И я поджигаю нашу съёмную квартиру

      Квартира была скромной, холодной, не иначе чем склеп для ожившего трупа. Скажи любому другому, что раньше тут кипела размеренная, тихая, тёплая жизнь — вряд ли кто поверил бы.             На небольшом стеклянном столике — слишком много кружек и так не дочитанные журналы, со вчерашней газетой. На полках стояли книги, которые Бруно любил трогать, оставляя закладки, когда говорил о своих странных правилах аккуратности, которых Кьяра, связанная своей работой, не понимала и порой бросала совсем не обидные насмешки. В углу на стуле лежал его мягкий пиджак, который она иногда накидывала на себя по ночам, даже когда его уже не было рядом.             В шкафу в их комнате — так и нетронутая одежда рядом с её. Всё также выглаженные с иголочкой, хранящие запах так и не состоявшего жениха.             Аромат Бруно был странным — как чистая рубашка после дождя и кожа, согретая солнцем.             Память жадно цеплялась за этот якорь: немного лаванды, немного металла, немного того, чего уже не существует, затерявшись в море вязкой Бездны, имя которой Смерть.             Иногда, засыпая, девушка ловила его среди дыма сигарет — и сердце на секунду верило, что он просто лежит за спиной, привычно уместив тяжёлую, но и одновременно с этим мягкую ладонь, притягивая её ближе.             Но стоило открыть глаза в поисках, внимание рассеивалось, подобно хрупкой башне, которую снесёт любое стихийное бедствие.             Несчастная сидела на полу, опершись спиной о диван, будто устала даже от попытки держать осанку. На коленях покачивалась бутылка красного вина, дёшево блестящая в тусклом свете лампы.             Кьяра не пила много — просто делала редкие глотки, не ради вкуса, а чтобы хоть что-то напомнило тепло, чувствуя почти несущественно, как красная жидкость бежит по организму.             В пальцах девушка крутила небольшую зажигалку, металлическую, с тиснённым узором лозы роз — его подарок, из тех, что он вручал с лёгким укоризной:             «– Опять, куришь Дельфино?».             Тогда она смеялась, обещая бросить, конечно не искренне. Обязательно с этим закрепляя на его губах невинный поцелуй, что сладко обманывал его надежды на здоровый образ жизни своей пассии.             Этого было достаточно, но она понимала, что в лёгкой работе врача экстренной помощи без маленькой зависимости не обойтись, чтобы оставаться на плаву спокойствия.             Пламя вспыхивало коротко, звонко, выхватывая из темноты обрывки: бутылку, тонкие пальцы, отражение в стекле — глаза цвета выцветшего янтаря, усталые, но внимательные, как будто она всматривается не в огонь, а в чьё-то лицо. И среди небольшого пламени и вправду всплывали непослушным хаосом так полюбившиеся черты.             Всё говорило о присутствии человека, которого больше нет, но который оставил свою тень в каждом предмете, делая всё невыносимо тягостным для Дельфины.             Пепельно-синие волосы спадали на плечи, местами подсвеченные игривым рыжеватым бликом от огня — они делали её моложе и одновременно старше. На фоне старого дивана и серых стен оставленная невеста казалась почти фантомно жуткой, как тень от кого-то, кто всё ещё здесь.             Огонь погас — и Кьяра, не моргнув, вновь щёлкнула зажигалкой, чувствуя, как холодную кожу обдает жар, будто проверяя, всё ли ещё можно зажечь, или теперь это пустая трата времени и бутана.             Девушка старалась не винить его в собственном проступке, гадком не только по отношению к ней, но и к самому себе. Правда, старалась, но тогда в такие моменты горлу подступал спазм жгучей детской обиды с вопросом:             Как ты мог нас оставить?             А после она и злилась на эту обиду. Не имела права чувствовать злость на покойного, пообещала не злиться во время похорон, где хранили лишь пустоту, ведь даже тела мёртвого не осталось.             Кьяра знала, кем он был. Не сразу, конечно — сперва догадывалась по взгляду, по внезапным исчезновениям, по тому, как он замолкал, если по телевизору говорили о мафии. Потом — уже понимала, но не спрашивала.             Она принимала это молчание, как принимают чужой шрам: трогаешь пальцами — не для того, чтобы понять, а чтобы запомнить.             Он говорил, что защищает тех, кого никто не защитит. Она — тех, кого уже не успели.             Наверное, в этом они и сошлись.             Иногда ей казалось, что они оба слишком упрямо цеплялись за принципы, будто в них можно было спрятаться от жизни. Он — за справедливость, она — за спасение жизней.             И именно это, то самое, что любила в нём, в конце концов, и убило их.             Кьяра провела большим пальцем по металлическому корпусу зажигалки. Металл чуть нагрелся, и на секунду ей показалось, будто чувствует его тепло — не мёртвое, не воспоминание, а настоящее, живое.             Она тихо усмехнулась — натужно, слишком некрасиво и устало.             – Ты ведь знал, что так будет, да? — сказала Кьяра в пустоту, даже не надеясь на ответ. — Знал. И всё равно пошёл. – ладонь сильнее стиснул предмет. – Ненавижу. Да чтоб тебя на том свете черти мучили, Буччелати.             Пламя дрогнуло, будто кто-то рядом вздохнул.             – Ты имеешь право злиться на меня, – почти как ветер, огонёк погас, пока девушка замерла.      

« Милый, ты что-то необыкновенно молчаливый — то бледный, хотя всё ещё красивый.

Холодный, очень сильно пахнешь керосином».

      После резко повернула голову, что даже волосы ударили по щекам, залазия в очи заставляя их смахнуть.             Досадливо поджимает губа, снова ведётся на эти игры разума, снова Бруно сидит рядом, слишком живой, почти реальный, таким, каким Кьяра его до последнего помнила. Высокий и стройный, с правильной осанкой, которая казалась естественной даже в галлюцинации. Тёмные волосы, почти чёрные, но с лёгким бронзовым оттенком на солнце, мягко спадали на лоб, иногда закрывая его васильковые глаза, в которых порой она тонула, в которых отражался весь его привычный спокойный, но проницательный взгляд.             Лицо было острое, с мягкой линией челюсти, которая делала его одновременно строгим и уязвимым. Губы — тонкие, почти всегда с лёгкой тенью улыбки, которая могла и раздражать, и умилять одновременно. Кожа слегка загорелая, тёплая, с лёгким блеском после дежурства, и запах — смешение чистой рубашки, лёгкой лаванды и чего-то металлического, что Кьяра всегда ощущала как его «подпись».             Он был в привычном мягком пиджаке, том самом, что она иногда надевала по ночам, и вечно аккуратно заправленной рубашке, которую так любила трогать его руки. Каждое движение — будь то лёгкий вздох, наклон головы или тихий взгляд — казалось одновременно знакомым и невозможным, напоминая Кьяре того, чего у неё отняли.             – Снова ты, – сухо, никакой радости в баритоне. И женщина тянется к бутылке, крышка поддаётся легко, и она, морщась, делает глоток. – Не надоело вот так приходить, каждый раз? Надоело видеть твою тупую рожу… даже если это всего лишь память, даже если ты уже не здесь.             Слишком много грязи, броня, которую бы женщина выстраивала ради собственного благополучия, знала прекрасно, что врёт. Что будь перед ней не злосчастная галлюцинация, созданная её мозгом, не сказала бы такое. Вцепилась, сжимая со всей силы в объятиях, прислушиваясь к сердцебиению и дыханию, и обязательно бы расплакалась.             Даже не отчитывая, главное что рядом, главное что живой и дышит.             Интересно, будь она там, смогла бы вернуть его к жизни? Как при первой встрече в отделении, где парнишка ещё не имел для неё особого значения и был безымянен. Всего-то очередной пациент в критической ситуации между жизнью и смерти.             – Я прихожу только когда ты этого требуешь, – не оправдывается, констатирует напрямую, оттого ещё противнее, и диван скрипит от того, как он откинулся. Невыносимо правдиво.                   – Я тебя освобождаю, исчезай.             – Не могу.      

« Позже я уйду, исчезну навсегда,

И больше не вернусь, хотя ты не слышишь.

Впрочем, как всегда,

Я напишу пару строчек для тебя ».

      Кьяра не задаёт вопросов дальше, лишь встаёт и берёт со стола прихваченную газету.             По залу разносится хруст, отзывчиво под пальцами, что дрожат от первых выбросов адреналина, бумага почти не смятая выскальзывает из пальцев, кружа в воздухе, прежде чем распластаться на полу.             Одна. Вторая. Третья.       Страх лишь колет легко, как при уколе в палец для общего анализа крови и Кьяра для полного его убийства делает ещё пару глотков красного.             Алкоголь в бутылке остаётся наполовину — ровно столько, чтобы хватило.             – Джорно говорил, чтобы я не делала глупостей, – тихо произносит она, почти устало, словно цитирует кого-то из новостей. – Говорил, что ты бы не хотел.                   – Он прав, – отвечает Бруно. Голос — мягкий, почти человеческий.             – А ты — мёртв, – отрезает Кьяра, и в этом нет злости. Только небольшая обида.                   Девушка садится на корточки, голова слегка кружится, и почему-то пробирает на смех, скрипучий, неприятный даже для неё самой, и всё же до боли довольный.             – Неужели всё так и закончится? – вопрошает сама себе, пальцы скользят по бумаге, пропитавшейся алкоголем.             – Кьяра, послушай, – лже-Бруно появляется сзади, аккуратно ложит ей руку на плечо, заставляя обратить на себя внимание. – Остановись. Пока не поздно.             – Слишком поздно спохватился, – зажигалка щёлкает, она позволяет обжечь свои пальцы, боль приятно обдаёт всё мёртвое и уже сгнившее нутро когда-то нежной души, игнорируя полностью отговорки собственного плода воображения. – Интересно… это ты меня отговариваешь? Или мой страх за собственную жизнь наконец вспомнил, что я ещё дышу?      

« Позже я уйду, исчезну,

И больше не вернусь, хотя ты не слышишь.

Впрочем, как всегда,

Я напишу пару строчек для тебя ».

      И всё же она позволяет напоследок взглянуть на собственную галлюцинацию, нежно, почти соучуствием улыбаясь, и шепчет одними губами перед тем, как выпустить из рук зажигалку. На глазах слёзы облегчения и печали:             – Arrivederci, amore mio.             Пламя вспыхивает, сначала робко, потом сильнее, отражаясь в васильковых глазах призрака, который наконец-то кажется растаявшим.      

« Я помню всё, что было странно,

Какой же ты мудила, ты.

Меня это разбило, слёзы я вытру.

Я тебя не любила.

Чувства для слабых, любовь для быдла.

Я помню всё, что было, это странно и обидно же.

Какой ты мудила, я надеюсь, тебе стыдно.

Меня это разбило, залижу раны, слёзы я вытру.

Я тебя не любила.

Чувства для слабых, любовь для быдла ».