Первая встреча

- Очень мило устроились, Сергей Григорьевич, очень мило, - Александр явно старался, улыбался, проходя в скромную гостиную иркутского домика Волконских. Нравилось ли ему? Он проехал целую страну, проверил на своей спине все прелести российских дорог, потратил уйму денег и нервов. И для чего? Для Волконского? Для грязного, вонючего Волконского, в котором уже нельзя разглядеть князя, потомка Рюриковичей. Ничего в нем не осталось дворянского, ничего, кроме осанки, да и та чудом сохранилась. Сколько раз ему приходилось сгибаться под ударами судьбы за последние двадцать лет? От Сержа не ускользнуло плохое настроение Александра. Ему, похоже, не нравилось. Да, Саша рождён для другого. В этой глуши, в этом краю холода, отчаяния и тоски ему делать нечего. — А где Мария Николаевна? - Бенкендорф изобразил удивление, разворачиваясь к Волконскому. Модник был одет скромно, даже очень: сапоги его не блестели, шуба, большая и тёплая, в некоторых местах протёрлась, однако же когда жандарм снял верхнюю одежду, то под ней оказался синий , выглаженный , чистенький мундир. Это несколько удивило Сергея, но с другой стороны, разве не положено правой руке императора одеваться с иголочки? — Её сейчас нет, она у Муравьевых, - коротко пояснил хозяин, проходя в гостиную следом за Бенкендорфом. — Видимо, мне следует предупреждать о своём визите за полгода? - улыбнулся Саша тонкими губами, по-своему, красиво и ласково,обнажая ряд белоснежных зубов, - Ты очаровательно устроился. В сущности, много ли надо человеку? Любимую, клочок земли да веру, - вздохнул гость, постукивая каблуком сапога в такт словам. - Александр,ты не видел дома, - Волконский захотел было переубедить Бенкендорфа и доказать ему, что Сибирь не хуже Петербурга, но быстро понял,что не сможет этого сделать. Сейчас ему меньше всего хотелось спорить, особенно с таким упёртым человеком, как Саша. - Ладно, давай лучше о хорошем, - Бенкендорф, стуча каблуками, прошёл к окну и устроился на маленьком, чёрном, потёртом диване. Он оглянулся на Сержа, приглашая его присесть рядом. - Сейчас похлопочу о чае! - спохватился Волконский, хлопнув себя по бедру и мигом проскользнув в коридор. Там он наткнулся на удивлённого слугу Тишку, быстро подхватил его под руцу, шепнул, - прикажи подать чай да горячего чего-нибудь. - Есть только щи! -Давай щи, - кивнул каторжник, взглянув в глаза слуги, который больше походил на вставшую посреди дороги запряжённую лошадь. Серж слегка развернул его к кухне, и Тишка, вздрогнув и как будто очнувшись, зашагал прочь. Волконский же ринулся на улицу, загреб рукой снега и умылся им, мокрыми руками уложил косматые пряди. Затем прилизал снегом бороду. Ему было стыдно за себя , особенно перед столичным, живым, выглаженым, пахнущем свежестью Бенкендорфом. Он боялся даже шевельнуться при графе, ведь думал, что в его движениях много неправильно, неверно, а оттого походил на человека, которому палку в спину вставили, так неестественно он двигался. Серж огрубел в Сибири, совершенно огрубел, растерял всё дворянское фанфаронство и себялюбие. Совершенно разучился причёсываться и спать на чистом. Стал похож на дворовую собаку. Это не беспокоило каторжника до того момента, пока в его скромную обитель не явился Саша. Или лучше теперь называть его Александром Христофоровичем, прилепляя к этим словам соответствующие обращение? Должно быть, да. И пока Волконский изо всех сил старался придать себе приличный вид, Бенкендорф заскучал. Он скрестив ноги, откинулся назад и стал настукивать каблуком ритм модного вальса. Он думал о том, что сделал. Стоило ли ехать? И к кому, к нему, у Волконскому? Впрочем, Александр Христофорович был не из тех, кто когда-либо сожалел о содеянном. Устав ждать, он неспешно поднялся, еще раз огляделся. "Неужели Сергей решился променять весь мир эту могилу? Он говорит, что доволен и счастлив, что вот оно- русское счастье:жена, дети да старая печка; но Серж лжет, основательно лжёт. Неужели он готов променять весь мир на это? Мария Николаевна командует им, слово собачонкой, богатое имущество его уже давно разгрызли между собой родственники. И это счастье? Несколько квадратных метров и соседи, про личную жизнь которых осведомлён лучше, чем про свою?" Александр выдохнул и принялся искать старого приятеля. Обойдя маленький домик, представляющий из себя все романтические представления о тихом счастье с плачущими половицами, старым нетрезвым слугой и отвратительным пейзажем. Хороши здесь только реки. В коридоре Бенкендорф и столкнулся с вернувшимся Волконским. Взвинченный, с мокрой бородой и волосами, косматыми бровями — бывший князь являл собою жалкое зрелище. Признаться, жандарм слегка удивился виду товарища. Он привык видеть его другим: молодым , с пшеничными кудрями и ласковыми голубыми глазами; поэтому мужчина ощущал странный диссонанс. Несовпадение ожидания и реальности. Но Саша прощал ему всё это. Саша всегда ему прощал. —Пойдёт, должны подать обед, - Серж быстро подхватил друга под руку, спешно повёл обратно. Вернувшись, Серж пододвинул стол к кожаному диванчику , Бенкендорф помог ему. И вот они сидели друг напротив друга, пугливо смотря один на другого. По крайней мере, Сергею казалось, что Саша смотрел пугливо. Молчали. Наконец подали блюда. Щи, картошку с курицей, спустя некоторое время принесли самовар. Волконский исподлобья поглядывал на Сашу, заглядывался. Не было ни великой трагедии, ни великого горя, а только стыд и слёзы, что наворачивались на глаза. Всё в Саше было родным, нежным, привлекательным и вызывающим стыд за одно своё существование. Он был лучше его: сильнее, умнее, ловчее. Но Серж не ощущал зависти, лишь одно болезненное чувство привязанности. Хотелось рассказать Саше всё, что тревожило, но слова не шли на язык. Хотелось молчать, хотелось спать. Зачем он вообще появился? Зачем потревожил? Хотелось броситься, пасть на колени и расплакаться. Однако же, приличия не позволяли. Всё внутри переворачивалось, щекотало. Всё дрожало и плакало. Один вид графа, одно его прикосновение вызывало торжественную тревогу, прелюдию к истерике. Серж не привык к привязанностям, не любил их, не любил давать приручить себя, да никто и не старался. И Сержу не хотелось ни дружбы, ни любви, хотелось покоя, спокойного сердца и головы. Хотелось расстраиваться и плакать. Однако же, время поджимало. И вскоре Бенкендорфу нужно было ехать в Петербург. Как оказалось, кучер напился , ведь Серж , в честь такого события , дал ему на водку, поэтому Саше пришлось побегать, чтобы наконец покинуть промозглую, безжизненную Сибирь.