Злость

      Я никогда не боялся кладбищ — ни раньше, ни сейчас. Кто бы, что бы не рассказывал про оживших мертвецов или другие ужасы, связанные с местами упокоения, это все равно не вызывало у меня по отношению к кладбищам даже малейшего чувства дискомфорта. Чувства печали, уныния или даже скорби по ушедшим из жизни тоже не были моими частыми спутниками. В конце конце, все мы смертны, и наши тела рано или поздно будут преданы земле, а, возможно, и огню или другим видам захоронения. Но если кто-то спросил бы меня, “кого вы больше боитесь: мертвых или живых”, я без колебания ответил бы, что живых.        Мертвецы страшны лишь в сказках и фильмах ужасов, в реальности единственное, чем они пугали — самим фактом, насколько люди хрупкие создания, да процессом разложения, если кто-то бы рискнул наблюдать это лично, не позволяя себе даже отвести взгляд от того, как тело человека медленно распадается на части, оставляя после себя ужасные запахи гниения и процесса жизнедеятельности микроорганизмов и насекомых, успевших добраться до свежего трупа, чтобы оставить в нем свое потомство. Мерзко, страшно, но естественно, как и многие вещи в нашем мире. Если же отбросить все выше сказанное, то по сути это просто безжизненное тело, которое мало, чем могло навредить живому человеку, если не учитывать некоторые исключения в лице болезней к примеру.       А вот живые — живые люди всегда являются источниками разных происшествий, проблем и беспорядков. Ведь только живые люди будут спорить, затевать конфликты, портить жизнь друг другу, идя на самые мерзкие и подлые поступки, иногда даже не имея серьезной причины на это, если причина вообще имела место быть. И даже если вам кто-то улыбался в лицо, говоря самые душевные и ласковые слова, не стоило наивно полагать, что в голове у человека все также прекрасно. Но куда страшнее, когда человек выглядит спокойным и будто даже не стремящимся поделиться с окружающими своими мыслями — здесь стоило ожидать чего угодно, вплоть до ужасных последствий.       Возможно, кто-то посчитал сейчас, что я лишь напрасно нагоняю жути, однако  есть в моей жизни случай, который лишний раз подтверждает вышесказанное.  И после него каждый раз, как я задумываюсь о том, что мне надо бы прийти на могилы к ушедшим друзьям или родственникам, чтобы привести их в порядок, я невольно вздрагиваю, испытывая неприятный легкий холодок, пробегающий по спине. Случилось все это поздней осенью, примерно в конце октября, когда тепла от природы уже почти не было, как и солнца, и большую часть времени на улице было в лучшем случае пасмурно, хотя куда чаще шел мелкий дождь, сопровождавший любого прохожего холодным легким ветром и грязью под ногами. И все же в тот день, на удивление, светило яркое солнце, а земля была почти сухой, лишь опавшие листья деревьев носили на себе следы недавних дождей, да изредка можно было заметить спрятавшиеся в темных местах неглубокие и неширокие лужи. Я отправился на старое кладбище, чтобы привести в порядок могилу моих дальних родственников — они были похоронены на земле, где уже не первое поколение моей семьи лежало в могиле, напоминая о себе различными надгробиями, чаще всего представленными в виде обыкновенных серых плит. Обычно я оказываюсь один в такие моменты, полностью уходя в работу с головой, так как и дел хватает, и меня никто не беспокоит. Но в этот раз все вышло по-иному: едва я только пришел к могилам, как услышал страшный шум, наполненный звоном бутылок, громкими песнями, больше походившими на вопли без ритма и чувства музыкального слуха, и множеством ругани без всякого повода. Вдалеке на небольшом склоне расположилась компания не молодых, но и недостаточно старых мужчин, одетых не по погоде в легкие куртки и как на подбор одинаковые серые штаны. Кто-то из них держал лопату, кто-то стакан с янтарно-темной жидкостью — по-видимому, причина столь распущенного поведения, — и все они, будучи навеселе, активно подпевали друг другу. Будь мертвые взаправду способны восставать из своих могил, мне кажется, что они не оценили бы подобное выступление и быстро разъяснили, для чего кладбища существовали на самом деле. Но мертвым все равно, только немногие живые, включая меня, одарили компанию пьянствующих лиц неодобрительным взглядами. Тем не менее, никто не спешил подходить и делать замечания или хотя бы окликнуть шумную компанию, что все сильнее развязывало последним руки и языки.        Но вдруг что-то изменилось: в одного из стоящих с лопатой и громче всех горланивших что-то нечленораздельное, прилетел небольшой серый предмет, возможно камень, точно не скажу. Хотя удар пришелся по спине, даже этого хватило, чтобы мужчина упал на землю, растеряв и свой инструмент, и уже почти поданный к нему стакан с новой порцией алкоголя. Наступила напряженная тишина, которая продлилась недолго и была нарушена гневным криком откуда-то справа на склоне:       — Тунеядцы! Достали горланить тут свои песни! Здесь люди приходят почтить память усопших, а вы концерт тут устроили! — сделав паузу, неизвестный бросил еще один серый предмет в сторону пьяниц, больше для виду, чем для серьезной угрозы. — А ну убирайтесь отсюда! И отраву свою забирайте!       Посмотрев в сторону источника возмущения и угроз, я увидел пожилого мужчину, возможно, за шестьдесят или чуть больше. Он был одет в простой серый плащ, полностью скрывающий тело, а на голове виднелась старая шапка, когда-то имевшая темно-красный цвет, а ныне выцветшая и напоминавшая теперь больше бурый — будто старое дерево или свернувшаяся кровь. Пожилой мужчина продолжал что-то кричать, пьяницы кричали в ответ, собираясь отстаивать свое право продолжать нарушать тишину и порядок, напряжение нарастало. Вот уже кто-то из толпы последних вышел впереди остальных, подробно описывая, куда бы следовало старику пойти с его требованиями и что с ним станет, если он не пойдет в указанном направлении, кто-то рвался с лопатой наперевес, готовый использовать ее как оружие, кто-то удерживал рьяных товарищей от необдуманной попытки агрессии и насилия. Казалось, что еще чуть-чуть и на кладбище стало бы больше покойников, но без могилы и даже небольшой ямы, чтобы по-человечески убрать тела. И вдруг случилось то, чего нельзя было и представить в самом худшем из вариантов развития событий.        Один из рвавшихся в бой все же выбрался из не шибко крепкой хватки друзей и побежал в сторону старика. То ли выпил он не достаточно, чтобы потерять координацию движений, то ли наоборот алкоголь и агрессивное поведение дали сил бежать уверенно и прямо к цели. С искаженным от злости лицом он занес лопату высоко над головой, чтобы ударить старика и был почти близок к этому. Но тут, когда между ними осталось приблизительно пара метров, старик выхватил что-то из кармана плаща, поднял это в руке, прицелился и…       Бах!       Громкий выстрел прозвучал оглушительным эхом по округе, заставив свидетелей произошедшего, включая и меня, вжаться в землю. Это был выстрел. Он выстрелил — он выстрелил в одного из пьяниц и возможно даже убил! Пришедшее так скоро осознание случившегося поразило меня сильнее, чем я мог бы сейчас представить. Я смутно помню, как пытался рассмотреть, что происходило на склоне, но не видел ничего, кроме припавших к земле недавних пьяниц, бросивших свои инструменты и теперь старающихся слиться с землей и листвой, да с чем угодно, лишь бы самим не попасть под пули. Тем временем сам стрелявший оставался на месте, но спустя минуту двинулся в сторону подстреленного им мужчины. Тот лежал лицом в землю и даже не шевелился. Спокойно и как-то без особого волнения, старик подошел к телу, держа его под прицелом своего оружия ( кажется, это был небольшой пистолет), пару раз пнул само тело, а когда реакции не последовало, просто взял и перевернул его также ударом ноги. Возможно, мне показалось, но тогда я не видел, чтобы он испытывал страх, шок или хоть какое-то чувство, говорившее о его потрясении случившемся. Его, казалось, даже наоборот, расстроило что-то. И тут я случайно увидел глаза этого старика: такие темные, глубокие, как дно уходящей далеко вниз ямы или …или свежевырытой могилы. И на дне этих глаз я видел неприкрытые чувства ненависти, злобы и презрения, как будто он смотрел не на убитого им пьяницу, а на все человечество разом, припоминая каждому его грехи и пороки.        — Старик! — стрелявший  обернулся на одного из лежавших на земле. — Послушай, мы поняли, что были не правы. Давай мирно разойдемся, не нужно к мертвым подселять новых соседей. Мы на тебя зла не держим, если что!        — Вы не держите зла? — повторил старик. — А с какой стати вы вообще бы имели право его на меня держать?!       Быстрым шагом он подошел к толпе лежавших, схватил того, с кем разговаривал недавно, и приставил к его лицу пистолет.       — Вы — позор и причина того, почему я ненавижу всех пьяниц этого мира! — громко произнес он. — Хоть один, но найдется такой, что будет пить, как черт, отравляя свой организм и душу, но хуже всего — он будет травить жизнь другим! Мужчины, которые избивают своих жен и детей, женщины, которые ради лишней бутылки вынесут последнее из дома и будут пускать на порог всякую шваль, молодые юноши и девушки, катящиеся на самое дно своей жизни, даже еще не познав ее целиком! Они все оказываются во власти этого яда и несут его дальше, потому что не хотят в одиночестве погибать, им надо больше унести с собой! Знаешь, сколько я потерял своих близких из-за алкоголя? Ты знаешь, сколько сгубило моих друзей и близких эта дрянь?! Ни одна война бы не забрала столько, ни одно бедствие!       Чем больше старик говорил, тем сильнее дрожали его руки, тем неуверенной была его хватка на оружии, из-за чего казалось, что в любой момент он его или выронил бы или совершил случайный выстрел.        — А сколько людей погибло, потому что кто-то предпочел ответственности халатное отношение и желание выпить еще стакана, бутылки?! Я ненавижу этот алкоголь! Я проклинаю все, что с ним связано, я…       Старик внезапно умолк, только его рот открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на сушу в страшную жару. Взятый в заложники мужчина резко выбрался из не крепкой хватки, но дальше что-либо делать не решился — пистолет все еще был направлен в его сторону, дрожа и дергаясь в руках его хозяина. Но хватка ослабла, оружие упало на землю, а сам старик, держась за сердце свободной рукой слег следом. И вновь я успел заметить его глаза. Ни страха, ни раскаяния, ничего не было из этого в тот момент — только чистая злоба, смотрящая на мир темными бездонными глазами. Злоба человека, которому не посчастливилось увидеть самому, как алкоголь губительно сказывался на всех, кто был ему дорог, оставив в одиночестве и печали, напоминая обо всем этом через пьянства других.        С того дня, я помню, что мне в голову даже не приходило выпить чего-нибудь крепче чая или хорошего кофе. С того дня, я не только испытываю чувство жути, как заходит мысль сходить и навестить могилы родственников или друзей, но и и настороженно отношусь к пожилым людям или тем, кто особенно сильно любит выпить алкоголь. Я боюсь живых, так как никогда не знаешь, что человек несет в себе по жизни и как он ее закончит.