again and again

Двойной поворот ключа, и в скважину попадает не с первой попытки. Столько раз приходил, мог и бы запомнить. От сковородки поднимается густой пар, а глинтвейн, ведьминское варево в глубокой кастрюле. Рагу на ужин и согревающее пойло, как попытка понять человеческие вкусы. Шум в прихожей, рваные жест и шорох пальто из верблюжей шерсти, не надо выглядываться в темноту коридоров, чтобы знать, какую именно залетную птицу принесло к нему на порог. — Ты квартирой не ошибся? — вопрос острые иглы насмешки, что должны впиться под кожу незванного гостя. Минута, две, три… тонкий ручей истории. — У меня ключи от дома выпали где-то на задании, — с подтекстом, мол, осталась только связка отмычек от чужих гнезд. С прослойкой из: «я не хочу быть один». Люди временами чересчур забавные. — Решил, не ломать замок и… совместить приятное с полезным. Хруст серебряных оберток, Сукуна в отражении стекла шкафчиков видит полоску презервативов в чужих руках. Мегуми — расфокус зелени болот и тлеющие огоньки беспокойства. Он ныряет в тень, для того чтобы шагнуть из текстур и прилипнуть касаниями к талии, груди и потереться холодным носом о зашеек. Так трется псина охочая до внимания. Пальцы, узлы фаланг, покрасневшие холодные кончики, лезут греться в поисках утешения и обещенной защиты. Только Сукуна не тот кто способен дать подобное. — Вкусно пахнет, — интонации неизведанный остров. — Я останусь на ужин? — Ты уже пришёл, шаман. Не строй из себя скромницу, особенно после твоего подарка, — серебро ленты в полумраке, молчаливый намек на продолжение, лежит кольцом на столе. Поцелуй в угол челюсти откликается током. Кончик языка шамана обводит рисунок темной вязи на шее. Затаённая нежность, скопления в ладонях, груди, разливается жаром. Фартук съезжает на бок, сбиваясь комом под назойливыми касаниями. Фушигуро будто пытается за что-то зацепиться, но никак не может выбрать за что. — Продолжишь в таком духе, и на столе окажешься сам, — перехватывает запястье, беззлобно хмыкает Рёмен. — Если не знаешь чем заняться, то… — То, — передразнивает его пацан отстраняясь. — Кину подарок на кровать и смотаюсь в душ. Лучшее решение. Откуда бы он не явился, дорогой от него совсем не пахнет. Сукуна проглатывает комментарии провожая чужую удаляющуюся, спину в отражении стекл. // — Я оставлю у тебя телефон? Мне подзарядить… Пелена ваты, шепот слов в кожу. Ночное приключение отдает болью в пояснице и тянущими ощущениями там, где их давненько не наблюдалось. Шаман шатается по спальне в поисках проводков. Довольно тихо. Если не прислушиваться, можно и не знать, что в квартире их двое. — Я вернусь, — приподнятые уголки рта и кончики пальцев застегивающие рубашку. Слишком быстро. Фушигурово «вернусь» отзвук насмешки и наебки. Ага. Мальчик, конечно, рассказывай. «Твоё пятнадцать минут», это выскочил из квартиры, а потом пересеклись спустя три месяца на задании. Хотя телефон даёт смутное надежду на чужое возвращение. — Тебе перехватить флет-уайт? — Лучше ноль три и без сахара, — тяжесть камней слов. Сукуна прячется от мира под пухом покрывала плавая на мелководье полудремы. Поцелуй в кончик носа, рассыпающаяся нежность. «Я вернусь», — звенит эхом в ушах и тонет во сне, когда дверь закрывается за пацаном на замок. // — Флэт-уйат и омурайсу, — на доставщике остатки городской пыли и тяжелый налет усталости серых будней. Сукуна цепляет только разрез глаз, вкладывая в ладонь пару купюр. Надо же. Сам не приперся, но завтрак заказал… Когда увидит трусливую задницу к вечеру, разъяснит что и куда. Кофе обжигающе горячий, а от омлета поднимается пар, запакованно все настолько плотно было, что в пору возносить хвалу современным технологиям. На полу в прихожей забытым грузом сумка с вещами, из расстегнутого кармана намеком приглашением для всех любопытных торчит оскол металла. Приличие и стертые границы, Рёмен цепляет вещичку ногтем. Ключи от квартиры шамана. Чужое рассеянное «потерял» с порога, каркас оправдания, приперся ясно зачем, но пиздеть было не обязательно. Сукуна цокает языком отправляя находку на дно сумки. Куда парень денется, все равно вернется. // Пятнадцать минут обращаются в половину дня. Телефон на тумбе, забытый так же беспечно, мигает ста процентами зарядки. Если мистер-дырявая-башка не явится к вечеру, можно звякнуть сопляку. Склад тут устраивать не надо. Пусть Фушигуро забирает шмотки и вещи из техникума. Мысль о полке в шкафчике тлеет на задворках сознания. Там должна была остаться пара джинс и запасная футболка, на всякий случай. Иногда Мокрые глазки возвращается с заданий весь помятый и в грязи. В целом… Рёмен цепляет лямку ладонью, оборачивая тяжесть вокруг запястья и приоткрывает дверцу шкафа. Пусть пылится. Только на дороге не валяется. Сумка помещается на полке, будто там быть и должна. // Вечер не ждет его неловким поворотом ключа в замочной скважине. Никаких намеков на чужое присутствие, только мирно гудящий аквариум и выключенный телефон на тумбочке. «Я вернусь». Сукуна вертит глянец смартфона в руках, прежде, чем нажать кнопку с боку. Экран загорается приветствием, яркие цвета, стандартный шрифт. Заставка встречает его фотографией собственной голой спины. И не боишься, шаман, что кто-то увидит? Утренний свет, повязанный фартук, все что ниже ямочек поясницы спрятано за линией стола. Ладно, Грустные глазки, у каждого свои фетиши. Он пытается припомнить, когда готовил утром для Фушигуро и сталкивается со стеной, что в целом не помнит, когда тот задерживался до утра полноценно. Это было летом? Может прошлой зимой. Фото не дает конкретики, а экран подсвечивает под сотку пропущенных вызывов и непрочитанных сообщений. Поиски телефона ведуться настолько полным ходом? Потрясающе, кому-то правда стоит проверить бедовую голову. Пальцы водят по экрану, вылавливая крючком номер сопляка из последних пропущенных, как раз три минуты назад. Пара длинных гудков, тяжелое молчание, свет за окном рассеянные кляксы оранжевого с вкраплениями ярких вывесок всех цветов радуги. Неон, вспышка глади билбордовю рекламы, многоголосие современности. Сукуна прижимается лбом к стеклу панорамного окна созерцая беготню людей внизу. — Мегс, черт! Мужик, ну ты и… — взрыв голоса по ту сторону трубки, яркая собачья радость. — Не угадал, дружочек, — приторно ласково щелкает языком Рёмен. Глаза болят от яркого света в гостинной. Щелчок выключателя звучит эхом помех. — Хотел сказать, чтобы ваша маленькая компания передала потеряшке, где именно он оставил вещи. — Стоп, стоп, стоп! — задний план, возбужденные голоса ребятни, кажется, рыжая говорит что-то про расчлененку. — Телефон Мегуми у тебя?! Какие вещи, Сукуна, это не… — Вещи, которые Грустные глазки оставил у меня сегодня утром, — у них там умственная отсталость воздушно-капельным путем передается? — Он может забрать сумку и теле… — Сегодня утром? — Ты оглох, сопляк? — этот порочный круг тупых вопрос поджигает пламя раздражения за ребрам. О Ками, Фушигуро и правда самый адекватный среди всего молодняка. А если смотреть на Шестиглазку, то и среди старшего поколения, тоже. — Он утром оставил шмотки. Либо пусть сам приедет и заберёт, либо кто-то из вас пускай приезжает и забирает. Вынь голову из задницы, наконец! Молчание затягивает и рушится стеклянным потолком на голову вместе с несуразностью чужого ответа: — Мегуми пропал пять дней назад, — Юджи громко сглатывает горечь букв. — И не выходит ни с кем на связь… // — Однажды я не вернусь, — фраза застревает копьем в позвоночном столбе. Сукуна возится с панкейками у плиты, мысль заказать завтрак была не такой уж и плохой. А драматичное мозгоебство явно не должно идти фруктовой подливой к еде. Что люди хотят на это услышать? Вопрос — назойливая муха на подкорке сознания. — Плакать на могиле не буду, и забуду о тебе, через неделю другую, — глаза не врут, Мегуми склоняет голову на бок и цепляет полотенце на бедрах пальцами, позволяя ему соскользнуть вниз. Нечеткая эмоция, но он не пахнет раздражением или обидой, только становится чересчур близко. — Такой ответ устроит, шаман? — Более чем, — капли воды, срывающиеся с темных растрепанных волос, а бледные руки оказываются на бедренных костях. — У тебя что-то подгорает. Обманка, для перемещения акцента внимание, Рёмен позволяет мальчишке опуститься вниз, на колени, обняв ладонями ягодицы, разведя их в стороны. Горячий влажный рот, язык оставляющий мокрый след от серединного шва до звездочки ануса. Ленивое утро до завтрака, хотя кое-кто решил устроить себе своеобразный разогрев перед едой. Вот… вот, когда было сделано то фото. «И забуду о тебе, через неделю другую…» Поэтому он приперся? К тому кто точно не будет искать и наплюет? Забудет о вещах и телефоне? Секс — как прощальный подарок и способ сказать: не ждите. Да. Конечно… он последнее звено в цепочке, который мог бы вывести на след, но увы и ах, пацан нихрена не мутный исчезнувший, а еблуша с кризисом середины жизни. — Почему его вещи вообще оказались у тебя? — рыжая потрошит сумку на предмет чего-то помимо чистых штанов, трусов и футбулок. Сумка загадочно молчит, как и ее горе-хозяин. — Вы работали над последним заданием вместе? А. Вот еще что… Как мило, Фушигуро Мегуми. Решил не упоминать чью койку греешь третий год? Грустно, но все тайное становится явным. Злая насмешка судьбы. — Мы трахались, — простой ответ, но явно слишком сложный для двоих застрявших в его квартире тупней. На сопляка и веры не было, а у вот у Нобары на лбу будто вечная прогрузка данных с компьютера. Посиди, деточка. Осознай. — И он часто съебывает говоря, что «сейчас вернется». Юджи утыкается носом в чужой экран прикидываясь еще больше бревном в интеллектуальном плане, чем есть. О, сопляк боится интимных подробностей. Жалко-то как. Рёмен поплачет об этом позже, как только даст леща мистеру сказочное молчание. «И забуду о тебе, через неделю другую…» — И сколько… — Кугисаки, пожалуйста, — жалобное блеяние овцы. — Не при… — А я хочу знать, — рыжая закипает чайником, еще немного пар повалит из ушей. Злись, девочка, злись. Может скорее найдешь потеряшку. — Полгода? Год? — Два или три, — три скорее? Кажется, это началось с того отвратительного задания и заднего сиденья джиппа на прокат, когда одежда полетела в бездну, а руки были такими настойчивыми и быстрыми, что белье исчезло, как в фокусе. — Грустные глазки сам это начал, я не вижу смысла искать кого-то другого пока он приходит сам. Нет, стоит поставить ей чаю, успокоительного. А то кто знает насколько слабое человеческое сердце? Гостинная погружается в долгожданную тишину. Только звуки новых уведомлений на телефоне Фушигуро и задумчивая складка между бровей сопляка. Он листает галлерею, выходит в почту, чаты переписок, попытка узнать что случилось. Попытка разобраться… глупая. — Так заберёте его шмотки? // Вещи никто так и не забирает. Даже мобильник остается на месте мертвым грузом, не понятно нахрена. Сопляк его обшарил так, будто запрещенку искал. А нашел чистую историю браузера, интимные фотки и переписки по работе. Неплохо. Даже банк нетронутым остался. — Это не просто так, — расплавленное золото радужки и тень беспокойства. — Он может с собой… — Он ничего не сделает с собой, — простая истина. — Если сказал, что вернется, значит вернется. На лице Юджи отпечатком неона мерцает: и ты в этом уверен? // — Я не хочу домой, — слова гниют во рту и остаются привкусом проклятья на губах. — Если высадишь в центре, я просто… Свет погас на мгновение. В небе что-то взорвалось, а руки оказались под футболкой. Пальцы нашли проколотый сосок, а в голове окончательно перемкнуло что-то жадное до внимания и желания. Поцелуй обратился в грызню и попытку то ли трахнуть рот, то ли укусить. Привкус крови перебил мерзотные остатки гнили проклятья. А Фушигуро, неожиданно горячий и материально тяжелый осел на его коленях, обнимая лицо ладонями. Жалкая попытка украсть тепло и заземлиться. Можно. Нужно. Стон, вибрирующий между ними, запотевающие стекла тачки изнутри. Сидение такое ублюдски скользкое. Хаотичность действий, жажда путника в пустыне. Покажите оазис чужого тела? Футболка на переднем сиденье, мёртвый груз тряпки. Неожиданно подкаченная грудь, что можно стиснуть в ладонях до рваного мяукающего полустона. Нефть зрачка, чёрные дыры осознания и торчащие ребра. Хоть зубами в них вгрызайся. Сумка смотрит на него немым вопросом, хотя вопросы тут должен задавать Рёмен. Рыжая кинула ее вчера вечером на диване, распотрошенное нутро вывернутые пакеты с одеждой. И ключи мерцающие блеском из внутреннего кармашка. А если… Это не будет считаться нарушением личного пространства и взломом, Грустные глазки сам оставил сумку и телефон ему. Он просто вернёт вещи на территорию законного владельца. Он знает адрес, это не гребаная проблема. // Квартира вылизана, будто возвращаться в нее планируют не скоро. Оплаченные счета веером на столе и полностью пустой холодильник. На балконе засыхающие черри, которые явно забыли занести в тепло. Земля сухая и бесплодная, как чужая ветряная башка. Чем думал, когда уезжал и оставлял все так? Сукуна обхаживает темноту узкого коридора созерцая пустую спальню. Если открыть прикроватную тумбу, то найдет все ту же батарею презервативов, початый флакон смазки и пару игрушек с моторчиком. Жаль, что он порвал тот мастурбатор… была славная резиновая задница. Кровать хранит только отголоски кондиционера и совсем немного запаха самого шамана. Остаточное явление проклятой энергии, на подушке ощущается сильнее всего. А еще… Хах. Приятная жёсткость матраса с контрастной мягкостью покрывала. Он отрубился тут пару недель назад, когда Грустные глазки предложил сделать массаж. — Мои глаза не врут, — искры веселья и застрявший в горле смех. — Обещаю не приставать. Твои глаза пиздели, мальчик. Сукуна закрывает веки и даёт себе пару минут поплавать в мыслях. Раздражение, тлеющие угли непонимания. Свалил и ладно. Он-то чего слюни в чужую койку пускает? Чувства неприятно скребут когтями черепную коробку. Неровность закрытых дверей белого шкафчика. Какие секреты прячешь, бегун на длинные дистанции? Дело секунды, обойти и раскрыть темную пасть. Вместо идеальной картинки, в спешке снятые вещи, что-то смятое, валится комом к ногам. На верхней полке пустует место чемодана. — Если твоя костлявая жопа не появится через месяц… Окончание предложения, смывает гнев застывший льдами севера в непокорной голове. // — Может не будем превращать мою квартиру в БДСМ клуб? Ничего себе какие заявления пошли. А как прижать к стенке в туалете клуба и дать себя выпороть, так мы первые. Сукуна игнорирует чужой возглас вытряхивая из пакета веревку, свечи и еще пару приблуд, которые ушлые торгаши всунули лишь бы это купили. Аромат сандала пропитывает полумрак спальни. Шум города за окном, тяжелые шторы и свет холодной лампы. Здесь все холодное, Мегуми Фушигуро выстужает квартиру до неприличного, а потом сам же ходит босиком и будто псина поджимает ноги, по холодному полу. Длинные пальцы осторожно вертят, изучая каждую находку. Шаман при этом больше выглядит заинтересованным, чем недовольным. — И это… — Ты сказал, что умеешь вязать узлы, — инструкция к действиям простая, тут особо и морочиться не надо. Он понимает все, если озвучить в лоб. Бутылочная влажная зелень стекла радужки, остается лишь ободом, что затопило озеро зрачка. — Связывай. Рубашка, штаны, белье. Чем меньше преград, тем больше горит чужое желание. Костры инквизиции и сдержанности. Мегуми вертит слова на языке, как вертит моток веревок. — Они жесткие, — наконец осторожно рождает его рот. — У меня есть помягче и они не так сильно… — Соберись, шаман, — пальцы ловят острый подбородок вынуждая посмотреть глаза в глаза. — Я сказал, что хочу мягче? На бледном лице сменяется столько эмоций, очаровательно. — Только связать? — пахнет паленым, сожженными границами и полыхающими принципами. — На кровати? Может, у ножек? Подвесить над?.. Он не произносит полноценно над чем, только стреляет взглядом в потолок на металлический крюк, что красноречиво висит над койкой. — Удиви меня, шаман. // — А, Мегуми-тян? — привкус приторной безалкогольной пинаколады щекочет нос. — С ним все хорошо. Кабинет буквально стенами впитал в себя всю сладость мира, остается только задаваться молчаливым вопросом, как кое-кто не стал жертвой сахарного диабета. «С ним все хорошо,» — Собственно, что он и пытался втолковать одноклеточным. Только сопляк поджимает губы, не разделяя чужой жизнерадостности и пофигизма, пока рыжая по новой переходит в убийственный режим. — Так вы знаете где он и просто… — Я без понятия где он, — пиздеж. Причем такой, с крысиным душком. Я знаю, что вы знаете, что я вру, но вы не докажите. Проебашка-сенсей вертится на стуле, пока вопросы сыпятся, как из рога изобилия. Успевай хватать, да отвечать. Только и слышно «да, ага, да все хорошо. Не понимаю почему вы все так переживаете». — А ты за компанию явился? — задорная ухмылка и спрятанные глаза, мелочь Шестиглазый игнорирует, а вот его из поля зрения не выпускает. Неужели кое-кто растрепался только горе-наставнику? Глупо, Мегуми Фушигуро, очень глупо. — Меня бесит, что он съебался и скинул разбирательства по поиску на меня, — хороший ответ, только жаль что настолько же лживо-гнилой, как саторово «не знаю». — И пусть заберет шмотки. Которые он вернул в квартиру, но полка в шкафу, вообще-то, тоже не пустует! Оттуда тоже можно забрать вещички. Желательно лично, чтобы получить по жопе и хук в непутевую голову. Для профилактики, ничего более. Шестиглазый жует тянучку предложения и сюрпает коктейлем из пластикового стакана. — Как мило, но помочь я все равно ничем не могу, — пожатие плеч шута и растрепанная челка скрывающая шрамы на лице. — Но если Мегуми-тян объявится, расскажите мне. Я волнуюсь как-никак. На курсы актерского мастерства запишись, гений… // — Руками только не трогай. Куда уж там. Как на море в первый раз вывезли. Шаман склоняется низко низко, ловко зачерпывая в ладони полную чашу соленой воды, вместе с чем-то. Тепло пронизывает все пространство. Безоблачное бездонное, синее, как море на много километров вокруг. Мегуми Фушигуро глупо пялится на находку в руках. Нелепый, в широкополой соломенной шляпе и красной гавайке. Не охотник за проклятиями, а турист, что словил дзен на побережье. Ноги белые, как снег… Сукуна смотрит на рыбешку, что мечется в тесноте чужих рук. Совсем крошечная, только видно, что очертание голубого хвоста и синеву мелкой чешуи, она обязательно прилипнет к рукам, если кое-кто продолжит, как идиот тупо пялится на рыбу. — В отель, я так понимаю, ты не собираешься? Фиолетовый отпечаток, роза засоса, что можно разглядеть, когда ворот гавайки кокетливо раскрывает ветер. Можно и больше увидеть, но это в районе бедер, немного приспустить линию резинки темных шорт и там уже не будет следа невинности. Перебор, может быть, но у Сукуны расцарапаны вся спина и плечи. Маленькая месть… Задание по ликвидации проклятого духа начинается не так плохо. Острова только далековаты, но какая разница? — Может прекратишь балаган? — ладони упираются в стол, а Шестиглазый не ведет и бровью, играется чесалкой в ладонях, сама невинность. Шут и дурак, коих поискать. — Где Грустные глазки? — Я не знаю, — растягивая гласные на манер жвачки во рту, летит в него ответ. — Но ты знаешь. С ударением на «ты». Будто у Сукуны по карманам памяти завалялись факты общей биографии. Мол, а вот сюда Длинные ноги мог съебаться, никому не сказав. Млечный путь недопонимания и шум новых студентов за стенами чужого кабинета. Между ними довольно маленькое расстояние, распускать руки в кабинете? Расширение территории? Больше покусывание друг дружки за пятки, чем… что-то серьезное. Навряд ли он даст минимальные ответы. — Ты не у того спрашиваешь, — игриво швыряется смешками Годжо Сатору. — Я просто знаю, что с ним все хорошо. Все хорошо, расплывчатое понятие, потому что когда у тебя все хорошо, ты не сбегаешь сверкая пятками. Не исчезаешь в тумане. Не… скидываешь на других вещи, телефон, оставляя крохи информации. Хлебная крошка и дорога в никуда. Это тупо. — Вдруг пацан вздернется? — Не-а, — слишком легко. — Он не повесится, натворит немного глупостей включая побег, это да. Но ничего такого, что могло бы ему навредить. Но если считаешь обратное… можешь немного подумать, пораскинув мозгами, взять его пожитки и смотаться к нему. Попутно передав, что тебе все равно на временного любовника. Ему все равно. Его бесит расхалаженность и молчание. Секреты. Загадки. Это все нервирует. Неопределенность. — Не путай потрахушки, с чем-то большим, — у пацана славная задница и член, которым он умеет пользоваться. Талантливый рот. Не более. Сукуна может найти замену. Причина в том, что не хочет. — Настолько нравится спать с Мегуми-тяном, что аж сюда подрядился. О, точно! И в его квартиру тоже, — пинаколада на дне шумит остатками нервной системы. Звезда шаманского мира цепляет повязку кончиком пальцев, смотрит снизу вверх, будто выжидает чего. — Я себя так больше десяти лет наебывал. Ты задумайся, человеческий век довольно краток. Достаточно краток для того, чтобы чужая жизнь сгорела спичкой. Находится в той среде, где сгореть можно одним днем. Свод плеч побаливает и каменное напряжение мышц тянет ноги к соседнему креслу. «И забуду о тебе, через неделю другую.» Только забыть что-то не получается, а прошло всего ничего. Назойливая кислота, капающая на что-то в районе ребер. Расклеиваться перед Шестиглазым позорно. — Благодарности за советы принимаю в сладком эквиваленте. — Ты не помогаешь, — вранье. Еще больше, чем чертово «я ничего не знаю». Но это Рёмен проглатывает. Как проглотил все что было до этого. Умора и позорище. — И не такой полезный, как думаешь. Чужой смешок еще долго бьется тенисным мячиком о стены черепной коробки. // — Можешь кое-что проверить? Да, там… по старому адресу. Это должно быть не так далеко от тебя. Ураумэ на том конце провода — отчаяние вздоха с молчаливым принятием. Сигарета тлеющая до фильтра обжигает пальцы огнем. Догадка — выстрел в небо. // Сумка оттягивает плечо, а ноги ноют после перелета в неудобной позе, кресла такие чертовски маленькие. Большая часть времени в полудреме… Ему нравится спать, но сон как таковой и не нужен. Сукуна возится с замком двери считанные секунды. Задний дворик прибранный и аккуратный, сплошная зелень, ничего что могло бы указать на того кто снял здешний дом на неопределенно время. Наклон тяжелых головок ирисов и оранжевая пыльца на ступеньках. Цветы в горшках политы, влага земли видна невооруженным глазом. Дверь скрипит, приветливо оповещая своего единственного жильца о нежданном госте. Картинка, к слову, как со стороны. Металлическая кастрюля, поднимающийся тяжелый пар, сковорода рядом, полная фарша. Мегуми Фушигуро замирает, как косуля под прожектором, сжимая в руках банку с томатным соусом. Сюрприз, бегун. — Жарковатое местечко для того, кто любит холода, — море можно разглядеть из окна. Золото песка и огромное солнце, маяк вдалеке. А последний раз, когда они тут были Сукуна часто разглядывал свет прожектора в ночи. Побелевшие костяшки и лицо полное непонимания, такого… чистого, детского. Прячешься хуевенько, пацан. — Ты как сюда… Ты нашел меня как? Сумка падает мертвым грузом аккурат рядышком со сложенными стульями, запасные, видать. Стол накрыт на одного. Как мило. — Мимо проходил, после встречи с Умэ, вот вещи решил занести, — упираясь ладонями в тяжелый дуб поверхности, спокойно резюмирует Сукуна. — У тебя подгорает что-то. Фарш помешай, шаман. Наигранное спокойствие звенит отголосками грядущей бури. Чужое беспокойство настолько явное и отчаянное, что распробовать его можно, даже особо не принюхиваясь. // Прозрачная миска с салатом, высокие стеклянные бортики, мелкая крошка зелени приправленная пряным соусом. Тягучий сыр в мясе, бантики макарон, не самый плохой ужин. Вкусное исполнение. Шаман осторожно ковыряет еду в собственной тарелке. — Мы так и будем… молчать? — Это у тебя надо спросить, — не вовремя ты рот решил раскрыть, Фушигуро Мегуми. Чужое лицо вспыхивает, красные пятна смущения. Никакой злобы. Знает, что проебался, а как вывести линию защиты с данной ситуации не понимает. — «Скоро вернусь», в цивилизованном обществе, не переводится, как «пропаду с концами на краю света, среди островов и моря». Задание с тем проклятьем. Он расцвел тут. На море мотался, песок трогал, плавал на дальние дистанции и купался голышом. Сложить два и два по чужим пряткам оказалось чересчур легко. Особенно, когда пришло подтверждение от верной слуги. Ураумэ обосновалась тут с сетью ресторанов традиционной кухни пару месяцев назад. — Мне нужно было побыть одному, — хрупкий лед по весне. Только наступи в середку и упадешь. — Я думал… — Ого, а ты умеешь? Проклятая энергия, темные клубы теней по кухне, все сгущается, опасная тьма, такая, придушит, а потом скроет в текстурах твой непутевый труп. Зубы показать решил, шаман, да жаль не тому. — Ты вообще не должен был меня искать, — тише, чем должен, говорит он. Сверкает злобой из-под ресниц, только самые острые кинжалы все равно держит за зубами. — Тебе же плевать. — Кто тебе такое сказал? Мегуми задыхается от возмущения, смотря на него, как на врага человечества. Бесись, бесись, пока тебе дают такую возможность. Пока не лежись носом в какую либо горизонтальную поверхность. Рёмен безжалостно насаживает чужие слова на вилку. Съедая их вместе с фаршем и макаронами. — Я сказал, что может быть забуду тебя. Может быть. А может и нет, — он вертит метал меж пальцев. — Пока, я хочу тебя помнить. Твою дурацкую костлявую задницу, улыбку и ту родинку на бедре. Весь запал, как водой смывает. Ужин вкусный, Сукуна продолжает спокойно есть, пока Мегуми стушевавшийся и потерявший весь возможный задор для разбирательств, отводит взгляд прикрывая рот ладонью. — Это звучит, довольно… — А еще, я думаю, что тебе нужно научится иногда открывать рот, так. Для профилактики. Язык в заднице это приятно, но не в том случае, который проворачиваешь ты, — он крошится. Мелко-мелко. Как колонны, что бьют до полного слома. О, шаман. Ты на такой грани. Болото глаз блестит влагой грядущего дождя. — И еще, я хочу чтобы ты немного покричал. Фушигуро осторожно отодвигает собственный стул и встает. Хорошее решение, только запоздалое. Если хотел еще раз сбежать, нужно было сверкать пятками, как только Рёмен вскрыл дверь. Угольно черные пряди застилают глаза. — А? — От боли, — отодвигая от себя тарелку, резюмирует Сукуна. Он складывает пальцы в замок, устраивая на них подбородок. — Как тот в раз, когда я отходил тебя ремнем. Секунда, две. Лопающиеся пузырьки в стакане с холодным пуншем. — Ты… хочешь меня… наказать? — каждое слово тяжелое, как десять тонн. Он краснеет, довольно забавно. От шеи, до кончиков ушей. Кадык прыгает вверх-вниз. Темное, жаркое, тягучее. Стыд вперемешку с желанием. Куда-то собрался, шаман? Пальцы цепляют салфетку, вытирая остатки соуса из уголков губ. — Да, — все довольно просто, если так подумать. — Подойдешь ко мне добровольно или… — Или, — кто бы сомневался, что этот говнюк просто шагнет от него в тень. Как оригинально, пацан. Только последствия будешь расхлебывать сам. // Кожа да кости, когда успел стать таким… ощутимо тяжелым? Пальцы впиваются в бедра, жилистые, упругие. Под солнцем без малого неделю, а все такой же белый. Абсолютно везде. Шаман под ним вздрагивает, проезжаясь пяткой по скользким простыням, неудобная поза, пацан? Как жаль. Но либо так, либо на животе и носом в подушки, подставив задницу. Запал наказания скатился на «нет», всего одним простым «не сегодня» приправленным влажными глазками и тревогой сердце. Это не страх, игра на показ, возбуждение и отчаянное желание получить не боль, что зачастую отрезвляет помогая выбить дерьмо из башки, а нежность. Матрас чуть прогибается под их общим весом, короткие шорты остаются на полу. Сукуна утыкается лицом в горячую кожу, гладит, изучая то, что выучил чересчур давно. Мегуми… обжора. Дай немного тепла и он несмело, строя грустные глазки, будет просить больше, отдавая себя взамен. Хочешь, кусай, вылизывай. Хочешь, эксперементируй. Хочешь… Хочешь? Рот наполнен слюной, и впрямь, как у голодной собаки, Сукуна осыпает бедра и живот млечным путем поцелуев, пока длинные пальцы неловко пытаются удержать его голову на месте. Крошечные смешные звуки: горячо, щекотно, Сукуна, пожа… Не «пожалуйста» — именно что оборванные нити слогов и слов, потерянные во времени попытки оправдаться перед самим собой. И собрать паззл предложения. Стараешься красиво, парень. Чем еще удивишь? — Хочешь, буду в позе обратного наездника? — слова у него такие сладкие, что можно словить сахарную кому. Рёмен впивается ногтями в ягодицы, на пробу разводит их, наблюдая, как впалый живот напрягается. — Ты просто полежишь? Просто полежать? Скучновато будет. А вот… — В позе обычного наездника, — пальцы нащупывают флакон со смазкой, любезно затерянный в складках кровати. Сбежать то сбежал, но и о собственном удовольствии не забыл. — С кем развлекался без меня? Мегуми щурится, прикусывая щеку изнутри и неловко водит ладонью под подушкой находя цветное… убожество. — И на это меня променял? — дилдо аляповатой расцветки, будто кого-то стошнило скитолсом. — Я оскорблен. Теплая ладонь греет касанием щеку, шаман разводит колени шире. Открытый, расслабленный и основательно поплывший. — Лучше тебя все равно никого нет, — игрушка скатывается по смятым складкам покрывала. — Иди ко мне… Так бы сразу и без идиотских побегов и пряток. // Глаза в глаза. Единственное условие, ногти оставляют следы розовых борозд на груди. Мегуми ёрзает в попытке приноровиться, найти лучший угол. Закат любит его, подсвечивает последними лучами контур мышц, вылавливает фотовспышкой выступ ребер и мягкость черт. Сукуна запоминает, будто смотрит не в миллионный раз, а впервые. Мутная поволока чистой эссенции удовольствия и концентрат счастья по венам. Его член забавно покачивается при каждом движении. Головка мажет каплями предсемени по животу. Пальцы мнут кожу бедер, ныряют в расселину меж ягодиц, едва надавливая на горячие мышцы. Те скользкие, натруженные, чуть выворачиваются при каждом толчке. — Может посадить еще на пальцы? — предложение больше шуточное. Нужно больше смазки и может, другая поза. Шаман в моменте, аж весь зажимается, неловко пытаясь то ли и правду принять, то ли увернуться от фантомного вторжения. — Ты бы зазвучал громче? Сбившиеся в снежный шар звуки, застывшие в уголках глаз слезы. Бегунок отчаянно мотает головой, смещая ладони на сукуновы колени, поза поблядски открытая, можно любоваться до бесконечности. — Ты еще игрушку предложи запихнуть, — трепет ресниц, кувшинки на озере. — В дополнение. — Получилось бы два члена, — как в настоящей форме. Мысль обжигает внутренности кипятком. — В тебе бы стало так тесно, шаман. Пирсинг в соске поблескивает, ловя оранжевую вспышку лучей, при очередном движении. Всхлип растворяется таблеткой аспирина в водах рефлексии и спальни, тонкая грань оргазма, приоткрытые губы. Одно верное движение и Мегуми Фушигуро оставит лишь фундамент тела после себя. Разрушенный до основания и такой отчаянно звонкий в момент оргазма. Сукуна дергает пацана на себя, хватая в объятья и прижимая разгоряченное тело вплотную к себе. Крупная дрожь чужого тела, откликается долгожданной волной удовольствия внизу живота.