Qing Gu | Цин Гу | Любовный Яд

      Этот дождь, ознаменовавший переход к разгару лету, шёл с перерывами четыре или пять дней, превратившись в непрерывный моросящий ливень.       Зелень леса, омытая сильным ливнем, потемнела, став густого изумрудного цвета, каждый лист напитался влагой. Воздух был удивительно свежим, каждый вдох мягко наполнял лёгкие свежестью, и казалось, будто на моём теле открылась каждая пора. Я даже начал привыкать к этой беззаботной жизни, где никакие мысли не тяготили меня.       Шэнь Цзяньцин сдержал обещание: он больше не запирал меня. Последние несколько дней я часто сидел под карнизом свайного дома, лениво и бесцельно глядя на лес.       Шэнь Цзяньцин, однако, в последнее время был очень занят, он постоянно оставался в маленькой комнате на третьем этаже, в той самой, где покоился прах Шэнь Сыюаня, хлопоча над чем-то неведомым. Он всегда выходил оттуда изнурённым. Несколько дней назад я даже видел, как он нёс наверх бамбуковую корзину, из которой доносилось змеиное шипение. Я не спрашивал, чем он занимается, я был просто доволен своей свободой.       Единственным минусом была моя лодыжка. Хотя она уже зажила, возможно, из-за естественной сырости свайного дома и недавних дождей, место старой травмы постоянно ныло тупой, непроходящей болью.       И вот сейчас, когда я прислонился к перилам длинного коридора, слушая мягкий перестук капель дождя, бьющих по листьям, мне вдруг пришло на ум стихотворение Ли Шанъиня.       – Осенний мрак не рассеивается, и поздние заморозки не отступают, лишь увядший лотос дождю внимает, – негромко продекламировал я, но тут же услышал за спиной голос Шэнь Цзяньцина. ¹Отрывок из стихотворения Ли Шанъиня «Братьям Цуй из павильона Ло», эпоха Тан, перевод ТКТ с оригинального текста. Поэт выражает тоску по другу и чувство собственного одиночества.       – Юйцзэ-агэ, о чём ты говоришь?       Я обернулся и увидел Шэнь Цзяньцина, стоявшего на другом конце коридора, высокого и грациозного. Его руки были опущены, но я сразу заметил насекомое по имени «Хунхун», прилепившееся к тыльной стороне его правой кисти. Не знаю, разыгралось ли моё воображение, но жук казался краснее, чем прежде, он отливал тусклым багрянцем, а узоры на его спинке выглядели чётче, страннее и даже притягательнее.       – Я услышал шум дождя и вдруг вспомнил стихотворение, которое мне очень нравится, – сказал я, тут же почувствовав, что сболтнул лишнего.       Шэнь Цзяньцин подошёл ближе, и Хунхун пополз по его руке, быстро скрывшись под рукавом.       – Стихотворение? Что такое стихотворение? – глаза Шэнь Цзяньцина были яркими и чистыми, как луна, словно омытые летним дождём.       Разве можно объяснить это в двух словах? Я неохотно пояснил:       – Это как ваши любовные песни мяо. Во внешнем мире тоже есть много подобных вещей, похожих на баллады, которые передаются из поколения в поколение.       Шэнь Цзяньцин заинтересовался, придвинул табурет и сел рядом со мной, с нетерпением попросив:       – Повтори ещё раз.       Его лицо быстро стало влажным от уличной сырости, крошечные капли дождя повисли на длинных ресницах. Я не знал, поймёт ли он, но всё равно повторил:       – Осенний мрак не рассеивается, и поздние заморозки не отступают, лишь увядший лотос дождю внимает.       Губы Шэнь Цзяньцина беззвучно шевельнулись, и он спросил:       – Что это значит? Это не похоже на любовную песню… Я совсем не понимаю. Неужели все ваши песни снаружи такие трудные для понимания? Так ты никогда не найдёшь жену. Наши любовные песни очень откровенные и страстные.       – Ха-ха, – я невольно рассмеялся, его озадаченный вид меня позабавил. Шэнь Цзяньцин сейчас выглядел точь-в-точь как первоклассник. О, в плане уровня образования он и правда был немногим лучше ученика начальной школы. Подумав об этом, я снова не сдержал смешок.       Но несмотря на мои насмешки, Шэнь Цзяньцин не рассердился. Вместо этого он склонил голову и прошептал:       – Ты смеёшься. Юйцзэ-агэ, я давно не видел, чтобы ты смеялся.       Я резко перестал смеяться. Как ни странно, это был самый приятный день из тех, что мы провели вместе за последнее время.       – Кхм, кхм… – я прочистил горло, меняя тему. – В этом стихотворении говорится о том, что осенью небо затянуто облаками, а цветы лотоса в пруду увядают. В такие моменты особенно приятно слушать, как дождь стучит по их листьям.       – Цветы лотоса… – во взгляде Шэнь Цзяньцина промелькнула пустота. – Я никогда не видел лотос. Он красивый?       Ресурсы в горах были ограничены. Многие люди в деревне за всю свою жизнь так и не увидят определённых вещей. Они также никогда не узнают, как выглядит остальной мир. Мне вдруг стало немного жаль его, но как только эта мысль возникла, я подавил её в своём сердце.       Если Шэнь Цзяньцин и был жалок, то разве я, удерживаемый им здесь, был не менее жалок?       Я тут же потерял интерес и лишь лениво пробормотал:       – Очень красивый, во внешнем мире много красивых вещей.       Как только я упомянул «внешний мир», брови Шэнь Цзяньцина нахмурились, и он больше ничего не сказал. Мы сидели в тишине, бок о бок, наблюдая за дождём, капающим с карниза, за шелестом листвы и туманными далёкими горами.       Внезапно Шэнь Цзяньцин спросил:       – Твоя нога болит?       Моё сердце пропустило удар, я не ожидал, что он заметит.       Шэнь Цзяньцин пояснил:       – Ты постоянно бессознательно накрываешь её ладонью. Я помню, многие в деревне говорили, что травмы костей чувствительны к холоду и легко начинают ныть.       Я покачал головой:       – Всё в порядке.       Лежать в той комнате, которая казалась клеткой, было хуже, чем просто сидеть здесь и ни о чём не думать.       Шэнь Цзяньцин сказал:       – Я помню, есть одна трава, которая может вылечить… – не успел он договорить, как из леса впереди послышались быстрые шаги, сопровождаемые плеском воды.       Мы оба обернулись и увидели, как из-за деревьев появился белый зонт, а под ним красивое, но испуганное лицо. Когда девушка подошла ближе и увидела меня, в её глазах промелькнуло отвращение, прежде чем она отвела взгляд и заговорила с Шэнь Цзяньцином на языке мяо с очень взволнованным выражением лица. Это была та самая девушка, которую мы увидели первой, когда только вошли в деревню, и та, что пошла звать людей, вот почему я запомнил её так отчётливо.       Когда она закончила говорить, Шэнь Цзяньцин уже стоял на ногах. Подол его тёмно-синей одежды задел моё лицо, вызвав покалывание. Девушка шагнула вперёд, словно собираясь потянуть Шэнь Цзяньцина за собой, но он уклонился. Он обернулся ко мне и сказал:       – В горах что-то случилось, мне нужно пойти проверить. Жди меня здесь, дома, не убегай.       Последние три слова он произнёс очень тихо, в его голосе слышалась то ли забота, то ли угроза, его взгляд впился в моё лицо, словно он пытался увидеть меня насквозь.       Заразившись внезапным напряжением в воздухе, я не захотел раздумывать над подтекстом его слов и беспомощно ответил:       – Иди скорее, я не убегу.        После моего заверения выражение лица Шэнь Цзяньцина тут же изменилось, приняв сопротивляющийся, беспомощный вид, будто не он только что угрожал мне. Он взял свой зонт и ушёл с девушкой, оглядываясь на меня через каждые несколько шагов. Их фигуры быстро поглотил лес. Думая о паническом выражении лица девушки только что и о встревоженном нахмуренном лбе Шэнь Цзяньцина, моё сердце не могло перестать колотиться.       Странно, неужели я беспокоился о Шэнь Цзяньцине? Чего о нём беспокоиться? Если бы он умер...       Я вздохнул, не желая больше углубляться в эту мысль. В этот момент порыв ветра пронёсся сквозь густые заросли леса и ударил в меня. Я инстинктивно плотнее запахнул одежду, чтобы защититься от сырости и холода. Когда я повернулся, и боковым зрением заметил стройную фигуру, идущую с другой стороны из лесной чащи.       Я замер, наблюдая за ней. Это была Вань Ин.