Яблоня

      Годы не жалеют ничего, ведь время — наш хозяин, безжалостный и бесчувственный кукловод. От него крошится мрамор, ломаются самые великолепные сооружения, умирают лучшие. И когда чувствуете, что оно не способно вас тронуть и забрать счастливый момент, вы уже безвозвратно затеряны в тёмной бездне.       Некоторые деревья растут столетиями, но для яблони будет достижением дожить до века. Её роскошные ветви склоняются от дуновений перемен в мире, которых избежать никак нельзя, яркие листья редеют и засыхают даже при внимательном уходе, гибкий ствол становится лишь пустой оболочкой, некогда скрывавшей жизнь. Невозможно поверить, что в наполненном такими призраками саду когда-то цвели нежные бутоны, а в поместье рядом проживали самые обычные люди со своими заурядными проблемами и мыслями. Здесь сгнило всё.

***

      Семейство Морнингстаров — эталон силы и власти. Предки готовили своих наследников получить важные роли в управлении страной. Отец гордился старшим сыном Михаилом, дослужившимся до майора в элитных войсках, пророчил каждому ребёнку не менее блестящую карьеру. Даже Адам, отпрыск побочной ветви их древа, успешно прошёл курсы по подготовке новобранцев в полицию. Быть одним из Морнингстаров означает неминуемо стать властелином мира.       Самаэль — младший ребёнок Патриарха. Среди всех сыновей он выделялся тягой к искусству. Братья, солдаты империи, контрастировали на фоне яркого художника, любившего музыку и живопись, поэзию и скульптуру, театры и музеи. Родитель видел порывы его души и помогал юному дарованию расцвести, покупая материалы для рисования, билеты на выступления или туры за границу. Он интересовался мнением Самаэля о каждой прочитанной книге, спорил с ним на равных при обсуждениях мыслей великих писателей. Никому не уделялось столько внимания.       Все быстро осознали неоспоримый факт — младший сын был любимчиком главы семьи. Ему прощались крупные шалости, пока другие вымаливали снисхождение из-за мелочей. Самаэль упивался своим положением. Однажды он даже набрался наглости сесть в кресло старшего Морнингстара, дожидаясь его возвращения с собрания. Тот не разгневался, наоборот усмехнулся выходке и подыграл. — Не велик ли трон для принца? — Он сидел на стуле для гостей в своём же кабинете. — В самый раз, — ноги юноши даже не доставали пола.       Природа не наградила парня высоким ростом, зато самомнения было море. Он был убеждён, что станет прямым наследником, которому никто не указ. Внутренний огонь наконец вырвется, сияя ярче тысячи звёзд для заворожённой толпы. Его никто не посмеет потушить. Власть — не инструмент, власть — цель. Однако если бы кто-то спросил, зачем она Самаэлю, он, не задумываясь, ответил бы: «Чтобы творить». Простых красок не хватало, нужен был материал посерьёзнее. Судьбы людей отлично подходили.       Отец желал взрастить уверенного в себе молодого человека, способного покорять умы и сердца одним своим присутствием. Самаэля приглашали на все скучные светские застолья, чтобы взбодрить их представлениями. Секунду назад кто-то обсуждал проблемы с поставками металла из колоний, а теперь все глаза и уши в салоне принадлежали одному младшему Морнингстару. Он играл на скрипке, когда другие молчали, шутил, пока остальные носили траур, флиртовал с замужними дамами и чувствовал себя королём вечера. Вместо кислорода он вдыхал лестные слова, сердце билось, только пока звучали аплодисменты. Любовь к вниманию переросла в настоящую потребность, жажду, базовую необходимость.       Простых пиров не хватало для насыщения. Самаэлю быстро понадобилось повысить уровень важности встреч. Он напрашивался пойти на переговоры, где подписывались договоры на миллионы. — Почему нет? Я ведь нравлюсь людям! — Эти нудные старики не оценят твои таланты, — с улыбкой повторял Патриарх, захлопывая дверь машины.       Отец кивал, когда Самаэль высказывал новую гениальную идею по переустройству отдела компании, но системно не исполнял ничего из предложенного. Это обижало, и всё же аргументы звучали убедительно. — Дорого. — Займёт много времени. — Рискованно.       Риск никогда не был оправдан. Ставить на кон всё категорически запрещалось, поэтому принимались только решения расчётливого и дотошного Михаила или любого другого сына, что бесило до жути.       Пока братья скрывали свою злость, считая её слабостью, Самаэль не стеснялся обижаться, потому что доверял родителю. Иногда он с ужасом в голосе представлял, как остаётся лишь золотой рыбкой без права голоса в аквариуме их семьи. Ему хотелось держать ниточки в своих руках, быть режиссёром своего спектакля, а не стоять на сцене и плясать под диктовку кого-то другого. Отец в ответ посмеивался, прося прекратить говорить вздор. Добродушный тон снимал тяжесть с груди, дышать становилось в разы легче. Страхи — только страхи. Верно? Только почему-то в горле оставался непроглатываемый ком, растущий с каждым разом вдвое.       Очередной семейный ужин, очередная порция пустых диалогов, но поводом для встречи стало окончание Самаэлем университета. Его диплом юриста с отличием стал главным предметом для обсуждения. Сегодня все взоры родственников сфокусировались в одной точке.       Отец по обыкновению посадил его и Михаила рядом с собой. Адам в попытках перетянуть одеяло всеобщего внимания на себя выступил с очередным курьёзом из стен полицейского участка. — Вы думаете, что убийца — садовник? С каких пор вам вместо уголовного кодекса выдают дешёвые детективы? — Смех Самаэля заразил всех сидевших за столом. Пристыженный полицейский покраснел и уткнулся в свою тарелку. — Всё сходилось, но нам пришлось его отпустить. Вечно ты строишь из себя самого умного, побудь на нашем месте хотя бы день. — Мне и не нужно ничего строить, я уже самый умный, — ответ с ухмылкой только больше увеселил толпу.       Всё проходило в обычном темпе подобных встреч и даже обещало быть интересным после публичного фиаско двоюродного брата. Адам пытался ещё несколько раз завести разговор о службе, пусть никто больше и не слушал. Самаэль упивался своей колкостью и перешёптываниями за столом о нём. Это был его день.       Отец ударил несколько раз по хрустальному бокалу десертной ложкой. Звон привлёк внимание каждого. Он поднялся со своего места и прочистил горло. Каменное лицо смягчилось перед произнесением тоста. В голове появилось чёткое осознание, что вот-вот вся семья услышит длинную речь о семейных узах и цене каждой победы их рода, о высоких моральных ценностях и идеалах, о прошлом и будущем, но к чему она? Скажет ли он заветные слова «Самаэль — мой наследник»? — Друзья. Нет, семья. Наши предки, затем и мы с вами долгими веками добивались того, чтобы фамилия Морнингстар звучала только в положительном ключе. Мы — боги этого мира. Совсем недавно мой младший сын Самаэль в очередной раз доказал это, блестяще закончив университет. Посовещавшись с Михаилом, я пришёл к мнению, с которым согласятся все… Самаэль обладает уникальным даром превращать обыденность в грандиозный праздник.       Виновник торжества тщетно попытался спрятать покрасневшие щёки и непроизвольно выпрямил спину. Владыка смотрел прямо в глаза. Он подошёл и положил руку на плечо, и её вес показался колоссальным. Михаил тоже смотрел в его сторону с одобрением старшего товарища, но что-то было не так. — Потому твоя роль в компании будет соответствующей. Ты станешь лицом нашей компании, дипломатом с врагами и другом с партнёрами. Михаил ушёл в отставку, чтобы ты не был погружён в рутину отчетов и мог дальше сиять на публике. Он будет исполнять мои обязанности после того, как я уйду на покой. Нисколько не сомневаюсь, что благодаря его холодному уму и твоему пылкому сердцу компания зацветёт с новой силой. Жду вас обоих завтра у себя в главном офисе.       Тост завершился громкими аплодисментами и поздравлениями, но Самаэль слышал их откуда-то издалека. Они адресовались Михаилу. Улыбка так и застыла. Сквозь пелену, застилавшую глаза, удалось рассмотреть Адама. Его физиономия отлипла от салата и довольно гоготала. Горькая правда до тошноты сжала горло. Наследником всегда был и будет идеальный старший сын, а он просто декорация для чужого гения. Все его мечты творить правила этой реальности растворились без остатка в шампанском родительского тоста. Исключительность и особое отношение оказались пустотой, за которой скрывалось лишь предательство. Отец никогда не слушал. Никогда.       Тяжесть на плече превратилась в похлопывание. — Я надеюсь на тебя, Самаэль, — прозвучало над самым ухом. — Конечно, — голос осип. Нужно было срочно что-то выпить.       Той же ночью Самаэль сбежал из родного дома. Холодный ветер пробирался под тонкий плащ. Калитка за спиной тихо скрипнула, как будто спрашивая, был ли у него план. Не было. Единственная мысль гнала его прочь — создать своё королевство, где его власть будет бесспорной. Он не знал, куда идти. Ноги сами принесли его на порог к лучшему другу с одной дорожной сумкой, набитой кисточками и краской. — Мне нужно, чтобы ты позвал всех наших.       Он не спал всю ночь, хаотически придумывая, что делать. Из-под его пера появлялись эскизы чудовищных костюмов и номеров. На следующий день в тесной гостиной собрались такие же творцы-неудачники. Клуб, сформировавшийся во время учебы, пытался уместиться на небольшом диване, табуретках и подоконнике. Хозяин дома неловко прокашлялся. — Давай проясним: ты сбежал от семьи, потому что тебя назначили не на ту роль? — Обесценили. Они приравняли мои таланты к блеску позолоты. Это унизительно. Поэтому я хочу создать цирк и прошу вас мне помочь, — Морнингстар разложил перед товарищами свои наработки. — Не увеселительное кабаре, хотя они сейчас в моде. Нет, на этом шоу мы будем унижать зрителей за деньги.       Он был бледен после бессонной ночи. Судорожный взгляд пробежался по присутствующим. Сомнения на лицах слушателей послужили детонатором накопившейся обиды. Самаэль не мог устоять на одном месте и секунды, постоянно меняя позу и расхаживая от одной стены к другой. — Сатана, не стесняйся, покажи, как ты зол на меня за внезапный визит. У тебя наверняка были планы, а я всё испортил. Прекрати терпеть. Смети мои каракули, стань Гневом! — Самаэль протянул ему рисунок, где бык в военном мундире с рёвом поднимал дом. — Он? Само спокойствие? Ты, верно, шутишь, — Леви повернула голову к своей сиамской близняшке в поиске подтверждения, что ей не послышалось. Афан кивнула. — Леви, Афан, вы очень честны. Иногда я поражаюсь, как вы держитесь в таком лицемерном мире. Не хотите ли донести до других правду об их неполноценности? Будьте же отражением Зависти, — сёстры не заметили, как в их руках появился лист с двуглавой муреной-гимнасткой. Слившиеся воедино рыбы кусали друг друга с нечеловеческой жестокостью. — Ты хочешь превратить нас в то, что мы презираем, — Асмодей сморщил нос, увидев Похоть. На эскизе, лежавшем перед ним, петух в шляпе волшебника выклёвывал чьё-то сердце. — Я хочу, чтобы вы перестали презирать молча. Я дам вам голос, и вы сможете высмеивать людские пороки. — Это отвратительно, — Вельзевул рассматривала на своём рисунке королеву пчёл и её рой. Они с аппетитом поедали планету. Убеждённой веганке предлагалось стать Чревоугодием, а её собакам — послушными насекомыми. — Это гениально, — парировал Самаэль. — В теории, — девушка кивнула. — Где мы найдём на это время? — Бельфегор аккуратно сложила свой листок в карман фартука. Он был частью её рабочей формы. Девушка забежала к Сатане в обеденный перерыв на заводе, а вечером её ждала вторая работа. — Тебе, как Лени, нужно будет стараться меньше всех. Талант думать наперёд для гадалки у тебя уже имеется, остаётся только отточить. Другим же придётся чем-то жертвовать. — Допустим так. А кем станешь ты сам? — Маммон стоял у зеркала, заранее репетируя клоунские кривляния Жадности. — Я? — Самаэль впервые за встречу остановился. — Я буду Гордыней. Князем всех остальных грехов. И зовите меня отныне Люцифером. Это моё сценическое имя, — улыбка напоминала оскал. — Мы устроим карнавал аморали под видом доблести. Наша игра вызовет сначала смех, затем слёзы. Друзья, нас ждёт вечная слава, либо несмываемый позор. Кто готов рискнуть?       Гостиная на секунду погрузилась в тишину. В ней так и звучало поскрипывание весов, на одной чаше которых были аргументы за, а на другой — против. Бельфегор первая подняла руку. Когда от усталости она засыпала на работе, её безжалостно отчитывали, сейчас же ей предлагалось зарабатывать сном. Маммон прикусил кончик большого пальца, затем поднял руку. — Когда мы станем звёздами, обязательно будем отдавать часть заработанного нуждающимся.       Никто не хотел упускать шанс присоединиться к грандиознейшей авантюре в их жизни. Так родились «Грехи».       Реквизит собрали из имеющихся материалов. Бельфегор втайне использовала швейную машинку на работе для пошива костюмов, которые должны были превратиться в новую кожу для артистов. Вельзевул уговорила давнего знакомого предоставить им место для репетиций.       Всем пришлось серьёзно взяться за своё физическое состояние. Сатана избивал соломенный тюфяк днями и ночами с несвойственной ему яростью. Леви и Афан использовали как хореографический станок ржавые трубы в углу их полуподвала. Утром никто не мог пошевелиться от боли во всём теле, и тем не менее каждый раз друзья исправно возвращались к тренировкам. Совмещать подготовку к выступлениям с обычной жизнью становилось всё сложнее.       Помещение молча наблюдало за репетициями Грехов. Его стены пропитались потом и руганью. Циркачи громко чихали, когда в воздух снова поднималась пыль от очередного падения. Несмотря на хрипоту в голосе Люцифер всё равно звучал по-царски строго. — Нет-нет-нет, Маммон, ты должен всем своим существом желать обладать этими часами. Покажи мне чудовище, готовое продать родную мать за них.       Клоун, взмокший и задыхающийся от бесчисленных повторений номера, сжал часы до побеления костяшек. Он посмотрел на циферблат, и размеренно идущие стрелки загипнотизировали уставшего артиста. Ему показалось, что кожа срослась с металлом. Сотая попытка сыграть наконец-то заставила Самаэля похлопать. — Теперь верю, — рука Люцифера легла на плечо Жадности. Князь щурился от удовольствия. — Помните, друзья, либо слава — либо позор.       Эта фраза стала мантрой их коллектива. Они не имели права на ошибку. Возвращаться в привычную серую жизнь означало поднять белый флаг и признать, что общественные устои оказались сильнее. Некоторым и вовсе не было куда возвращаться. Асмодея уволили из типографии, когда вскрылись постоянные кражи черновиков будущих романов. Его сценический образ основывался на отрывках из пошлых бульварных книжек.       Хуже всех пришлось самому автору «Грехов». Его разыскивала полиция по всему городу: объявления о пропаже висели на каждом столбе, в дома друзей врывались среди ночи с обысками, на улицах стояли патрульные машины. Он жил в том полуподвале, спал на горе тряпья и выбирался наружу только в маскировке. Как-то ночью через окно под потолком Самаэль заметил Адама, расспрашивающего о чём-то хозяина дома. Тогда он понял, что пришло время двигаться дальше.       Труппа покинула столицу. Грехи бежали от власти Морнигстаров в небольшие города, чтобы спокойно начать выступать без риска нападения полиции. Сначала цирк довольствовался короткими номерами на площадях. Единицы останавливались понаблюдать за молодыми людьми и со скучающим видом отправлялись дальше по своим делам. В грудных клетках актёров обида превращалась в невыносимую боль. Их старания встречались равнодушием. Самаэль долго думал, как завлечь прохожих. Во время новой безуспешной попытки «Грехов» покорить какой-то городок, он слился с толпой. Людям казалось, что его голос раздаётся прямо изнутри их черепных коробок. Трюк удался. Через неделю вокруг стояло уже шестеро, через пару месяцев на площади нельзя было протолкнуться. Их заметили газетчики, стали появляться заголовки о скандальных гастролёрах. Затем объявились инвесторы, рассмотревшие в новичках золотую жилу. С их помощью удалось арендовать залы, а у Маммона появился новый номер о жадности людей.       Команда расширилась от основного состава до музыкантов, световиков и ассистентов. Самаэль наслаждался каждым свежим выпуском газет, где постоянно упоминался его шедевр, но чутьё подсказывало, что скоро публике наскучит яд их цирка. Нужно было срочно что-то менять, например, дать зрителям противоядие.       На вырученные деньги друзья посещали спектакли и оперы, где им впервые за день удавалось снять маски с костюмами. Никто не узнавал их без грима и ужасающей пластики движений, они могли спокойно сойти за самую обычную молодёжь, только глаза выдавали в них профессионалов.       Пела юная дама в пурпурном хитоне. Она проживала свою роль, её вокал общался напрямую с сердцами ценителей прекрасного. Когда певица уходила, хотелось удержать её на месте, потому что на сцене появлялись бездарные куклы, позорившие слово «театр». Друзья заметили, как Самаэль смахивал слезинки с глаз, лицо выражало знакомый полёт мысли. К нему пришла гениальная идея.       Он ждал её на улице у выхода для работников театра. В руке был смят эскиз, нарисованный поверх афиши цирка во время антракта. — Автографы не даю, — она практически бегом спустилась по лестнице. — Мне нужна не ваша подпись, а душа, — он снял шляпу. — Вы пели о неволе искренне. Так не споёт человек, не переживший её лично. Я вижу — вы в клетке здесь с ними. У меня есть ключ. — Неужели? — Актриса остановилась. Её бровь выгнулась в вопросе, когда собеседник протянул набросок. — «Грехи»… Наслышана. Вы Люцифер? — Я Князь тьмы. А вы — свет, который необходим моим владениям. С вами все только лучше увидят грязь вокруг. — Лилит. — Очень приятно. Время и место указаны внизу. До встречи.       Труппа не смогла быстро свыкнуться с ней. Вельзевул называла её выскочкой, простушкой с талантом. Грехи выстрадали свою славу, а Лилит пришла на всё готовое и заняла огромную часть их выступления. Она не была чьим-то ассистентом, как Физзаролли для Маммона, не была инструментом, как световики и музыканты. Лилит стала катализатором для яда Грехов, Человеком на карнавале пороков. Её природный дар перерос в настоящее мастерство под руководством Самаэля. Он сделал из соловья сирену, разрушающую нормальную жизнь силой голоса, и сам поражался её успехам. Постепенно к ней привыкли. С новой программой цирк превратился из сенсации в настоящую легенду.       После очередного выступления друзья отправились в бар, чтобы расслабиться. Грим ещё оставался на лицах, но костюмы оставили в вагончике, где и жили. Пьяные посетители не обращали внимание на группу экстравагантных молодых людей, тем более скоро пёстрые краски на лицах смазались. Сатана о чём-то говорил с барменом, Вельзевул ругалась с Маммоном. — Как всегда смотришь на всех со стороны, — Лилит подсела к шпрехшталмейстеру. В её руке был бокал с шампанским. — Кажется, надо разнять их, иначе поросёнок пойдёт на корм собакам. — Они сами справятся, — Морнингстар пожал плечами и отпил из рюмки самую обычную воду из крана. — Или тебе не нравятся грешники, ангел мой? — Человек, — она поправила его. — Мне нравятся эти ребята. С ними я чувствую себя живой, пусть и грязной. Никакие помпезные театры и рядом не стояли с «Грехами». Пожалуй, мне стоит поблагодарить тебя за всё это. — Пока рано. Впереди главное шоу, которое принесёт нам настоящую славу. Инвесторы требуют столицу, — голубые глаза устало закрылись. — Она завершит мой триумф. Лили, мы могли бы завоевать весь мир, — ухмылка тронула уголок его губ. — Хочешь быть королевой в моём Аду? — Люцифер, мне не нужен весь мир, — её ласковый смех растоптал князя тьмы, остался только Самаэль. — Если не ошибаюсь, столица — твоя родина. — Там живёт моя семья. Они ищут меня. Отец… Он терпеть не может цирки, всю эту дикость и натуралистичность, — рука покрутила пустую рюмку в воздухе. — Это выступление либо утрёт ему нос, либо… — Тебя поймают и вернут, — гул от окружающих стих, они тоже замолчали. Их взгляды пересеклись. Он видел не оперную певицу и свой шедевр, а умнейшую женщину в своей жизни. Она — испуганного мальчишку с планами вселенского масштаба. Впервые маски треснули. Прозвучавшие откровения были интимнее любого поцелуя.       И в тот момент стул Маммона с грохотом упал на пол. Весь бар обернулся на него и Вельзевул, вцепившихся друг другу в глотки. — Так-так, пора бы вмешаться. Хватит с них выпивки. Бармен! Счёт, пожалуйста! — Самаэль вздохнул. Напускная небрежность тона вернула Люцифера. Он поднялся со стула и направился разнимать Жадность с Чревоугодием, оставив Лилит со странным жаром внутри.       За неделю до начала жители столицы зашептались о приезде нашумевшего цирка. Билеты покупались заранее, потому что очередь у кассы тянулась на километры. Подготовка шла полным ходом: никого не щадили на генеральных репетициях, здание было переоборудовано под «Грехи», в коллективе каждый понимал, что это главный бой в их войне с системой. Самаэль наблюдал за товарищами со стороны, трясясь от волнения, но взял себя в руки. — Мы готовы. Помните, либо слава… — Либо позор!       Вход в шатёр обустроен под палатку для гадания Бельфегор. Она единственная не выступает, а спит на перьевых подушках своего кресла до тех пор, пока кто-то её не разбудит. На фоне полумрака пещеры оракула выделяется хрустальный шар, из которого льётся загадочное розовое свечение. Вокруг лежат минералы, душистые травы, расплавившиеся чёрные свечи, хотя ничего из этого не служит реквизитом для гадания. Бельфегор только проводит рукой перед лицом посетителя и вновь закутывается в шаль из овечьей шерсти. — Твой успех закончится предательством лучшего друга. Почему бы тогда просто не сдаться? — неприкрыто зевает колдунья и приглашает гостя занять место в зале.       Спектакль начинается. Слышен медленно нарастающий барабанный бой откуда-то издалека. Никто не знает программу. Люди перешёптываются, делятся догадками, кто-то клянётся, что будут выступать настоящие маньяки в розыске. Слухи прерывает раздающийся сверху бархатистый тенор. — Вы купили билет не на забавное представление, а на краткий пересказ вашей жизни. Мы просто подчиняемся законам мира, где статус и деньги вершат судьбы. Что вы чувствуете, побывав у Лени в гостях? Апатию? Желание бросить всё? Эту пустоту нужно срочно чем-то заполнить.       Скажите, вы когда-нибудь переживали унижения от вашего начальника? Или ваш супруг не выполнил простую просьбу? А может, собака посмела сунуть морду в вашу тарелку? Позвольте Гневу освободиться, тогда каждый пожалеет, что перешёл вам дорогу. Встречайте Сатану!       В шатре загорается ослепительный свет, когда на манеже появляется Сатана в металлических кандалах. С диким криком он разрывает их и выбирается из плена, порвав багровый военный мундир. Вокруг валяются белые мраморные плиты и части колонн. Палец артиста указывает на кого-то из толпы, и человек хлипкой наружности выходит в центр с неуверенной улыбкой на лице. Сатана приказывает зрителю отнести кусочки разрушенного храма в телегу, злится, когда тот не может этого сделать, и сам поднимает тяжести под удивлённые возгласы. В его руках камни становятся пёрышками, а телега, наполненная ими, сама укатывается прочь.       Ядовитый, сладковатый дым постепенно наполняет зал и позволяет Асмодею возникнуть из воздуха рядом с одним из зрителей. Он флиртует, накручивает на палец чужой локон. Перья на его шляпе щекочут нос. Человек лишь на мгновение закрывает глаза, чтобы чихнуть, и обнаруживает, что фокусник заигрывает уже с другим. — Леди… И джентльмены. Берегитесь Похоти. Асмодей поселится в ваших головах, но не покинет их никогда. Вы запомните его навсегда, хоть и разделите с ним только этот вечер.       Иллюзионист поражает публику трюками с разноцветным огнём, по форме пламени напоминающим сердце. Он достаёт из рукава живые цветы, спешит подарить их первой попавшейся на глаза девушке и театрально улыбается, протягивая дешёвую бумажную подделку с такой нежностью, что подруги, сидевшие рядом, набрасываются на неё с целью отобрать подарок. — Внимательно следите за своими кошельками, ведь для вас выступает само воплощение Жадности! Вы продадите ему свою душу и останетесь должны.       Из огня Асмодея выпрыгивает Маммон. В его руках летают золотые слитки. Модно одетая молодёжь смеётся от звона шапки, обшитой монетами. Он постепенно выносит на сцену различный мусор: пустые бутылки, разбитую посуду, порванные газеты и билеты на выступление. В центре манежа располагается стол с яркой вывеской «Акция!». Выходит Физзаролли и спрашивает цену, в тишине зала раскатисто раздаётся: «Душа!». Позже кто-то действительно покупает такой сувенир, вместе с деньгами отдавая и себя.       Стол продолжает стоять на месте, только теперь за ним новой царицей восседает Вельзевул в чёрно-жёлтой полосатой блузке. Её волкоподобные собаки, разодетые в официантов, приносят тарелки с фруктами и овощами под приятную весёлую музыку. Темп постепенно ускоряется, животные перепрыгивают друг друга, полезное сменяется на вредное. Она сама не ест, а разрывает каждое новое блюдо зубами. Когда мелодия срывается на оглушающую какофонию, на тарелке перед ней лежит уже пёс.       Шум не стихает. Сиамские близняшки Леви и Афан, только упав с потолка, вызывают у зрителей шок. Неоновый грим превращает их в пришельца из далёкого космоса. Они облетают зал на верёвке. Пока одна добродушно улыбается, тянется пожать руку и прикоснуться к наблюдателям, другая одёргивает сестру с таким воплем презрения, что гости замирают от страха. Они рычат друг на друга, пытаются вырвать волосы и задушить прямо в воздухе. В их ругани слышны отдельные фразы: «Чем они лучше?! Почему другие, а не я?!». Их номер — не танец, а битва двух сторон зависти, конвульсии лицемерного человека.       Сразу после сестёр шатёр погружается во тьму. Из нее периодически выплывают огоньки различных цветов и вскоре исчезают совсем. Играет спокойная, заунывная мелодия, слышно женское пение. Это Лилит. Она единственная не воплощает грех, её чистый вокал обволакивает слушателей. Песня о надежде сохранить каплю здравого смысла в хаосе зла проникает под кожу. Даже Самаэль, зачарованный голосом своей пташки, покидает место ведущего, чтобы лучше разглядеть происходящее на сцене. Грехи зазывают её сладкими речами о власти, богатстве, сытости и страсти, но это всё ложь. Лилит уворачивается от цепких лап Маммона, спасается бегством от Бельфегор. Её лёгкое белое платье пачкается от каждого прикосновения. Грехи окружают её, отбирают микрофон, облепляют со всех сторон. — Вы стали свидетелями убийства Человека. Каково осознавать, что любой из вас мог встать и помочь бедняжке? Конечно, сейчас всё постановочно, но уверены ли вы, что отзовётесь на крик нуждающегося вне стен этого цирка?       Труппа поочерёдно кланяется гостям. Они держатся за руки и вместе покидают манеж, оставив последствия их игры. Зрители хлопают и топают, мысленно уже советуя знакомым успеть попасть на следующее выступление. Арена пустеет. Кто-то из зала встаёт, чтобы уйти, однако останавливается, когда в свете единственного луча показывается шпрехшталмейстер. Звучит знакомый голос. — Постойте, разве вы не заметили одну арифметическую неточность? Вы видели лень, гнев, похоть, жадность, чревоугодие и зависть… – Пальцы гипнотически загибаются при подсчёте. Шесть. На афише было заявлено семь Грехов. Лицо расползается в хищной улыбке. — Неужели вас обдурили? — Люди замирают. — Вовсе нет! Седьмой Грех был здесь с самого начала. Он знакомил вас со всеми остальными, говорил, когда смеяться, а когда задерживать дыхание от волнения. Вы внимали ему весь вечер, вы поклонялись… Мне. Это был мой номер длиной в два часа, а Грехи — всего лишь мои марионетки. Я — их творец, Я — Гордыня, Я — Люцифер. Всем спасибо!       Публика ревёт от восторга, утопая в собственных смешанных чувствах. Безумная волна всеобщего обожания почти сносит ведущего со сцены. Яркий свет бьёт в глаза, разум затуманивается. Сначала он не слышит, затем осознаёт: «Лю-ци-фер!» — кричат взрослые и дети. Они зовут его по псевдониму, но обращаются к самому естеству. Животный вой, свист, искренние слёзы совсем не походили на сдержанный смех членов его семьи.       Тогда Самаэль почувствовал себя богом.       В зал ворвались люди в форме. Кто-то из зрителей шепнул: «Часть шоу?». Самаэль, опьянённый успехом, слишком поздно заметил их. К тому моменту было уже не убежать. Всё казалось сном Бельфегор или иллюзией Асмодея. Не мог же его триумф так глупо рассыпаться. Руку с микрофоном грубо схватили, выворачивая сустав до дикой боли. Остальные участники цирка пытались пробиться к запасному выходу. Лилит упала на лестнице. Раздался звонкий хруст. Её пронзительный крик остановил побег. Труппу втолкнули в служебную машину и даже не объяснили причину задержания. Пока Сатана, выкрикивая матерные слова, пытался выбить дверь автомобиля для перевозки заключённых, Самаэль долго старался разговорить сотрудников правопорядка. Они хранили гробовую тишину.       За решёткой на окнах столица подмигивала циркачам сотней огоньков. На ямах машина подскакивала, и арестованные до синяков ударялись друг о друга, о скамейку и стены. Их привезли в участок, где шпрехшталмейстера отделили от остальных и повели сразу к главному. За столом сидел Адам в новеньких погонах капитана.       Кузен отправил Самаэля домой прямо в костюме. Перед дверью в кабинет владыки он гаркнул какую-то бессмыслицу о наказании за побег. Сам Патриарх сидел за крепким столом из красного дерева в кожаном кресле с высокой спинкой. За окном мирно плыли свинцовые облака, не давая вспомнить свет солнца. Михаил занимал стул рядом, держась своей привычно строгой позы. — Пойман и предоставлен суду, — ехидная ухмылочка так и просила, чтобы кто-то ударил по ней кулаком. — Ума много не надо поймать знаменитость на концерте, — ногти до боли впивались в кожу сжимающейся руки. — Своё имя скрыл, а друзей без псевдонимов оставил? — Самаэль, — громогласный бас раздался со всех сторон сразу. — Сбежать сразу после моей речи, податься в циркачи, скрываться от полиции годами… Смешная шутка, сын. Что это за имя «Лусифир»? — Хохот походил на удары по пустому металлическому ведру, надетому на голову. — Люцифер, — обиженно поправил князь Грехов. — Светоносец. — Неважно, — всё ребячество исчезло из поведения Отца. — У тебя есть что-то в своё оправдание? — Я не собираюсь оправдываться. Ты знал, что я не хотел быть шестерёнкой в твоих делах. Зачем ты врал мне, если планировал сделать просто лицом на обёртке? — Лицом на обёртке?! — Кулак ударил по столу. — Сын мой, твоё искусство в разрушении, что для правителя неприемлемо, — последние слова прозвучали слишком тихо после крика. — Ты замечательно себя показывал в приличном обществе — это твоя стихия. Нечего лезть туда, где нужен холодный ум.       Снова эти слова. Сердце Самаэля с горечью сжалось. Высокая шляпа и костюм шпрехшталмейстера теперь казались неуклюжими и тесными, зато во много раз удобнее всех «приличных» смокингов. Рука до сих пор болела после задержания. — В цирке мне аплодировали. Отец, они кричали моё имя. Там я и король, и бог в одном лице! – Глаза налились обидой и чем-то ещё более глубоким. Отец никогда не верил в него. — Самаэль, они кричали не твоё имя, — его густые брови сошлись на середине лица. — В этой одежде ты не король, тем более не бог. Ты лишь жалкий фигляр. Тебя обуяла гордыня, — Родитель уже поднимался с кресла, когда Михаил подлетел к нему и усадил обратно. — Брат просто преувеличивает. Он ведь просто мальчишка, это был полёт его романтической души. Он ещё не готов к работе в компании, сам видишь, — его речь текла холодной горной рекой, гася пламя владыки. — Недавно я побывал в нашем старом поместье. Помнишь? С яблоневым садом. В городе меня встретил нынешний мэр. Он собирается оставить свой пост. Самаэль хотел власть? Пускай получит её и поймёт всё сам, потом вернётся. — Звучит разумно, — морщины на лбу говорили о глубоких раздумьях главы семьи. Патриарх смотрит не в голубые глаза, наполненные неприкрытой ненавистью к их роду, а прямиком в мозг сквозь кожу и кости. — Управляй этими мелкими чиновниками, как делал с труппой. Заставь плясать под свою дудку ядовитых змей, населяющих Пентаграмм-Таун. Я дарю тебе новый цирк, но ты скоро поймёшь, как справедливо было моё решение в тот вечер.       Адам заносчиво ковырялся в зубах, пока шёл суд, будто поимкой бунтовщика смог выслужиться перед вышестоящим по званию. После встречи он ещё долго бросал вслед Самаэлю фразочки о его друзьях. — А певичка у вас миленькая. Жаль, что она встретилась с таким отребьем — Про себя говоришь? — Нервы натянулись струной.       Михаил подхватил брата под руку, чтобы остановить надвигающуюся драку. Его пальцы впивались в повреждённое плечо с силой военного. Он предельно ясно дал понять, как тяжело ему было уговорить Отца не придушить мелкого пакостника прямо на месте, и лучше бы ему быть покорным и благодарным. Старший в красках описал, чем семья занималась без него, закончил рассуждением о предстоящем испытании. — Тебе повезло, что ты любимчик. Ещё один скандал…       Переезд в Пентаграмм-Таун проходил тяжело. Новый помещик вышел из автомобиля. Чистая туфля погрузилась в грязь со склизким звуком. Воздух казался отравленным, он обжигал лёгкие, словно пары кислоты. Смог стоял над крышами, закрывая небо.

Здесь никогда не светит солнце.

      Пустой дом постарались подготовить к заселению, но было видно, что он стоял долгие годы необитаемый. Слуги носились из комнаты в комнату, спеша стереть пыль со всех поверхностей. Несмотря на все их усилия нос постоянно чесался от желания чихнуть. В первую ночь хозяин поместья не смог заснуть. Было слишком тихо: никаких весёлых компаний, шагающих в бар через дорогу, никаких автомобильных гудков, только заброшенность захолустья.       Наказание удалось. Утопая в море дел администрации, в бесконечных отчётах, соглашениях, жалобах, Самаэль не находил даже секунды просто посмотреть на небо, хотя глядеть там было не на что. Плечи ныли от невидимой, но не менее заметной тяжести. Его новый цирк напоминал больше колесо для бега в клетке у грызуна. Не так выглядела его мечта.       Одно радовало: поместье, где он поселился, окружал великолепный сад. Сплошная природа со своими потребностями и прихотями совершенно не походила на статичные книги на полках и полотна в галереях. Сотни яблонь гнули свои ветви от тяжести плодов. Бесчисленные садовники, нанятые владельцем поместья, кропотливо заботились о них: весной удобряли почву, летом поливали, осенью собирали богатый урожай и продавали. Наблюдать за кипящей жизнью хотелось часами.       Друзья навещали его каждый праздник. Самаэль скучал по их турне ежесекундно, поэтому дела откладывались на край стола, чтобы почтить их приезд пиром с дорогим вином из погреба. Основной состав «Грехов» больше не походил на диких зверей. Вельзевул вежливо попросила Сатану передать ей тарелку с салатом. Афан перебрасывалась с Лилит незначительными фразами о погоде этой весной. — Инвесторы согласились спонсировать мой проект. Я и Физзаролли будем танцевать для детишек в больницах. Недавно вычитал, что учёные доказали влияние хорошего настроения на процесс выздоровления, — Маммон подлил Леви в бокал вина. — Ох, Физз рвал и метал, когда папаша Лу вмешался в наши дела. До сих пор нахожу осколки ваз дома, — Асмодей тихо засмеялся, но друзья молча опустили глаза. — Без тебя наша изюминка пропадает, мы ничем не отличаемся от других, — Сатана не смотрел на хозяина дома и выглядел расстроеннее всех остальных. — Мы ведь хотели свободы. В этих стенах… Нет места творчеству.       Во главе стола сидел Самаэль. Его тарелка не опустела за весь вечер. Сейчас желудок вовсе выворачивало наизнанку. — Лу, я не могу всё так оставить, — Лилит встала и направилась к выходу.       Раз в месяц наведывался Михаил. В этот день помещик хорошо расчесывался, выбирал самые блестящие туфли и надевал маску довольного своей жизнью правителя. Из гордости. Брат, в свою очередь, рассказывал о делах родственников и справлялся о состоянии самого Самаэля, будто ловя в его ответах малейшую фальшь. — Как сад? — Цветёт и пахнет.       Высокие стройные красавицы окружали имение. Они встречали, они провожали, они были большим домом, чем каменное строение в центре территории. Самаэль сам принимал участие в уходе за ними, когда была возможность. На столе во время чаепития всегда находилось яблочное варенье. Старший брат жмурился от удовольствия, как только первая ложка оказывалась у него во рту, нахваливал рецепт и просил баночку домой. Всё это льстило Самаэлю. Сам Михаил не мог устоять перед волшебством плодов его стараний. — Слышал, Адам собрался жениться, — гость размеренно помешивал сахар в чае. — И как же зовут эту несчастную? — С усмешкой уточнил Самаэль, поднося ложку с вареньем ко рту. — Лилит.       Ложка упала на блюдце со страшным звоном. Одно-единственное имя заставило сердце подскочить, затем замереть. Лилит. Его Лилит. Певица, чья музыка царапала когтями нутро, самая живая из всех живых женщина должна была выйти замуж за его двоюродного брата. Этот мерзкий, самовлюблённый слизняк поймал своими кривыми руками музу и собирался присвоить её себе. Самаэль знал — это его вина, что они встретились. Лилит не могла добровольно согласиться на этот брак. Она не рассказывала ему ничего об Адаме, видимо, боялась.       Михаил рассказал, что она не успокоилась после распада цирка. Для неё их гастроли были самой жизнью, безжалостно отнятой высшими силами. На сценах подпольных кабаре, куда её брали, она, не стесняясь, говорила с народом о несправедливости. Её попытки раскрыть грязные дела семейства стали серьёзной угрозой существующему строю, которую поручили решить Адаму. Самаэль не сомневался, тому пришлось только в радость поглумиться над более успешным кузеном.       Теперь было просто необходимо спасти подругу. Любой возможный способ предотвратить нечестивый союз означал объявить войну семье. Михаил чётко дал понять — следующий скандал похоронит Самаэля. «Украсть» звучало набатом в ушах. Он был готов заплатить эту цену.       Через некоторое время после визита Михаила на столе среди кучи деловых писем оказалось яркое приглашение: дорогой конверт, запечатанный сургучом с печатью Морнингстаров, пах роскошью и лицемерием светской вежливости. На церемонию звали всех родственников. Самаэль получил не приглашение, а билет на самый важный в его жизни спектакль.       Уже прямо перед началом церемонии удалось выяснить, что документы о регистрации брака пока никто не подписал. Свадьба игралась заранее, поскольку собрать в один день Морнингстаров практически невозможно.       Тень пробралась в маленькую пропахшую духами комнату, где Лилит готовилась к выходу на казнь. Белая фата подчеркивала бледность лица и синеву кругов под глазами. Она напевала ту самую песню из театра, которая так запала ему в душу. — Ты в клетке здесь с ними. У меня снова есть ключ. — Неужели?       Убедить её бежать со свадьбы было проще, чем объяснить новичку, как жонглировать всего одним предметом. Они держались за руки, пока главный зал всё отдалялся, будто глупый ночной кошмар. Лилит, задыхаясь от смеха, скинула фату. — Герои! Мы герои кино! — Её голосом говорила сама свобода.       Выход уже был перед глазами, когда из-за угла показался Михаил. Его свадебный костюм украшали медали за отвагу и честь, выглаженные с особым усердием брюки, кажется, мелькали в последнем выпуске журнала мод. В серых глазах блеснули молнии. — Так и знал, — Михаил перегородил дорогу. — Ты снова за своё. — Отойди от двери. — Самаэль, подумай здраво: этот брак откроет Лилит дорогу в лучшие оперы страны. Она сможет сиять на сцене, как и хотела. Если ты любишь её — отпусти, — старший попытался разорвать замок их рук. — Вы хотите приручить моих демонов сказками об успехе, — свободной рукой Самаэль спрятал за собой невесту. — Они же хотят уничтожить вас. Разорвать каждого и стереть в порошок. Со мной они могли… — Ты уже запятнал себя и не сможешь ей ничего дать, — он перехватил руку бунтовщика и вывернул за спину точным приёмом, много раз отработанным в армии. Плечо заныло от старого вывиха. Из-за манёвра разбилась ближайшая ваза с аккуратными безжизненными цветами, подготовленными специально для свадьбы.       Из зала на шум вышли гости. Их наигранные улыбки стирались, как только в поле зрения попадали дерущиеся. Весёлая музыка продолжала раздаваться откуда-то издалека, пока звон от очередной разбитой декорации не прервал её. Самаэль ударил каблуком по колену Михаила и с криком вырвал конечность из захвата, будто пойманный в капкан зверь. — Самаэль, очнись! — Прозвучала больше мольба, а не приказ.       Удар повалил младшего на пол, вырывая воздух из лёгких. Над ним возвышался Михаил. Бывший военный позволил страху проявиться на лице, его взгляд замыливался от невыплаканных слёз, хотя руки всё равно крепко удерживали брата.       Ладонь Самаэля порезалась об осколок разбитой ими вазы. Крупный и холодный, как лезвие ножа. Он сжал его. Дикая ярость исчезла, на её место пришла спокойная тьма, чьё имя было Люцифер. Через секунду в бедро Михаила вонзился фарфор, расписанный мастерами древности. — Лили, выход! — Невеста, очнувшись, подобрала полы платья и выбежала за дверь.       Острый край задел какой-то важный сосуд. Кровь просочилась через тонкую ткань брюк, она лилась на пол, пачкая плиты потоком красного. Люцифер скинул с себя препятствие. Он чуть не поскользнулся на образовавшейся луже и обернулся уже только у двери. Гости наконец-то оживились: одни кричали, другие звали на помощь. Лишь Отец молча держался за сердце, будто это он пострадал в поединке. Владыка покачнулся, готовый упасть, но Адам подхватил его. Безудержный торжественный смех вырвался из груди Люцифера. Лилит тянула его за руку, её перчатка замаралась в его и Михаила крови, а голос срывался на крик. Просьбы не терять времени звучали так, словно она была под водой.       Старый подкупной чиновник даже не взглянул на них: невеста без фаты и жених в подранном костюме. За скромную плату он согласился стать регистратором их брака. Они поцеловались под его монотонную заготовленную речь, и на вкус поцелуй был как вызов всему миру. По оконному стеклу забарабанили капли дождя. Церемония не заняла больше десяти минут.       Первые две недели прошли в беспросветном кутеже по номерам отелей разных городов. Они пили, пели, целовались до потери сознания. Друзья узнали о свадьбе и послали открытку с поздравлениями. Оказалось, они давно делали ставки, когда их режиссёр и прима наконец сойдутся. Никто не ожидал, что пара минует конфетно-букетный период и сразу вступит в брак, зато история вышла до жути романтичной. — В бегах от высших сил… Мы словно в сказке! Я принцесса, а ты мой доблестный принц, — помада Лилит оставила яркий след на щеке Самаэля. — А Михаил — дракон, — он смеялся, пока всё внутри сжималось.       Образ раненого Михаила преследовал его в кошмарах. Во сне они не были на свадьбе, вокруг них возвышались только яблони. Запах сада смешивался с металлическим зловонием. Лицо брата расплывалось в неузнаваемую кашу.       Самаэль проснулся в холодном поту. Колотящееся сердце не унималось. Луна пробивалась сквозь шторы, задёрнутые наспех, она освещала разбросанную на полу одежду и растрёпанные волосы Лилит. Её обнажённая грудь поднималась от вздохов, а губы чуть подрагивали, будто намеревались что-то сказать. Эта женщина была его женой. Он чертовски любил её, но кровь на руках не смывалась никакими мылами.       Вскоре деньги на попойки закончились и они вернулись в поместье. Лилит впервые вошла в него как полноценная хозяйка. Все работники знали о произошедшем и хранили молчание, исправно выполняя обязанности. Они называли её госпожой, кланялись, держались учтиво, хотя втайне обсуждали свежую сплетню. Ей безумно нравилось, как горничные вставали по струнке, когда она проходила мимо, поэтому поначалу не замечала их презрительные взгляды вслед. Не принцесса — королева. Вот только король быстро отстранился от неё, а страх за будущее заставлял подолгу всматриваться в окно. Деревья сбрасывали листву. Наступала осень.       Медовый месяц больше походил на дёготь. Дни плавно вытекали один из другого. Самаэль заперся у себя в кабинете, откуда постоянно был слышен топот и возня с бумагами. Он знал, что скоро придётся расплачиваться. Нужно было уехать в другую страну! Бросить всё! Оставить любимый сад и друзей здесь. Начать всё с чистого листа без гроша в кармане, виз и нормально подтверждённого брака… Истощённый от безумного накручивания себя он просто не мог пуститься в бега.       Стук в дверь. Один из слуг доложил, что к воротам поместья прибыл дорогой автомобиль. Самаэль подскочил с кресла и выбежал во двор. Михаил первым с трудом вышел из машины. В одной руке он сжимал трость, вторая помогала Отцу. Лицо брата не выражало никакого желания участвовать в данном мероприятии. Нос морщился от вида ворот, сада, дома и самого Самаэля. Младший сын отчаянно пытался сохранить спокойствие, пока внутри него напряжение волнами сбивало всякие здравые мысли. Он заставил самого главу семьи приехать в это захолустье.       Из окна за ними наблюдала Лилит. Её рука сжимала подоконник. Сказка неминуемо столкнулась с реальностью. Впервые в жизни ей хотелось, чтобы занавес поскорее закрылся.       В большой зале на противоположных концах дубового стола, предназначенного для праздничных трапез, сидели прокурор и обвиняемый. Отец, как верховный судья, остался в стороне. Милая семейная беседа всё никак не могла начаться. Под пристальным взглядом предков с портретов на стенах Самаэль нервно поправлял рукава рубашки и постоянно оглядывался в ожидании, что вот-вот в комнате появятся их духи. — Как ты мог?       Патриарх смотрел сверху вниз на своего младшего сына. Любимец среди детей ударил в спину даже не ножом, а осколком вазы, одним точным движением достигнув сердца, когда, казалось бы, уже остепенился. В глазах цвета штормового неба читался не просто гнев, а настоящее разочарование. В складках морщин на лбу затерялась вся усталость после стольких бессонных ночей. Это было последнее выражение лица Отца, которое запомнилось Самаэлю. — Я закрыл глаза на твой побег с теми бродягами. Ты ведь был мальчишкой. Только теперь ты вырос. А это… Это предательство. Ты ведь сделал это не ради Лилит и не назло Адаму. Ты снова выбрал себя, а не семью. Хотя бы представляешь, чем нам грозит твой поступок? — Он замолчал. Тиканье часов отмеряло последние секунды жизни. — Концом. Грозит концом всего. Это везение, что Михаил может ходить. Ты знал, что я чуть не умер тогда? Благодари врачей за наше решение оставить тебя в живых. Сначала ты растоптал нашу репутацию, теперь и нас самих. Михаил, ознакомь его с документами. Для меня больше не существует Самаэля.       Глухой хлопок двери пробудил от транса, в котором хозяин поместья находился последний час. Он резко осознал, что всё происходящее реально. С ним остался его брат и жертва, которую Самаэль принёс, чтобы оказаться здесь. Михаил не был человеком, он превратился в бездушную машину для исполнения указаний системы. На столе появились бумаги. Голова начинала кружиться: слова смазывались в нечитаемое пятно. — Мы оставим тебе поместье, город, фамилию, продолжим минимально обеспечивать, подтвердим ваш с Лилит брак, — он не говорил, а рубил. — На условиях, что ты никогда не покинешь свои территории. Ты не будешь писать нам, пытаться связаться, увидеться. Отныне ты мёртв для каждого из нас, а мёртвые должны молчать. Никаких новых скандалов, иначе твой сад станет твоей настоящей могилой.       Ручка предательски тряслась, чем выдавала панику. Подписать ей ничего не представлялось возможным. В самой первой строке требовалось отречься от самого себя. Кто во всём мире сможет придумать имя на остаток жизни, когда в черепной коробке царит ураган паники? На белоснежный лист упала капля чернил. Из неё сама вырисовывалась кривая надпись «Люцифер». Михаил в первый и последний раз позволил себе бросить колкость. — Поздравляю, теперь ты здесь и король, и бог, Люцифер.       Последующие документы содержали только это имя. Самаэль умер. Он не смог подняться со стула, чтобы проводить Михаила до выхода. Лилит, всё время стоявшая за дверью, сделала это вместо него.       Пыль в воздухе блестела от света из окна. Часы мерно продолжали тикать, словно только что мир не развалился на части.       Люцифер имел всё: дом, подругу и жену, власть в городе. Самаэль потерял всё: свободу, семью, самого себя.