древнейший способ снятия напряжения

      Антон чувствует, как по верхней губе стекают жгучие капельки пота, которые он тут же смахивает кончиком языка, чтоб не раздражали и не отвлекали. Рациональная часть его сознания прекрасно понимает: сейчас отвлечься – не самое худшее решение, возможно, даже единственное верное из всех. Иррациональная же, напротив — во всю орёт благим матом устойчивые выражения, вынуждая впиться немигающим взглядом в распластанное по всей поверхности кровати тело. Тело, что полчаса назад суетливо носилось по квартире и выводило Антона на эмоции, пока не оказалось зажато между ним и кроватью в незамысловатой позе, что в народе именуется "раком".       — Арс, ну что ты хочешь, а? Просто скажи по-человечески, не беси, — Антон держит его у себя на коленях, так крепко, что ни вырваться, ни увернуться. И если поймать Арсения оказалось не так-то просто, то заглянуть ему в вечно бегающие из стороны в сторону глаза — задача вообще невыполнимая, со звёздочкой, — ну, иии?       — Отстань, — огрызается Арсений, манерно цокнув языком.       — Не отстану, ты же знаешь, давай, выкладывай уже. По-хорошему, — Антон не просто так делает акцент на последнем слове — прекрасно понимает, к чему всё это идёт, медленно, но верно.       — В жопу иди.       — Дерзишь? — звучит чересчур грозно и слишком вызывающе для их просто диалога, но Антон чувствует, что именно такой тон сейчас и нужен.       И попадает точно в цель. Арсений молниеносно улавливает интонацию и как-то разом дышать перестаёт. Властный Антон — это всегда что-то из параллельной вселенной, то, что заводит его с пол-оборота. И это чувство где-то в районе желудка ёкает сейчас беспокойным попрыгунчиком.       Арсений ведь тоже знает, что будет дальше. Прекрасно знает. Только сказать не может. Лишь плечами неуверенно ведёт и зубами начинает губы терзать сильнее.       Такое вот "молю, поставь меня на место" у него проскакивает стабильно раз в месяц. Когда, работая на два города, сил всё успевать уже не остаётся, у Арсения резко включается обратный эффект — он готов расслабиться, сдаться и вверить всего себя в чужие руки, правда с оговорочкой по Фрейду и с больши́м, подчёркнутым красной пастой "но". Чтобы расслабиться, простого человеческого "принять ванну с пеной, поговорить по душам и мило провести вечер вдвоём" уже недостаточно. У него иной способ сбросить напряжение.       Особый.       Арсений даже будто стесняется этой своей потребности, общаясь на данную тему исключительно намеками и мелкими манипуляциями. Благо, Антон давно приноровился — считывает это всё и в нужный момент берёт инициативу в свои руки. Для Арсения открыто попросить — всегда твёрдое и решительное нет, а вот вывести из себя, чтобы заполучить желаемое — да-да-да и ещё раз да.       Антон же со свойственным ему спокойствием всё понимает и не осуждает за такое — уверен, что каждому своё. Он просто следует за Арсением из раза в раз, безропотно выполняя всё, что тому необходимо для качественной перезарядки (и Антон соврёт, если скажет, что сам не кайфует от всего происходящего). Правда, ему — как обычно бывает в таких ситуациях — маловато вводных данных. Так сказать, нет достаточного погружения в контекст: что стало триггером для Арсения на этот раз — непонятно. Хотелось бы получить чуть больше информации, прежде чем Арс добьётся своего и будет наказан (зачеркнуто) удовлетворён по полной программе.       Но Арсений объясняться не собирается. Дуется и только сильнее начинает пыхтеть паровозом: лицо пополам складывает, кудри в стороны разбрасывает, ноздри до предела раздувает, глаза свои как-то хитро щурит, а в антоновы — так и не смотрит. Забавный такой, хоть и злющий. И чертовски красивый, как всегда. Он щеками как-то странно краснеет, искрится весь, чуть ли током не бьётся. И ёрзает туда-сюда, трётся задницей об колени острые — то ли слова подобрать пытается, то ли себя ещё больше распаляет.       Антон, почему-то, не сомневается, что правильный ответ тот, что второй — про "распаляет" который.       Арсений же продолжает накалять обстановку:       — Отцепись, Шаст, — и язвительно так закатывает глаза свои, демонстрируя якобы вселенскую скуку и очевидное превосходство над ситуацией — на слабо берёт, похоже. Но Антон не из пугливых.       — Нет.       — Пидора ответа.       Ну, конечно, кто б сомневался.       — Арс, говори давай, а то...       — А то, что? — с вызовом перебивает тот, будто только и ждал этого вопроса. И смотрит, ведь, смотрит. Пря́мо так. Нагло даже. С плещущимся через край синей радужки желанием и с дрожащими от явного нетерпения ресницами. Антона от такого взгляда всего внутри переёбывает — нарывается, паразит, ой, нарывается.        Светит ещё своими преступно-манящими ключицами, что из под ворота широкого на Антона выглядывают. И тот, конечно же, бессознательно залипает на это непотребство. А в голове как-то само собой подмечается — скоро там помимо россыпи родинок будут пылать синевой засосы.       — Ты сам всё знаешь, Арс.       — Не-а, не знаю.       Антон рукой под чужую футболку ныряет и сжимает там тёплый бок крепче обычного, чтоб отметины красные от пальцев остались — без перегиба, ровно так, как Арсению нравится. Чувствует, как кожа мгновенно покрывается мурашками и, наклонившись ближе, к уху, выдыхает в него хриплое и уверенное:       — А то — накажу.       Пошлое хлюпанье наполняет спальню, почти заглушая собой остальные звуки. Арсений, совершено жаждущий и просящий, правда не словами, а телом, дрожит под Антоном, как осиновый лист на ветру — неестественно мягкий и послушный. Он то и дело безуспешно пытается подобрать расползающие в сторону конечности и на каждый новый толчок задушено стонет, уткнувшись лбом то ли в одеяло, то ли в плед, то ли во всё это сразу — Антону так далеко не видно. Чёлка ещё взмокшая в глаза лезет, мешает. Да и картинка дёргается вверх-вниз, не до того.       Зато вполне себе отчётливо видно другое — то, что мелькает прямо под его носом. На идеальной по всем антоновым параметрам правой ягодице Арсения горит красным пламенем след от его ладони — красивый отпечаток, великолепно контрастирующий с фарфорово-белой кожей.       Звонкие шлепки всё ещё отдаются в сознании Антона яркими флешбэками, и он глаз оторвать не может от этой сочной поме́ченной задницы — чем не современное искусство, ну? Хоть сейчас в рамочку и на выставку. Один только минус, у выставок этих помпезных — глазами там смотреть можно, а вот руками трогать категорически нельзя.       Антон такого представить себе вообще не может. Для него не трогать всё это богатство — просто смерти подобно. Касаться хочется так, что думать ни о чем больше не можется — дотянуться, ущипнуть, впиться подушечками в неровные края. Поскоблить красную серединку ногтями, провести ладошкой туда-сюда, увеличив тем самым степень саднения и количество гласных в лексиконе Арса. А ещё — удовольствие. Пылающее и жгучее, прямо как отметина эта на заднице. Прямо как эмоции от их игры, что ощущается всегда "на грани" — когда неприятное приятно, когда боль смешалась с блаженством, когда контроль и подчинение — явный выбор двоих. Когда Арсений позволяет ему то, что не позволил бы никому и никогда — и крышу от этого стелит неимоверно.       А ещё от того, как Арсений пальцами непослушными постельное мнёт, как зад подкидывает вверх, подставляясь во всю. И выдыхает на каждом толчке так рвано и резко, что по напряженным мышцам идеально ровной спины проходит лёгкая волнистая рябь.       Залипательно.       Его округлые ягодицы всё настойчивее маячат перед глазами. Манят, манят, манят, будто спелое яблочко на веточке — руку протяни и оно твоё, сочное, сладкое, аж слюни во рту собираются.       Антон натужно сглатывает и, не прекращая двигать бедрами, больше не думает ни секунды, жадно впиваясь в а́лое пятно всей пятернёй — втрескивается знатно, мнёт во всю, не гладит. Жёстко так, бессовестно. Знает, как надо. Чтоб пробрало до костей, чтоб все глупости из головы выбило. Хотя бы на время. Хотя бы до следующего месяца.       Арсений оживает. Дёргается, пытаясь сбросить касание. Шипит сквозь зубы и глазами стреляет через плечо, якобы гневно — видать, ещё не всю дурь выплеснул. И дышит через рот шумно. Взлохмаченный, совершенно осоловелый, с блестящими капельками на висках и вампирской дорожкой засосов на шее — будто только что вывалился с непотребной вечеринки.       Которую, к слову, сам же и организовал.       От негодования, что ударной волной прокатилось от потревоженной задницы до возбужденного мозга, Арсений брыкается и пытается дёрнуться в сторону. Но тут же стопори́тся грубой хваткой и раскатистым рыком "стоять!" — абсолютно не свойственным в обычной жизни Антону. И Арсению такое поведение тоже не свойственно. Он совершенно точно не послушался бы, огрызнулся и вырвался, взяв ситуацию под свой контроль, если бы прямо сейчас не нуждался в обратном.       Антон же человек эмпатичный — когда близкий просит о помощи, он тут как тут на подхвате. Тем более, когда дело касается Арса. Тем более, когда он точно знает, что именно тому сейчас нужно — ноль процентов нежности и сто процентов жёсткости.       Вспышку своевольничества Антон гасит мгновенно.       — Куда? — звонкий отрезвляющий шлепок тут же прилетает по старому следу, мгновенно обжигая раздраженную кожу новой волной боли.       Арсений высоко взвизгивает и снова оборачивается на Антона, так резко дёрнув шеей, что чудом голова осталась на месте.       — Ахуел?! — брови вздёрнуты вверх, лоб сморщился гармошкой, дыхание сбито напрочь — будто он марафон пробежал, не иначе. А вот в глазах, за туманом мутной поволоки, пылает дикий огонь со смесью похоти, восторга и... азарта, что ли.       Антон усмехается уголком губ — играется в недовольного, не надоело ещё, надо же.       — Опять дерзишь? — он тут же отвешивает ещё пару шлепков по другой половинке и получает в ответ шипящее сквозь зубы "ауччч!". — Либо ты берёшь себя в руки, либо завтра не сможешь сидеть — выбирай.       И Арсений, кажется, выбор свой сделал уже давно. Он продолжает бухтеть непонятное, пытается лягаться и сдвинуться с исходной точки, но Антон одним движением встряхивает его и нагибает сильнее вперёд, надавливая свободной рукой на скользкую поясницу. А второй продолжает терзать пылающую задницу и чередует увесистые удары с лева направо, синхронизируя их с грубыми ритмичными фрикциями.       Потеряв равновесие, Арсений падает вниз лицом в бесконечный ворох постельных складок. Зажатый стальной хваткой в неудобной позе он оставляет тщетные попытки вырваться и на следующем сильном толчке лишь смиренно тоненько всхлипывает, подмяв под себя уже и без того измятое бельё.       Раньше Антон распереживался бы, засы́пав Арса вопросами о боли и дискомфорте. Сейчас же, изучив границы дозволенного, он уже точно знает, что можно и нужно делать, чтобы было хорошо. И как подтверждение этому, среди влажных звуков и горячих охов различает почти бесшумное, дрожащее где-то на ре второй октавы "дааа".       Колени Арсения уже всё, не выдерживают. Антон перехватывает его под живот и тянет рывком на себя, вверх.       Сам Антон уже тоже всё. И тоже не выдерживает. Его от такого податливого Арсения ведёт жёстко — кажется, ещё пара толчков и он кончит прямо так, не вынимая. Хочется избежать такого исхода, потому что цель сегодняшнего мероприятия — довести до иступления сначала Арса, а уже потом дойти самому. Но, что бы там Антон не планировал у себя в голове, его члену на это катастрофически похер — он уже сейчас на грани. Не помогает ни закушенная губа, ни счёт в уме, ни перебирание собственных проблем и травм — не помогает ни-че-го.       Чужие скулящие стоны и дрожащие бёдра тоже решительно так не помогают.       Невозможно. Нужна пауза.       Без предупреждения Антон резко выходит из Арса, врезается пальцами в горящие ягодицы и разводит их в стороны — максимально сильно, насколько это возможно.       Внезапно ощутив внутри себя непривычную и сбивающую с толка пустоту, Арсений охает. Он инстинктивно пытается сжаться, что-то лепечет, сопротивляясь и приподнимаясь на кровати, но строгое "лежать!" припечатывает его обратно бетонной плитой.       Антон замирает. Тяжело дышит и смотрит перед собой, не моргая. Он чувствует, как от раскрывшейся перед ним картины кожу на затылке отчаянно мурашит и в голову бьёт так сильно, словно внутри него что-то взорвалось — бабах!       Он шумно втягивает тяжёлый воздух и нервно облизывает искусанные губы, заворожённо наблюдая, как из растянутой пульсирующей дырочки сочится мутная тугая смазка:       — Арс... какой же ты... — сквозь зубы выдыхает Антон.       В ответ ему раздаётся слабое совершенно бесстыжее хныканье — Арсений царапает коготками пододеяльник и хватает зубами уголок подушки. Антон не видит его лица, только пылающие кончики ушей и шею в багровых пятнах. Но и этого достаточно, чтобы понять, что Арсению сейчас ужасно стыдно. Стыдно за слова Антона, за свою откровенную позу, за выставленную на показ уязвимость. И за то, что всё это ему до дрожащих коленок и скрипящих зубов совершенно точно, безбожно нравится.       Антону тоже нравится. О-очень. Он пальцем очерчивает розовые складочки и вверх ведёт до влажной ложбинки, собирая подушечкой мокрое и вязкое. Подносит её к губам, обсасывает вдумчиво и медленно, смешивая на языке терпкий вкус Арсения и сладкий аромат клубничной смазки.       — Вкусно, — от ударившего по рецепторам удовольствия Антон совершенно несдержанно мычит, прикрыв глаза и, кажется, отключившись на мгновение, пока новая волна возбуждения не пробегает холодком по позвоночнику, заставляя его встрепенуться и вернуться в реальность. Он хватает Арса за бока и рывком входит внутрь, вбиваясь сразу до предела и выбивая из него очередные высокие всхлипы.       Такой вот Антон — напирающий и жадно исследующий его тело — будоражит Арсения просто до чёртиков. Его задница уже безбожно горит — снаружи и внутри; отметины на шее болезненно пульсируют, солёный пот разъедает глаза, во рту пересохло от рваного дыхания. Но всё это сейчас так обожаемо и нужно, что скулы нестерпимо сводит от пылающего внутри позорного удовольствия — горячего и аморально-сладкого.       Любовная аккуратность у них сегодня не в почёте.       Зато, судя по всему, вполне себе в почёте раскатать Арсения на этой их кровати, превратив его в мокрую скулящую лепёшку — под чужой тяжестью бедная онемевшая поясница прогибается всё сильнее и сильнее. Будто последние десять лет он посвятил гимнастике, а не импровизации. Арсений стелится почти что плашмя, но красиво и грациозно замереть не получается, хоть и очень хочется — Антон дёргает его из стороны в сторону и гнёт всё ниже и ниже, словно тряпичную безвольную куклу. От чего набухшая головка гудящего, как электрический столб, члена цепляет кусочек простыни и проезжается по ней взад-вперёд, вырывая наружу свежую порцию стонов. Наволочка в зубах на этот раз не спасает — выходит всё равно громко. От души так. Почти моляще.       Не дав ему опомниться, Антон крепко хватает Арсения за руки и заводит их тому за спину, лишая возможности прикоснуться к себе.       — Ты знаешь правила, Арс.       — Ант...оон...       — Надо бы в следующей раз связать тебя, чтоб не мешал процессу. Как ты на это смотришь?       Арсению сейчас что думать, что смотреть совершенно не удобно — он елозит одной частью лица по постели туда сюда, оставляя на ней влажный слюнявый след. А второй морщится от мучительных ощущений в запястьях и члене, то и дело соприкасающимся с шершавой тканью — и эта жгучая острота не ранит, а будоражит, вынуждая просить "ещё" и "ещё".       Просить и надеяться, что весь этот сладкий узловатый сгусток неудобства и боли, что последние пол часа грузом висит у него внизу живота, вот-вот развяжется и выплеснется на очередной беспорядочной фрикции и, освобождая, принесёт за собой долгожданное облегчение.       Долбёжка сзади перерастает уже в какие-то неимоверные скачки. Член адово пылает от бесконтрольного трения, в ушах бешено пульсирует кровь и будто бы из далека, словно через толщу воды, до Арсения доносится еле слышное, но такое нужное сейчас "давай".       — Давай, — громче повторяет Антон сквозь зубы. И это звучит, как приказ, не иначе. От такого его тона почти потерянное самообладание теперь уже окончательно летит к чёрту — Арсений тут же изливается под себя густым и тёплым, извиваясь в агонии и окончательно теряясь в пространстве и времени.       Антон доходит следом. Замерев внутри и мощно прохрипев вверх, он заваливается на кровать рядом, пытаясь одновременно отдышаться и прикрыть Арса торчащим из-под него уголочком измученного, мятого одеяла.       После оргазма весь контроль и вся жёсткость разом отходят на второй план — Антон в повседневности такое не практикует. Зато активно практикует тотальную нежность, что фонтаном сейчас вырывается из него наружу — жутко хочется додать Арсению ту заботу, что на время секса была осознанно оставлена на потом.       Антон перекатывается через неподвижное тело и оказывается с Арсом лицом к лицу. Тот придвигается к нему поближе и, по-прежнему не поднимая глаз, падает лицом ему на грудь, утыкаясь взмокшим лбом в липковатую разгоряченную кожу. Антон прислушивается — нет ли всхлипов, ведь подобные разрядки, порой, разматывают Арсения, поднимая его скрытую от посторонних глаз чувствительность на поверхность.       — Обними меня, — сипло шепчет Арс, пытаясь свернуться калачиком, неуклюже-трогательно подминая под себя конечности. Его рубильник, похоже, тоже переключился и теперь он ластится котёнком, явно подставляя себя под поцелуи.       Антон тут же выполняет просьбу, обвивая его собой с головы до пят. Такого мягкого, расслабленного и беззащитного Арса хочется прижать к себе со всем распирающим нутром обожанием и не выпускать из объятий, хотя бы до утра...       — Ты правда хочешь меня связать?       Антон хмыкает и качает головой — кто о чём, а Арсений всё о том же.       — Безусловно. Когда-нибудь и с твоего позволения — да. Но прямо сейчас — если только своими руками, Арс, — что, собственно, Антон и делает — успокаивающе гладит одной ладонью между лопаток, а другой нежно наминает аппетитный бок, выцеловывая при этом каждый сантиметр вспотевшей лохматой макушки.       — Дурак, — Арсений мокро фыркает ему в кожу, куда-то между грудиной и соском, жарко дышит и явно улыбается в этот момент — а это хороший знак, — как же ванильно, Шаст, фу.       — Извини, но всё более-менее грубое я сегодня выместил на твоей заднице, — парирует Антон и, помолчав немного, всё же уточняет:       — Кстати, ты как? Я не перегнул?       Он знает, что всё должно быть хорошо и тем не менее спрашивает об этом из раза в раз.       — Не перегнул, — отзывается Арсений. Он всё ещё беспорядочно дышит, но звучит при этом спокойно и будто бы удовлетворённо.       И спустя мгновение добавляет полушепотом:       — Спасибо.       Антон кивает. Он всё понимает без уточнений, впрочем, как и всегда.       — Без проблем, Арс, ты же знаешь. Обращайся.       Антон чувствует, как чужие пальцы скользят по коже и нащупывают его собственные, переплетаясь с ними в единый неразрывный замо́к — в воздухе повисает невысказанное "знаю", сотканное из трепетных касаний и контрастно-громкого для тишины ночной спальни молчания, нарушаемого лишь еле уловимым сопением и седативным шелестом мятых простыней. И, кажется, прямо сейчас им обоим этого более чем достаточно.       Остальные вопросы могут спокойно подождать до утра. конец.