Relieve fatigue

Заднее сиденье лимузина было их единственным убежищем после оглушительного грома стадиона. Тишина внутри давила на уши, ещё звонкие от криков фанатов. Воздух был густым, пропитанным запахом пота, грима и сценического дыма — и двумя абсолютно доминирующими ароматами: дикой, озоновой грозы от Хёнджина и сладкого, до головокружения, перегретого миндаля от Феликса. Феликс прислонился головой к прохладному стеклу, его тело было одним сплошным ноющим мускулом. Каждая жила горела, каждый нерв был оголён. Адреналин всё ещё пульсировал в крови, не находя выхода, создавая под кожей зудящее, невыносимое напряжение. Хёнджин сидел напротив, раскинув свои длинные ноги. Его взгляд, тяжёлый и тёмный, скользил по Феликсу, по его запрокинутой шее, по влажным прядкам волос на лбу, по расстёгнутому воротнику майки, открывающему ключицы. — Умираешь? — голос Хёнджина был низким и хриплым, без намёка на шутку. В нём слышалось то же напряжение, та же готовность взорваться. — Почти, — выдохнул Феликс, не открывая глаз. — Но не совсем. Всё ещё слишком… громко внутри. Он почувствовал, как сиденье под ним прогнулось. Хёнджин пересел рядом, так близко, что их бёдра соприкоснулись. Жар от его тела был почти осязаемым, как излучение от раскалённого металла. — Нужно сбросить напряжение, — прошептал Хёнджин так, чтобы слышал только он, его губы в сантиметре от уха Феликса. Его пальцы, сильные и уверенные, легли на оголённое колено Феликса, и тот непроизвольно вздрогнул. — Иначе в отеле не уснёшь. Будешь ворочаться. Феликс наконец открыл глаза и встретился с его взглядом. В нём не было вопроса. Было только согласие, жгучее и нетерпеливое, смешанное с тенью стыда, который лишь подстёгивал. Они делали это уже сто раз — этот ритуал после шоу, способ превратить энергию толпы в нечто интимное, грубое и необходимое. — Водитель... — слабо попытался протестовать Феликс, хотя его тело уже выгибалось навстречу прикосновению, предательски выдавая желание. — Стекла тонированные, — Хёнджин уже наклонялся к нему, его губы нашли его шею, чуть ниже линии челюсти, оставляя влажный, горячий след. Зубы слегка задели кожу, обещая больше. — И он уже знает, чтобы не оборачиваться. Движения Хёнджина были стремительными и точными, как отлаженный механизм. Он ловко расстегнул его сценические брюки, и его ладонь вжалась в упругую плоть бедра. Феликс ахнул, когда те самые длинные, узловатые пальцы Хёнджина, сильные и требовательные, впились в его кожу, растягивая его. — Расслабься, Ликс, — прошептал Хёнджин, его голос был густым от желания. — Ты и так весь как струна. Но это было невозможно. Каждое прикосновение лишь сильнее натягивало его нервы. Хёнджин, не теряя времени, использовал лубрикант — он всегда был предусмотрителен, — и его пальцы, скользкие и настойчивые, начали подготовку. Это было не нежно. Это было функционально, эффективно, с лёгким оттенком жестокости, от которой по спине Феликса бежали мурашки. Он чувствовал, как его тело, упругое и сопротивляющееся усталости, постепенно уступало, открываясь, становясь податливым в этих умелых руках. Феликс впился пальцами в кожаную обивку сиденья, когда Хёнджин вошёл в него. Это был резкий, заполняющий всё пространство толчок, выбивающий воздух из лёгких. Небольшая боль тут же растворилась в волне густого, разливающегося по жилам тепла. Глухой стук его локтя о стекло, сдавленный смех, переходящий в прерывистый стон, — всё это было частью их знакомого танца. Хёнджин двигался с резким, безжалостным ритмом, идеально попадая в такт отзвучавшей в ушах музыке. Он держал Феликса за бёдра, его хватка была железной, контролирующей каждый дюйм движения. Феликс откинул голову, глядя в тёмный потолок, его глаза были закачены, губы приоткрыты в беззвучном крике. Это был не секс нежности. Это был секс разрядки. Способ доказать, что они живы, что они здесь, что они — не просто куклы на сцене, а плоть и кровь, огонь и сталь.Он чувствовал каждое движение Хёнджина внутри, чувствовал, как его собственное тело, привыкшее к растяжкам и изнурительным танцам, с лёгкостью принимает эту грубую ласку. Эмоции переполняли его: стыд смешивался с животным удовольствием, усталость — с адреналином, а глубокая связь — с чисто физическим, почти примитивным удовлетворением. Он впился пальцами в его плечи, отвечая на каждый толчок, встречая его движения с такой же дикой энергией. Его стоны тонули в его поцелуях, грубых и требовательных. В этом не было любви в романтическом смысле. Но была какая-то искажённая забота — забота о том, чтобы другой смог выпустить пар, смог уснуть, смог завтра снова выйти на сцену и сиять. Когда волна накрыла их, это было почти болезненно — стремительно, ярко, оставляя после себя только тяжёлое, прерывистое дыхание, липкую кожу и полную, оглушительную пустоту. Они лежали несколько минут, не двигаясь, просто пытаясь отдышаться. Адреналин наконец отступил, сменившись приятной, тягучей усталостью, которая, наконец, не была мучительной. Хёнджин отстранился, его волосы были растрёпаны, губы запекшиеся. Он провёл рукой по лицу, собираясь с мыслями. —Ну что... полегчало? Феликс, всё ещё раскинувшись на сиденье, чувствуя, как дрожь в коленях наконец утихает, слабо улыбнулся. Внутри была приятная пустота, и мускулы больше не ныли от невыпущенного напряжения. —Как после второго концерта подряд. Но... да. Лучше. В голове стало намного тише. Спасибо. Хёнджин кивнул, его взгляд снова стал отстранённым, обычным. Он поправил одежду и посмотрел в окно на мелькающие огни города. Никаких нежностей. Никаких лишних слов. Просто ещё один способ выжить в этом безумии. И ещё одна ниточка, связывающая их в этом хаосе, который они называли жизнью.