятое. Пётр остановился и посмотрел на темнеющую гладь будущего канала. – А ты что думаешь, Саш? Тоже веришь, что это безумие? – Я верю тебе, Петя. - ответил Александр без колебаний. - Ты всегда знаешь, куда вести. Даже через болото. Пётр обернулся к нему. В его глазах, обычно грозных и неутомимых, стояла непривычная усталость. – Они не понимают. Чтобы родиться заново, нужно пройти через грязь и боль. Новая Россия не вырастет сама по себе на радость боярам. Её нужно вырвать у старого уклада, построить с нуля. На костях, если придется. - Он шагнул ближе, и его плечо коснулось плеча Меншикова. - Ты единственный, кто всегда со мной. И в играх потешных, и под Азовом, и вот здесь, в этой грязи. Ты мой камень. Мой первый и самый надежный камень в основании этого города. Он не стал ничего больше говорить. Не нужно было. Они стояли плечом к плечу в сумерках, на краю создаваемого ими мира, глядя на то, как из тьмы и топи медленно, ценой невероятных усилий, поднимаются первые контуры Северной Пальмиры. И в этом молчании было куда больше признаний и обещаний, чем можно было выразить словами.