Крыша, пи-эс-пи и трупик у стены в кустах

      Порывы еще прохладного ветра и холод крыши заставляли каждый раз ежиться, но Хёнджун упорно сидел и терпел. Он бы уже давно что-нибудь подложил себе, но ничего не было: картонки у домов если и лежали, то все заляпанные, подушки никто не выбрасывал, а использовать свои вещи означало нарваться на гнев матери. Хёнджун знал это на собственном опыте – неделю назад он выслушивал долгую и нудную тираду об испорченном дорогом пиджаке, который «теперь только на выброс отправить», а дня три назад получил за влажные пятна на рюкзаке, от которого еле оттер подозрительные белые следы. Про штаны с едва заметными зацепками ему еще никто ничего сказал, так что можно было и дальше страдать, сидя прямо так и не заботясь о собственном здоровье.       Хотя он вряд ли бы во втором классе заботился о таком – какого ребенка это вообще волнует? Особенно когда никто из родителей не следил. Точнее, не следил именно в этот самый момент. А так мама заставляла его надевать шапку зимой и не играть с больными детьми, ходить только по людным дорогам и не разговаривать с незнакомцами. Все это маленький Хёнджун исправно выполнял, кроме шапки зимой. Как только он заходил за угол и попадал в зону, где мама уже не могла наблюдать за ним из окна, он снимал эту жаркую вещицу и нес ее в руках. Но делал так только в редкие теплые деньки, иначе точно попал бы в немилость из-за своей простуды.       Однако Хёнджун не просто так тратил свое время и морозил себе все, что можно, на крыше заброшки, окруженной жилыми домами. Он играл на своей подержанной пи-эс-пи и пытался в который раз закончить самую сложную миссию из всех, что он выполнял. На самом деле, в ней не было ничего сложного, просто ему вечно что-то мешало: в доме – мама с ее постоянными окликами по всяким мелочам и выполнение домашнего задания, в парке неподалеку – гудящие машины и детсадовцы, так и норовящие ударить лопаткой, в школе – собственно школа. Здесь его хотя бы никто не отвлекал, только слегка страшила возможность попасться кому-нибудь на глаза. Про бездомных, которые наверняка обитали где-то поблизости, Хёнджун не думал.       Он уже в седьмой раз не вписался в крутой поворот на зелененьком ниссане, из-за чего раздраженно вздохнул. Хотелось что-то со всей ребяческой силы пнуть, но на крыше, как назло, валялись только упаковки от сухой лапши и сигаретные бычки. Хотя, если и была какая-нибудь шина или что-то потяжелее, Хёнджун бы взвыл от боли в ноге, а потом оправдывался перед матерью. Это немного успокоило, но все равно вулкан недовольства не потух окончательно. Можно было бы расслабиться в какой-нибудь другой игре, однако выбор был небольшой: какая-то игра про монстров в деревне, которую мальчик почти сразу окрестил скучной, и стрелялка, в которую не разрешала играть мама. Другого ему не дали, а сам загружать Хёнджун еще не научился.       Иконка правил заезда снова появилась на экране, и Хёнджун полностью сконцентрировался на зеленых пикселях. Если он опять выедет за пределы трассы, то точно что-нибудь сделает. Особенно если это произойдет по чьей-то вине. Тогда вся ненависть лавиной хлынет на того, кто ему помешал, даже если это машина во дворе.       Ниссан разогнался на прямой и быстро набрал достаточную скорость. Оставалось совсем немного до поворота, так что Хёнджун чуть затормозил и нажал на клавишу вправо. Сейчас точно должно получиться: машина повернула в идеальный момент и проехала по внутреннему краю, оставляя много места для возможного заноса. По времени Хёнджун тоже проходил. Неужели его мучения прекратятся, и он наконец-то будет не страдать на этой трассе, а проходить новую?       За спиной зашуршал пакет, брошенный тут кем-то не так давно, но мальчик не обратил на это никакого внимания. Более того, он не слышал, что к нему приближался кто-то неизвестный, пытаясь издавать как можно меньше шума. Получалось это, откровенно говоря, плохо, и не только из-за мусора: незнакомец наступил на разбитое стекло и ударился ногой о высокий порог, когда залазил на пристройку. От тупой боли он по-детски выругался, не зная значения произнесенных слов. А заметив, что на крыше все же кто-то сидел, неизвестный приложил больше усилий и на цыпочках подошел почти вплотную.       – Привет, – громко поздоровался он, заглядывая сразу за плечо Хёнджуна.       Хёнджун испуганно дернулся и едва не выронил приставку. Он повернулся и заметил стоящего перед собой мальчишку, пытающегося с большим интересом разглядеть что-то у него в руках.       С минуту они смотрели друг на друга, как два дурака. Один глуповато улыбался и неуклюже махал, так и не разглядев ничего на тусклом экране. Другой с еле скрытой злостью и отчаянием из-за еще одной проваленной попытки сжимал в руках корпус приставки и старался не убить незнакомца. Осмотрев ребенка перед собой, Хёнджун решил, что перед ним такой же школьник, как и он, ходивший в ту же школу. Другой у них на районе попросту не было, да и чужое лицо он будто бы уже несколько раз где-то видел.       Закончив немое приветствие, Хёнджун снова уставился в приставку и нажал на кнопку перезапуска с надеждой, что мальчишка поймет его нежелание с кем-то в этот момент разговаривать и уйдет с крыши. Вообще, тот и не должен был сюда заходить – Хёнджун нашел и занял ее раньше, чем здесь появился другой. Но пришедшего этот факт, видимо, вообще не волновал.       – Меня Джуён зовут, – так же громко сказал мальчик и задорно плюхнулся рядом, игнорируя строгий взгляд на себе.       – Хёнджун.       На этом они оба замолчали.       Игровая машина резво поехала по прямой и доехала до самого поворота за считанные секунды. Этот этап уже не просто знаком, а изучен от и до. Хёнджун притормозил перед тем, как повернуть резко вправо. Заход снова пошел хорошо: ниссан ехал по кромке и не собирался сам никуда съезжать. Хотя ситуация получилась немного опасная: если Хёнджун пережмет клавишу или собьется, все будет кончено.       Но его дернули. Колесо коснулось зеленой травы. По всему экрану расползлось ненавистное меню.       Хёнджун был действительно спокойным ребенком и не устраивал (за некоторым исключением) сцен, но сейчас он хотел взбеситься, встать и уйти куда-то в другое место, где он просто побудет хотя бы пять минут один. Желательно еще что-нибудь по пути ударить. Он мог, хоть и с трудом, принять, что кто-то решил тоже посидеть на этом островке тишины и покоя. Мог принять неуклюжую попытку поговорить – все-таки семья редко, но приезжала в гости к бабушкам-дедушкам, а те всегда горели желанием все разузнать у своего восьмилетнего внука. Но он совсем не мог молча согласиться с тем, что этот Джуён зачем-то поднял руку и, задев, положил на его же колено. Какова наглость! Это даже хуже, чем толчок в плечо, когда этот инопланетянин садился, и стремление уложить Хёнджуна на грязный пол, лишь бы заглянуть к нему в приставку.       Часть своего гнева Хёнджун все же проявил: он глубоко вздохнул и, состроив самое злое выражение лица, серьезно попросил отойти. Подразумевалось, что Джуён испугается и как минимум подвинется, как максимум – уйдет к себе домой (второе было очень даже желаемым). Но, к сожалению, не все желаемое осуществляется. Произошло вообще ничего из того, что Хёнджун себе придумал: Джуён только глуповато улыбнулся, обнажив немного зубы. Будто мальчишка даже не понял, что от него хотели.       Смысла чего-то добиваться от этого дурачка совсем не было. Хёнджун, оглядев его еще раз снизу доверху, просто отвернулся и начал новый заезд. Если в прошлый раз у него почти получилось, значит и в этом все пойдет как надо. Хёнджун все запомнил, даже больше – он уже привык к этой короткой трассе. Он точно сможет пройти, в ином случае Джуён полетит с крыши.       Прошло чуть меньше тридцати секунд. Хёнджун все еще не доехал до финиша, без остановки притормаживая на повороте. Почему? Потому что все время казалось, что он сейчас вылетит с трассы. Еще минута – новый заезд провален из-за шмыганья под ухом. Еще две минуты – ничего не поменялось, только теперь его колено снова сжимала чужая рука. Если до этого Хёнджун только шутил в мыслях, то сейчас был готов действительно сбросить Джуёна с крыши.       И он почти осуществил это, когда эта самая рука, сжимавшая колено, резво потянулась к приставке и забрала ее. Джуён просто молча отобрал его вещь и начал своими потными пальчиками нажимать на разные кнопки, не зная, видимо, как все работает. Хёнджун оторопел, смотря на него с выпученными глазами и открытым ртом. Даже мама такого не делала, когда жаловалась на постоянно играющего Хёнджуна. А мальчик, которого он знал от силы полчаса, еще и не спросил, можно ли вообще трогать его и его вещи.       В голове со скрипом заработали шестеренки, чтобы как-то мирно решить проблему, но мальчишеское сердце, полное злости и не думающее о последствиях, было быстрее. Хёнджун громко задышал, но никто не обратил на это внимания. Тогда он медленно встал, не отрывая взгляда от Джуёна, так же медленно поднял руку и со всей силы стукнул кулаком по голове. Силы, правда, было мало, но Джуён все равно от боли скрючился и стал быстро-быстро растирать ушиб. Он вопросительно глядел на Хёнджуна, но не мог понять, за что его только что ударили: он же помочь хотел!       Но ответа на немой вопрос не было, как и хоть какой-то разгадки на лице Хёнджуна. Теперь разозлился и Джуён. Аккуратно положив приставку на свой видавший виды рюкзак, он схватился за чужую ногу и повалил мальчика на пол, после чего навис над ним и стал глупо махать перед его лицом руками.       Джуён ни разу не дрался даже в детском саду, а опыт был разве что в просмотре боевиков, когда отец засыпал в гостиной и оставлял телевизор включенным. Но в фильмах все выглядело круто: кто-то бил кулаком прямо в живот так сильно, что другой отлетал к стене, кто-то одной ногой мог разделаться с целой армией, а кто-то крутился юлой и побеждал таким образом всех. Как все эти люди так делали, оставалось для Джуёна загадкой. Да и если бы он знал, то вряд ли бы это в данный момент помогло.       Хёнджун, оправившись от падения, тоже поднял руки и замахал ими, как дурак. Пару раз он даже умудрился ударить Джуёна, за что получил в плечо и куда-то в грудь. Прежний запал пропал, сейчас хотелось только прекратить это все и спокойно допройти уровень. Но для этого надо было как-то сбросить с себя худощавое тельце, сбежать с крыши и вернуться как-то домой.       На его же счастье, они впрямь быстро прекратили свое подобие боя. Но, к сожалению, из-за того, что снизу донесся басовитый смех, не предвещавший ничего хорошего. Оба мальчика застыли, вслушиваясь в каждый звук. Смех приближался, и чем громче он становился, тем яснее становилось, что принадлежал он не самым трезвым мужчинам. Появился страх, что скоро эта группа придет к ним. В лучшем случае – распивать алкоголь и заговаривать с детьми о политике, про худшее Хёнджун предпочел не думать.       Хёнджун посмотрел на Джуёна, все еще сидящего на нем, и увидел такой же страх за свою жизнь, даже будто сильнее. Мальчик весь сжался в комок, его руки слегка задрожали, а без того огромные глаза выпучились от ужаса и забегали по крыше в ожидании опасности. За шумами слышно не было, Хёнджун понял, что и задышал он очень часто, прерывисто – грудь заходила ходуном. Появилось странное ощущение, что он уже не в первый раз с таким сталкивался. Иначе почему?...       Нежеланные гости остановились почти под самой крышей, а голоса внизу стали раздраженными, словно мужчины что-то не поделили и уже готовились чуть ли не подраться. Если они не решат резко все-таки подняться сюда, то это будет идеальный момент чтобы сбежать. Хёнджун аккуратно потянул за рукав пиджака Джуёна и глазами указал на единственный путь для побега. Тот, сидя со все еще отсутствующим взглядом, растерянно кивнул. Бесшумно слез с Хёнджуна. Потянулся за своим рюкзаком и едва не уронил с него приставку. Прижал все к груди, словно хотел этим защититься от опасностей, и дождался, пока Хёнджун не взял свои вещи тоже. Теперь предстояло тихо слезть с крыши и проскочить с другой стороны здания, чтобы не попасться на глаза спорящим мужчинам.       Это, на самом деле, оказалось не так сложно, как мальчики думали: спуск с крыши не был в поле зрения мужчин, да и они начали кричать друг на друга так, что можно было даже спокойно говорить – все равно не услышат. Однако Джуён все же зацепился своей дрожащей ладошкой за Хёнджуна, когда они шли на носочках вдоль здания, и не отпускал до самого парка. Там уже держаться за руку он считал не таким мужественным действием. Хотя Хёнджуну было на это абсолютно все равно после того, что произошло.       В небольшом парке резвилось множество детей, и все скамейки были заняты их родителями, старшими братьями и сестрами, наблюдающими за всем со скучающим взглядом. Нашлась только одна лавочка где-то под деревом, на которую Хёнджун и уселся первым. Вид ее, конечно, отвечал на вопрос, почему она была незанятой: вся в надписях интересного содержания, со следами оторванных листков рекламы, с белыми подозрительными пятнами то ли от жвачки, то ли от голубей с дерева. С другой стороны, им вдвоем это даже подходило – они сами покрыты слоем пыли и грязи с крыши, особенно видной на темных школьных пиджаках, волосы после их драки все всклоченные, а лица покрасневшие от беспокойства и небольшой пробежки. Не хватало только ранок и дыр на одежде.       Но и без этого Хёнджуну дома достанется от мамы. И ведь не объяснить, что не он во всем этом виноват: про крышу заброшки вообще лучше не говорить взрослым, иначе запретят ходить куда-то, кроме дома, школы и иногда магазина через дорогу. Такого счастья Хёнджуну не надо, ему хватало имеющегося.       – Прости, – робко произнес Джуён над ним.       Хёнджун поднял голову и посмотрел на него. Мальчик продолжал стоять рядом со скамейкой, переминаясь с ноги на ногу и постоянно шмыгая носом. Выглядел, если честно, как брошенный на дороге котенок, не знающий, где его мама и куда ему идти. Почему Джуён не садился рядом, Хёнджун не понимал, но и не слишком долго над этим думал. Сейчас все его мысли занимало оправдание для мамы.       Едва он опустил снова взгляд, чтобы рассмотреть грязь на штанах, снова послышался тихий голосок:       – Меня Джуён зовут…       «Может, он просто дурачок?» – ворвалась в голову Хёнджуна мысль. А почему нет? Вряд ли бы нормальный человек – ребенок – подсел к другому, выхватил чужую вещь и стал играть. Да нормальный человек вряд ли бы пошел на ту заброшку – он знал это по себе.       – Я знаю, – фыркнул Хёнджун, сдерживая смех.       Он хотел закончить на этом их короткий диалог, но все же добавил:       – Дурак.       Как ни странно, на этом и начались их отношения. Два мальчика стали вместе проводить время на крыше и заниматься своими делами. Сначала просто могли сидеть в разных углах и играть в разные игры: Хёнджун пытался пройти новые уровни в той же игре, Джуён же мог гонять палкой из стороны в сторону камень, шелестящую квадратную упаковку или что-то еще, что завалялось наверху, либо рисовать забавные рисунки. Эти рисунки казались веселыми только Джуёну – Хёнджун как-то раз подошел к нему и увидел непонятную угловатую морду, похожую на голову Франкенштейна.       Тогда они только здоровались друг с другом и иногда что-то спрашивали. Чаще это был Джуён – он мог подойти с тетрадкой, всей помятой, будто он ей играл в футбол, и попросить помочь что-то решить по математике. Хёнджун, в свою очередь, мог только поинтересоваться, как быстрее доехать до финиша. Уроки он все равно делал всегда дома, так что заниматься этим в свое свободное время совсем не хотел. И Джуён подсказывал, порой мог и сам взять управление в свои руки, когда машина в тысячный раз улетала за пределы асфальта.       Но после летних каникул они стали немного ближе. Солнце все время палило нещадно, тело требовало пойти куда-то, где есть кондиционер, холодная вода или хотя бы тень, но оба мальчика упорно ходили на крышу и до вечера маялись там. Причем они никак не договаривались об этом, лишь приходили почти каждый день с призрачной надеждой в груди. Хёнджун поднимался после полудня, уже ближе к ужину, и всегда приносил с собой рюкзачок с тетрадями; иногда мог поделиться едой, которую брал с собой на занятия. А Джуён варился на заброшке почти с самого утра и очень радовался, когда к нему присоединялся Хёнджун.       Секрет того, почему Джуён не сваливался от солнечного удара, Хёнджун не знал. Возможно, все было из-за загара, налипшего на мальчика еще в июне. Может быть, из-за интересного досуга – чтения книг, лежа прямо на настиле. Где-то Хёнджун услышал, что постоянное пребывание в пыли и грязи укрепляет иммунитет. Джуён тоже не понял некоторые вещи в Хёнджуне. Например, то, что Хёнджун совсем не потел, несмотря на долгие прогулки по городу, в то время как Джуён ощущал себя мокрой дворнягой, даже ничего для этого не делая. Тот лишь пожимал плечами на все вопросы.       Именно летом они перестали сидеть далеко друг от друга, несмотря на жару. Объясняли они это довольно просто: Хёнджуну надоело вставать каждый раз и идти к Джуёну, чтобы он прошел задание за него, а Джуёну просто было скучно сидеть одному. Теперь они сидели бок о бок и развлекали себя всем, чем только можно было. Какое-то время наблюдали за движением пиксельных машин по трассе, а когда надоело – перешли на стрелялку. Скидывали с крыши камни и соревновались, у кого упал дальше (чаще побеждал Джуён). Пару дней делали домашнее задание, если было совсем душно и невыносимо. Когда мама Хёнджуна давала денег, чтобы он поел где-то, они покупали в ближайшем магазине всяких сладостей и чипсов, переносили все свое богатство в руках до крыши и устраивали там пир, обсуждая тяжелые школьные дни.       Оба, как оказалось, учились лишь во втором классе одной школы, но уже устали, несмотря на то что с начала нового семестра прошло всего ничего. Уроки почти всегда были скучные, потому что все это было знакомо либо из книг, либо с курсов. Спасали от смерти от скуки только занятия на улице (для Джуёна) и возможность рисовать глупые рисунки в отдельном блокнотике (для Хёнджуна). Обоих развлекали еще подшучивания над одноклассниками, но лучше работал этот способ только у Джуёна. А у Хёнджуна и без того было слишком мало друзей.       С началом школы количество встреч на крыше сократилось, но кроме этого ничего не изменилось. Они по-прежнему играли в приставку и пробовали новые игры – как оказалось, «скучная» игра на самом деле ничуть не проще гонок, а папа Хёнджуна совсем не против установить что-то другое. Делали уроки и спрашивали друг у друга о сложных местах; иногда, если задача со звездочкой была невыполнимой даже для двух умных голов, приходилось ждать следующего дня и ответа от учителя Хёнджуна с курсов. Устраивали пикники, только поскромнее, и жаловались на все. Покупал чаще Хёнджун, но и Джуён мог что-то принести из дома или взять с накопленных с трудом карманных денег. Иногда убегали от старшеклассников, которые тоже прознали про эту заброшку и шумно болтали там о своих взрослых делах.       Когда крыша была занята не самыми приятными мужчинами с зелеными бутылками в руках, приходилось искать другие места, и почти всегда это был тот самый парк, куда они убежали в первый день своего знакомства. Не лучшее место для спокойного отдыха, однако они нашли и там свой собственный тихий уголок. Хёнджун первое время не хотел сидеть на траве – по очевидной причине, – но Джуён мог отдать ему свой рюкзак или даже пиджак. И так они сидели и, как приличные дети, решали примеры и старались писать ровным почерком маленькие рассказы.       С наступлением морозов, правда, пришлось свернуть такие посиделки на траве. На крыше можно было хотя бы найти шину, которую выбросил нерадивый автомобилист, и дурачиться уже на ней. А в особые холода зимой даже на ней становилось невозможным делать уроки и играть в приставку. При этом они все равно приходили к заброшке и смиренно дожидались у входа, пока не придет другой. Исключением стал лишь один день, когда Хёнджуна с курсов забрали родители и он оказался дома без возможности выйти погулять. Тогда Джуён простоял до вечера под снегопадом, а потом заболел на неделю. Хёнджун узнал о простуде от его одноклассников, поднявшись к его этажу, и мысленно пожелал ему здоровья. Почему Джуён сразу не пошел домой в такую погоду, он не знал.       С другой стороны, частично он мог понять Джуёна – они в очень ветреные дни могли бы пойти домой к Хёнджуну, но мама бы потом с месяц уговаривала его не дружить с Джуёном. По ее мнению, друзей надо было выбирать с умом, так что дружить разрешалось только с умными мальчиками и девочками, желательно с курсов. А Джуён, хоть и был один из первых в параллели, не ходил на курсы, да и не производил впечатления смышленого ребенка, особенно по маминой классификации. Еще одним «минусом» Хёнджун считал его разговорчивость, к которой он за несколько месяцев уже привык. Мама радовалась только воспитанным и скромным детям, а Джуён не очень проходил и по этим критериям, учитывая их знакомство. Возможно, в чужом доме он бы вел себя спокойнее.       О причине нежелания Джуёна возвращаться домой Хёнджун узнал только ближе к апрелю. Тогда он случайно увидел синяки на запястьях, и картина в голове сложилась сама собой. После этого стало ясно, почему чрезмерно активный Джуён однажды почти не двигался, а только сидел в одной позе с тетрадью по математике и что-то в ней писал. Почему тогда, в день их знакомства, застыл, как ледышка, и зашевелился, только когда Хёнджун его дернул. Почему дожидался в снегопад у заброшки, а не ушел в тепло квартиры. О своей догадке Хёнджун ему не говорил, но все равно старался незаметно поддерживать.       Рассказал Джуён о своей семье лишь перед летними каникулами, когда они стали гордыми третьеклассниками и начали учиться в одном классе. Все время, пока Джуён натянуто шутил о своем пьющем отце, Хёнджун держал его дрожащую ладошку и думал о том, как тот умудрялся это скрывать. Или же не пытался скрыть, просто никто не пытался заметить что-то не то в его жизни. Еще Хёнджуна удивляло то, как Джуён вечно ходил с улыбкой на лице, когда в семье у него не все шло гладко. Поистине тот, кто идет по жизни, смеясь.              Если не считать этого мрачного момента, их дни в третьем классе обычно проходили так же, как и до этого – с посиделками до темноты, попытками пройти сложные уровни и совместным выполнением ненавистного и скучного домашнего задания. Часто Хёнджун говорил о странных детях с курсов и шутил свои глупые шутки, от которых Джуён нередко хотел поваляться в грязи крыши. Джуён неумело пересказывал забавные эпизоды в книгах, которые брал в школьной библиотеке, и Хёнджун заинтересованно слушал каждый такой рассказ. Пару раз Джуён упоминал с теплом маму, работающую допоздна, чтобы прокормить всю семью, а Хёнджуну хотелось в такие моменты крепко обнять его и заплакать вместо него.       Хорошо запомнилось еще и то, что они в третьем классе начали курить. Хотя сложно сказать, что они начали, – в тот же момент, когда они затянулись, оба решили, что больше никогда ничего такого брать в рот не будут. Образы дымящих взрослых и до этого не вызывали никакого уважения, а после такого опыта пропало и всякое желание романтизировать курение.       Но прошло все более-менее весело. Джуён, как всегда ожидавший прихода Хёнджуна с курсов, достал для них откуда-то две сигареты. Немного помятые и влажные из-за того, что они пролежали какое-то время в кармане, и Хёнджун честно молился про себя, лишь бы Джуён их взял у своего отца. Если бы тот нашел их среди множества окурков здесь, на заброшке, Хёнджун бы этого не перенес. Но оттуда же из кармана вышла и простая цветастая зажигалка. Вряд ли бы где-то валялась такая приметная вещь, значит, все-таки взял у отца.       Пока Джуён поджигал первую сигарету, Хёнджун все смотрел на его безуспешные попытки достать огонь и думал над тем, как они к этому пришли. У них и до этого были странные идеи, но не такие. Появилась мысль попытаться отговорить от этого хотя бы потому, что потом вся их одежда пропахнет и отвертеться от наказания не получится. У Хёнджуна так точно. Но логичные доводы на Джуёна ожидаемо не подействовали, и к последнему аргументу Хёнджуна за то, что им все же стоит заняться чем-то более мирным и полезным, отнеслись примерно так же, как и к предыдущим, – проигнорировали.       Первую затяжку сделал Джуён. Он глубоко вдохнул, держа во рту сигарету, после чего обхватил ее двумя пальцами и элегантно вытащил, словно он на самом деле босс мафии, а не простой третьеклассник из не самой элитной школы. Потом осторожно протянул ее Хёнджуну, смотря прямо ему в глаза. Молча отошел на один шаг.       Вторая затяжка досталась Хёнджуну. Мальчик пару секунд посмотрел на тлеющую палочку у себя в руках и с тяжелым вздохом поднес ее к своему лицу. С огромным непониманием, что же людям нравится в курении, он тоже впустил в легкие едкий дым и сразу же зашелся кашлем от того, как зажгло и зацарапало в горле. Чистый, нормальный воздух совсем не проходил, а на языке ощущалась неприятная горечь. Раздражало и то, что на фоне с таким же кашлем заливался смехом Джуён, опершись на колени. До ушей дошли несколько его дурацких шуточек, из-за чего возникло желание снова с ним подраться. Но Хёнджун, наученный опытом (и выговором от мамы за грязную одежду), просто-напросто на него обиделся и перестал говорить на неделю.       Всю эту неделю Хёнджун исправно приходил на крышу, занимался своими делами (то есть играл на приставке в недавно загруженную игру) и полностью игнорировал Джуёна. Правда, иногда, если шумы из угла Джуёна были слишком подозрительными, все же поднимал голову и серьезно на него смотрел. Несколько раз Джуён протыкал себе кожу какой-то веткой, из-за чего взвизгивал и принимался ковырять пальцами ранку, чтобы вытащить занозу. Несколько раз делал глупые ошибки, судя по возгласу, и злобно зачеркивал половину страницы. Несколько раз просто ложился на свой портфель и стукался рукой о что-то острое. Как всего за семь дней он мог совершить все это и не только, Хёнджун не понимал и только сильнее удивлялся подобной «находчивости».       Еще он не понимал, почему Джуён так и не подошел к нему с извинениями на крыше или в школе. Хотя в классе было более очевидно: Джуёна вечно куда-то уводил кто-то из его многочисленных друзей, так что и возможности нормально извиниться у него не было. А вот на крыше он проводил каждый день и подойти мог в любой момент. Что самое странное, Хёнджун часто ловил на себе жалобный взгляд, который тут же съезжал на очередной глупый угловатый рисунок на песке. Если Джуён так смотрел на Хёнджуна, то почему ничего не делал?       В один из дней Хёнджуну все же надоело гонять один и тот же вопрос в голове и сам сделал первый шаг к примирению. Едва он поднялся на крышу, то сразу уверенно зашагал в сторону Джуёна, пишущего что-то об ареале тигров в Индии – странный проект, который дали тому пару часов назад. И мальчик, услышав приближающиеся к нему шаги, испуганно вскинулся, подскочил и смирно сел в ожидании.       – Почему ты тут сидишь?       В глазах Джуёна показалась растерянность: мальчик не понимал, что от него хотят. Он комично нахмурился, приоткрыл рот, собираясь что-то сказать, и тут же его закрыл. Плечи медленно поднялись и опустились, немо отвечая за своего хозяина. Повисло молчание, разрезаемое только шумом падающей листвы. Что делать дальше, Хёнджун не придумал. В голове идея просто в лоб спросить выглядела гораздо лучше, да и почему-то была уверенность, что Джуён все же найдет слова и их диалог пройдет куда более удачно. Но реальность оказалась жестокой.       Устав разглядывать чужое лицо, на котором ничего за это время не поменялось, Хёнджун снова заговорил. Теперь смысл вопроса звучал, с его точки зрения, яснее:       – Почему ты не извиняешься?       И, судя по прозревшему взгляду и разгладившемуся лицу Джуёна, это было действительно так. Хотя нет – когда в его голове сформировался ответ, одна бровь поднялась, снова выражая недоумение. Или же нечто другое.       – Я думал, ты не хочешь, чтобы я сейчас извинялся?       Захотелось стукнуть Джуёна по голове. А может, тот удар год назад так подействовал на него? Или недокуренная до конца сигарета затуманила ему мозг до такой степени? Хёнджун не знал. Но все равно щелкнул его по лбу в качестве компенсации за недельные страдания.       Как именно они помирились, что Хёнджун, что Джуён забыли. Помнили только то, что после этого они уже сидели со сворованными из дома Хёнджуна пластмассовыми стаканчиками и распивали колу и что Джуён ради этого даже вытащил из тайника припрятанные деньги. Какая-то мамочка, проходящая мимо их лавочки в парке (крышу снова заняли страшные старшеклассники), обвела их презрительным взглядом, сделала лицо, полное омерзения, но промолчала.       Вряд ли ее смутил их приличный вид: они только вернулись из школы и еще не были потрепанными от беготни детьми. Наверное, это были обрывки их разговора о фильме, который недавно посмотрел Хёнджун. От красочного рассказа о кровавых разводах на плитке в ванной Джуён не скривился, как женщина с ребенком, однако мысленную пометку об интересных предпочтениях друга все же сделал.       Таких странных разговоров у них было настолько много, что даже сложно сосчитать. В начальной школе темы, казалось, были более спокойные. Как самое нейтральное запомнилось обсуждение мультиков по утрам, которые часто могли заменяться на скучные программы о национальной музыке. А самым странным, о чем они вообще когда-либо разговаривали, было обсуждение мертвой кошки где-то у стены заброшки. Трупа они тогда не нашли, но запах стоял такой, что они полмесяца прятались от него на детской площадке и изображали последователей здорового образа жизни. Как раз за разминанием ног на пугающем тренажере они и выдумывали всякие версии о том, кто и для чего убил животное и куда все же делось тело.       Теория Хёнджуна, ожидаемо, оказалась более абсурдной, чем у Джуёна. Если Джуён просто придумал случайную смерть на дороге, то у Хёнджуна была целая загадка про местный культ, готовящий заговор против всего человечества, чтобы уничтожить половину населения. Он даже придумал, для чего им понадобилась бедная кошка: культисты забрали ее кровь для большого ритуала по пробуждению темной сущности. А следующим их шагом были маленькие дети, потерявшие родителей в магазине. То, как Хёнджун красочно расписывал каждое действие, заставляло смеяться, да и звучало это слишком глупо, но часть Джуёна все же в это поверила. Пускай даже осенью где-то в кусту обнаружился чей-то маленький скелет.       Винил Джуён в своей вере, конечно, передачу, которую он слышал и непроизвольно слушал из беспрерывно работающего телевизора в соседней комнате. Там тоже по несколько часов пытались запугивать людей невыдуманными историями про оборотней, злобных привидений и демонов, разрушающих человеческие личности. Выключить Джуён это безобразие не мог, потише сделать тоже, иначе бы ему прилетело чем-нибудь по голове, особенно если отец спал в гостиной на раскладном кресле. А если бы Джуён ушел куда-то, то получил бы выговор от мамы за чересчур поздние прогулки. Ей уже хватило один раз того, что ее сын забыл свой телефон дома и не вернулся, когда на часах уже было больше десяти вечера.       Случилось это после того, как они договорились с Хёнджуном посмотреть «невероятной красоты звездопад, увидеть который удастся лишь в следующем веке». Описание этого казалось странным им обоим, но почему-то все равно хотелось понаблюдать за тем, как все небо засияет яркими полосками. Особенно сильно идеей высматривать все ночь звезды горел Хёнджун, который как раз и услышал эту новость от кого-то из своих друзей.       Вопрос о том, где за всем этим наблюдать, решился очень скоро. Хёнджун решил не спрашивать у мамы, можно ли привести домой ненадолго друга – оставалась необъяснимая уверенность, что она откажет, даже если рассказать ей об успехах Джуёна. Джуён же по понятной причине совсем не думал о том, чтобы пригласить Хёнджуна к себе. Единственным местом, где они могли побыть вдвоем в тишине, была только их крыша.       Мальчики прождали почти три часа после заката и получили за свое ожидание ровным счетом ничего, если не считать окоченевших рук и ног. Небо еще в обед заволокло тучами, предвещая холодный и противный дождь, но они верили в то, что природа над ними сжалится и позволит увидеть хоть немного. Однако увидели они только мигающие красные огоньки пролетевшего высоко в небе самолета, ярко-зеленый ореол от магазинной вывески вдалеке и грязные, оранжевые облака. Возможно, если бы прошел еще час, небо бы прояснилось достаточно для того, чтобы стали видны хотя бы тусклые, бледные звезды, но время уже было слишком позднее – мама Хёнджуна наконец вызвонила его и мягко попросила возвращаться домой.       Почему ему никто не позвонил, Джуён понял лишь после того, как его встретила мама у самого подъезда. Вся растрепанная, встревоженная, она едва ли не выбежала к нему из-под козырька и крепко обняла, будто не видела его очень-очень давно. Джуёну было стыдно: он впервые гулял так долго, никого не предупредив, и впервые видел ее такой. Особенно стыдно стало тогда, когда она ничего ему не сказала, а только медленно отстранилась, взяла за руку и спокойно пошла обратно в квартиру. Ее ладонь, обычно теплая и мягкая, была непривычно холодной и, казалось, слегка подрагивала. В голову Джуёну пришла мысль, что дома его точно ждет наказание, но нет: даже перед сном женщина не наругала его, а лишь попросила шепотом больше так не делать и нежно чмокнула его в лоб. В последний раз она это делала, когда ему было пять.       Через пару лет, когда мальчики стали достаточно взрослыми и перешли в среднюю школу, им спокойно позволяли гулять допоздна, хоть и не до десяти вечера. Условия оставались, конечно, те же: предупреждать о том, что задержатся, не нарушать закон и не портить дорогую школьную форму. Хотя они и сами не хотели сидеть до ночи на крыше из-за возросшей занятости. Если на первом году что Джуён, что Хёнджун еще находили силы для того, чтобы заниматься тысячей дел в течение вечера после занятий, и развлекались миллионом игр, рассказов и всего остального, что делали раньше, то на втором году, когда прежний запал пропал, усталость приходила к ним уже после обеда. Однотипные примеры, состоящие из одних букв, вгоняли в тоску и заставляли радоваться цифрам. Тесты становились сложнее и совсем не мотивировали, а темы для сочинений заставляли долго думать над собственной жизнью. Учителя требовали активностей не только в клубах, но и в классной жизни, а потому устраивали раз в месяц всевозможные выезды и фестивали, которые не сдались никому.       Поэтому на крыше Хёнджун и Джуён теперь просто маялись. Все обсуждения сводились в девяноста процентах случаев к откровенной чуши вроде «томатный сок – это кровь томатов» и «мы на самом деле умерли в две тысячи двенадцатом». Активные игры (которыми они все же изредка баловались) перешли в игры на телефоне – приставка за столько лет использования сломалась. Мозг как раз разжижался настолько, насколько это было возможно, чтобы потом, когда они разойдутся по домам, снова заставить его работать над скучными заданиями.       А главным открытием в средней школе стала музыка. Они и до этого слушали что-то – по телевизору, по радио в машине, на семейных праздниках, – но теперь сами включали что-то для себя. В основном «новинками» делился Хёнджун: именно он в какой-то момент решил начать играть на гитаре и перешел в музыкальный клуб, где и узнавал новых исполнителей. За ним об их существовании узнавал и Джуён, пока они делили одни наушники. И Джуёну нравилось – и новое увлечение, приносящее успокоение, и приятная музыка, которая постепенно становилась знакомой, и даже то, что звук в одном ухе мог шипеть из-за ветра или чьего-то неосторожного действия.       Еще больше это начало нравиться после того, как они стали реже приходить на крышу. Разные клубы и курсы постепенно начали занимать все их время, зимняя погода все чаще заставляла их дрожать даже на пути в школу, а посторонние – каждый раз новые – устраивали на их месте свои маленькие посиделки. Последнее, конечно, не всегда означало, что Хёнджун и Джуён сразу расходились по своим домам: все-таки у них был еще парк, где никто не заражал воздух парами мерзкого алкоголя и не менее мерзкого табака. После того раза мальчики не могли переносить и слабого намека на сигаретный дым.       Однако от этих попоек была и польза – большой удачей стало то, что после одного из заседаний местных алкоголиков на крыше оказалась шина. Теперь можно было сидеть на прыгучем, но не таком жестком месте и не промораживать свои органы до состояния льда, а если было совсем скучно и ленно, то устраивать глупое соревнование по бросанию камней. Или, в конце концов, можно было попинать ее, когда становилось совсем невыносимо. Шина, правда, пролежала там не так долго, как хотелось, но все равно оставила отпечаток в их сердцах вместе с ворохом воспоминаний.       Однажды, например, они палками ударяли по кругу, отслеживая, как высоко подпрыгнула покрышка. Победил, сам того не ожидая, Хёнджун, и получилось так лишь потому, что изначально поломанная ветка Джуёна устала держаться из последних сил и вскоре развалилась на несколько частей. Через какое-то время, когда игра на меткость наскучила, они вдвоем решили бросать шину с крыши и чуть ли не прыгали от счастья, если она переворачивалась на другую сторону. А если становилась на ребро, то кричали так громко, что потом на них ругалась издалека какая-то бабушка. Еще Джуён пару раз порывался продырявить карандашом толстую резину, чтобы продеть непонятно для чего веревку, но бросил это дело, осознав бесполезность сего действия. Но совсем не потому, что один из карандашей сломался, или потому, что Хёнджун возмущался из-за слишком шумного копошения под собой.       Была в тот период еще одна небольшая история, оставшаяся для Джуёна неприятным воспоминанием. В один из вечеров, когда они не были выжатыми досуха тряпками от бесконечных заданий в школе и наконец встретились на крыше спустя две недели, мальчики делали домашние работы друг за друга – недавно открывшееся преимущество обучения в одном классе. Шина иногда поскрипывала, когда кто-то из них тянулся за чем-то в рюкзаке или разминался после долгого сидения. Прохладный ветер ненадолго стих и подарил несколько минут спокойствия. Оранжевое солнце постепенно заходило за высокую многоэтажку, которую недавно стали заселять жильцы, и последними лучами пыталось согреть город. В наушниках – точнее, в одном из – о ночных кошмарах под стену из гитар хрипловато пел мужчина. Идиллия.       Мальчики уже давно не чувствовали себя так умиротворенно, решая очередное уравнение и переводя типовые предложения на английский. По крайней мере, Джуён точно. Хотя его внутреннее спокойствие сосуществовало каким-то образом с ощущением радости и трепета от того, что Хёнджун наконец сидит рядом с ним и слушает выбранную им музыку – немного странноватую и, казалось, неподходящую под его настроение. Но она нравилась Хёнджуну: он спрашивал название уже которой песни и слабо покачивал головой в ритм, а если музыка была медленной и тягучей, то притопывал ногой, из-за чего ровные полосы текста начинали походить на покосившийся забор, составленный из остатков разной длины.       Жесткий звук нескольких гитар затих и сменился невнятной молитвой мальчика, слов которой нельзя было разобрать. Хотя Джуён и не пытался – вслушивался в текст он редко, только если песня ему сильно нравилась, а таких он пока что встречал немного. Мешало еще и то, что пелось зачастую настолько неразборчиво, что проще было просто найти слова, чтобы хоть что-то понять.       Вдруг звонкий девичий голос окликнул их со спины, и оба мальчика дернулись от неожиданности. Наушник выпал из уха из-за резкого разворота Хёнджуна. Вновь стали слышны городские шумы. Уют исчез. И снова их громко позвали откуда-то снизу.       Джуён тоже обернулся и заметил того, кто к ним пришел. У высокого приступка, размахивая из стороны в сторону холщовой сумкой с ярким рисунком, стояла их одноклассница и глядела на них широко раскрытыми глазами. Активная и разговорчивая, она могла раздражать Джуёна своим желанием завести на перемене беседу ни о чем, несмотря на то что чем-то все-таки походила в этом на него. И сейчас она пробуждала неприятное чувство внутри Джуёна тем, что с интересом пыталась рассмотреть, что они вдвоем делают в таком необычном месте. Судя по всему, безуспешно.       Как она тут оказалась, Джуён не понимал: многие дети обходили заброшку, боясь если не призраков убитых детей из местной легенды, то более реальных бездомных и наркоманов. Хотя, когда Хёнджун все же спросил ее о причине ее появления, она призналась: просто услышала, как знакомый голос ругался на длинный бессмысленный текст из учебника, и пришла проверить. Сразу после этого у Джуёна пропал всякий интерес к ее приходу, и он отвернулся.       Но Хёнджун продолжил слушать ее, и это было одной из его самых больших ошибок. Другой же было то, что он давал ей материал все новых и новых вопросов, которые уже не совсем относились к ее первоначальной цели. С одной стороны, это нельзя считать чем-то плохим: все-таки они учились в одном классе и должны были хотя бы создавать вид дружного коллектива без личных неприязней и обид. С другой – сейчас она мешала Джуёну своим любопытством и лишала его внимания Хёнджуна и редких моментов покоя.       Джуён не вслушивался особо в то, о чем они говорили, стараясь вновь погрузиться в чудесный мир алгебры, однако даже через его невидимый защитный экран доносились некоторые их фразы. Скоро она пойдет покупать что-то для младшего брата. Новый сериал очень понравился ее семье. На завтра пообещали сильное похолодание. В школе собираются провести очередной никому ненужный праздник. Темы менялись одна за другой, и казалось, что они совсем друг с другом не связаны. Либо Джуён что-то упускал, пока пытался сконцентрироваться на трех иксах в квадрате, умноженных на семь.       – А почему вы домой не пойдете? Неудобно же тут сидеть.       Сквозь стену размышлений снова прошел звонкий голос. Джуён на миг обернулся, но, почувствовав смятение, скрючился и опять уткнулся в учебник. Ответ не находился даже для самого себя. У Хёнджуна, судя по его заминке, тоже. Хотя он, помычав пару секунд, все же что-то начал говорить девочке внизу: Джуён улавливал только интонации и отголоски слов, не вникая в смысл. Все, что он слышал, были собственные мысли, рассеянные и беспорядочные.       Почему? Он не знал. На самом деле, они действительно могли пойти в тепло квартиры, правда, не Хёнджуна – тот все еще считал, что его мама не будет рада видеть среди друзей своего сына Джуёна. Джуён тоже в это верил, но порой проскальзывала мысль, что это не так. Тогда почему она, если так заботилась о воспитании и нравственности Хёнджуна, позволила ему играть в школьной группе и купила гитару, явно не самую дешевую? Почему поддерживала даже на скромных концертах, где были только друзья и родные всех четырех участников? И точно не была против того, что он возвращается домой после прогулок до темноты? Но, возможно, Джуён просто чего-то не понимал.       Это Джуён мог пригласить Хёнджуна к себе домой. Он мог сделать это уже около полугода, но никак не решался. Что-то останавливало его от того, чтобы открыться чуть больше о своей жизни. Например, рассказать о том, что мама, устав работать за двоих и терпеть постоянно пьяного мужа, наконец развелась и выгнала мужчину из дома. Страх? Если да, то за что? Хёнджун ни за что и никогда его всерьез не ругал – только шутил и поддразнивал. Стыд? После нескольких лет дружбы это чувство между ними практически пропало. Жалость? Разве что к самому себе. Больше в голову ничего не приходило.       Хотя Джуён какое-то время оправдывал себя другим. Казалось, что если они уйдут куда-то в другое место, то пропадет особая, создаваемая крышей атмосфера. Будет уже не так весело спрашивать друг у друга чепуху из разряда «ты кабачок или баклажан». Не так весело придумывать игры на час, чтобы скоротать время. Не так весело тыкать в бок через одежду, лишь бы услышать чужие возмущения. Даже в парке или на детской площадке, где они прятались от старшеклассников и пугающих взрослых, все отличалось от того, что происходило на крыше. Что тогда говорить о скромной комнате Джуёна?       Так что это событие осталось маленьким секретом, который изредка, но тревожил Джуёна и заставлял его считать себя отвратительным человеком и другом. Усиливало ненависть к себе и то, что Хёнджун, видимо, замечал, как что-то гложило Джуёна, и искренне интересовался, что случилось. А Джуён на чужое беспокойство лишь запутанно бормотал что-то о плохом настроении, больной голове и бессоннице и думал про себя, что скоро точно настанет подходящий момент. И он потом настал, только был не самым приятным для Джуёна.       Но это была не единственная тайна, которую Джуён прятал в своем сердце от Хёнджуна.       Старшую школу мальчики выбрали одну и ездили в соседний район, где она находилась, вместе. Класс тоже был один, и сидели они друг за другом. Часто вели высокие и в то же время бессмысленные беседы на переменах и играли после занятий в одном музыкальном клубе, куда Джуён вступил после долгих уговоров Хёнджуна. Решали задания и обменивались тетрадями, чтобы меньше напрягаться. А напрягаться им приходилось из-за дополнительных для университета – теперь все курсы они посещали тоже вместе.       Времени на то, чтобы повеселиться и отдохнуть совсем не оставалось, но в дни, когда оба были свободны от всех обязательств, они приходили на свою крышу. Джуён хвалился отловленными где-то на улицах покемонами и рассказывал о всех них ничего не понимающему Хёнджуну. Хёнджун, улыбаясь, внимательно слушал и запоминал каждую особенность. Иногда приносил гитару и показывал, чему научился дома сам, играя до поздней ночи, пока не приходила мама и не отправляла его в кровать. Без усилителя Джуён слышал только стук струн, похожий на писк, и пока что неуверенное исполнение новых песен, но все равно чувствовал гордость и радость глубоко в сердце, громко хлопал, как дурак, и все ждал, когда Хёнджун выступит с ними на сцене.       В один из летних дней, прямо перед каникулами, Хёнджун вновь устроил камерный показ выученной песни, но выглядел куда напряженнее. Возможно, Джуёну это казалось, только вот он точно не выдумал еле видную дрожь рук, непривычно быструю речь и ерзание на месте, будто под Хёнджуном была не простая картонка, а нагретая докрасна сковорода. Последнее было особенно заметно, когда Хёнджун закончил играть до боли знакомую песню, названия которой Джуён вечно напрочь забывал. Помнил только то, что герой в ней сильно тосковал по своей умершей возлюбленной.       Было удивительно и одновременно типично для Хёнджуна выбрать такую слащавую песню. Его всегда привлекало такое проявление чувств в музыке, как он признался однажды в одном из их задушевных разговоров, однако нечасто брал их для разучивания. Даже в группе Хёнджун тяготел больше к нейтральным песням, хоть и исполнял только свою гитарную партию.       У Джуёна в мыслях возник вопрос, почему же именно она, и держал его до самого конца. Могло ли это быть связано с волнением и пристальным, испытывающим взглядом во время ожидания его экспертной оценки? И перед тем, как все-таки спросить, Хёнджун дал ответ: признание какой-то девочке из другого класса. Необычно. И не столько то, как Хёнджун решил это сделать.       В голове образовалась пустота. Рот открылся и глупо округлился. Ресницы часто захлопали в неверии. В груди что-то кольнуло. Джуён по-настоящему удивился и, выйдя из своего секундного оцепенения, начал притворно жаловаться на Хёнджуна и его молчание. С каждым легким ударом по плечу чужое напряжение все больше спадало и превращалось в задорный смех, который Джуён так любил слышать. С каждым подбадриванием сердце Джуёна почему-то раскалывалось все больше. С каждой секундой вместе улыбка все больше становилась натянутой. Все слова Джуёна в тот вечер об игре и всем-всем, о чем они говорили, были чистой правдой, но сам он верил только тому, что у девчонки нет никакого вкуса ни в музыке, ни в парнях, если она откажет Хёнджуну. И от этого Джуён чувствовал отвращение к самому себе. Даже сильнее, чем в средней школе.       Еще большее отвращение у него было тогда, когда он впервые перехотел приходить на крышу. Желание пропало сразу после того, как они попрощались и Хёнджун скрылся за тяжелой дверью подъезда. Однако Джуён все же возвращался на их место каждый раз, когда его приглашал Хёнджун. Веселился и изображал счастье. И лгал, что на самом деле ничего не скрывает, пока хранил за семью печатями свою страшную тайну.       Однако этот секрет, как и многие другие, не продержался так долго, как Джуён этого хотел, и раскрылся снова в самый неожиданный момент.       Весь год до этого Джуён был терпеливым, чутким и просто хорошим другом. Слушал все рассказы Хёнджуна, постыдные и грустные, бодрые и веселые. Старался помочь обратить на себя внимание той красавицы и счастливицы и давал мудрые советы, будто хоть раз с кем-то встречался. Радовался, как за себя, когда Хёнджун наконец пришел с широкой улыбкой и отличной новостью. Тихо посмеивался, замечая его неловкость в первые недели, и громко подбадривал перед свиданиями. Утешал, если что-то у Хёнджуна не получалось и они с девушкой ссорились. Наблюдал издалека за их отношениями, как какой-то ревнивый парень или полный неудачник, и про себя молился, чтобы все было хорошо. И делал много чего еще для них с искренними чувствами, пока под ребрами все ныло. В какой-то момент Джуён дошел до того, что стал сочинять собственные тексты, пряча их глубоко в ящик, под старые учебники. Пару раз, если настроение было совсем паршивым, даже плакал ночью или в ванной, чтобы не увидела мама. Но все равно ни разу не желал Хёнджуну ничего, за что себя бы потом ненавидел.       Да и зачем что-то такое желать? Если он любил, то разве не должен быть рад лишь оттого, что его любовь счастлива, хоть и с другим человеком? Если он любил, то разве не должен заботиться о чужом счастье и хотя бы не делать ничего, что разрушит это? Если он любил, то зачем ему завоевывать того, кому это совсем не надо? По этой причине Джуён совсем не понимал миллион однотипных фильмов с их странными героями, в которых влюблялись друзья и знакомые. Возможно, это Джуён был странным.       Так что после признания он просто выбрал молчание и тщетную надежду, что все эти ненужные чувства у него ненадолго и очень скоро уйдут. Через полгода такой жизни у него осталось одно лишь молчание. А еще через столько же не было уже и этого.       – Ты мне нравишься.       После этих трех слов, которые он случайно выпалил, настала полная тишина. Время будто остановилось. В пузыре между ними все затихло: на главной улице больше не гудели беспорядочно машины в пробке, на площадке не кричали и не плакали громко дети, у соседнего дома не спорили о мусоре бабушки. Только в ушах звенело, а перед глазами проносились воспоминания. И почему-то все про Хёнджуна.       Снова его искрящиеся глаза и высокий от нетерпения голос перед очередным свиданием в Маке в ближайшем торговом центре. Хмурое, недовольное лицо и предупреждение, что если Джуён опять не выспится, то его ждет пытка тысячи порезов. Взлетевшие брови и недоумение из-за того, что прочитал первую созданную Джуёном песню, написанную на сморщенном тетрадном листе. Холодные пальцы на ладони, приклеивающие пестрый пластырь на маленькую ссадину после падения.       А еще почему-то вспомнилось, что Хёнджун больше не проводил столько времени со своей девушкой. Джуён заметил это совсем недавно, может, месяца два назад, но не был до конца уверен в том, что произошло. Вроде они ходили на свидания, но совсем не вели себя, как раньше. По-прежнему держались за руки, но намного реже и только перед другими. Обеды Хёнджун снова стал проводить в компании Джуёна и его некоторых друзей. Разговоры о своей яркой звездочке он больше не заводил и говорил о ней, только если спрашивал Джуён. Казалось, что они стали друзьями, просто более близкими, чем можно было бы подумать.       Противно заскрипела кроссовка Хёнджуна, когда он поджал под себя ногу. Воспоминания испарились, и Джуён нехотя вернулся в реальность. Можно было бы попробовать отшутиться, свалить все на то, что Хёнджун неправильно услышал или не расслышал чего-то перед этим дрянным признанием, но это было невозможно. Джуён даже забыл, чем они занимались до этого и как дошли до этого момента, чтобы каким-нибудь образом увильнуть. Так что он лишь сидел, нервно наблюдал за чужими действиями и ждал, что сейчас будет.       Пока Джуён продолжал пребывать в своих мыслях и выдумывал жуткие сценарии собственной смерти, испуганное выражение лица Хёнджуна постепенно смягчилось, хотя в нем и остались следы тревоги. Еле слышно топнув ногой, парень слишком резко подпрыгнул и осмотрелся, будто пытался найти место, куда можно сбежать. Затем медленно положил свою гитару на тоненькую ткань чехла рядом.       Хёнджун плавно сел обратно, пристально глядя Джуёну в глаза, и осторожно потянулся к нему. Мягко, словно боялся ненароком разбить, обнял за плечи и стал водить рукой по спине. Он успокаивал Джуёна? Вряд ли – сам стал трястись, как осинка, хоть и было ясно, что старался держаться спокойно. Поддерживал и говорил тем самым, что не злится? Тогда он очень странный, что не было чем-то удивительным для Хёнджуна. Но все равно будто не это было причиной всего этого. Что он все-таки делал? Джуён все еще не мог понять и думал над этим, но вскоре все мысли стали крутиться вокруг желания не заплакать.       Было ясно, как день, что это все – просто необычный сказать «нет» без слов; что после этого они с Хёнджуном если не будут делать в школе вид, что не знают друг друга, то точно перестанут ходить на крышу вместе. От этого сердце сжалось, и на глазах все же появились первые предательские слезы. Зачем он признался Хёнджуну, хотя до сих пор не рассказал своей матери, которая его принимала любым? Зачем он признался, если даже не узнал, как Хёнджун вообще относится к такой любви? Лучше бы он прикусил язык и промолчал, но имел возможность находиться рядом с Хёнджуном, смеяться с глуповатых шуток, рассуждать с умным видом о душе камней и скупать дурацкие игрушки в автоматах, чем получал настолько жалкое утешение.       В поток ненависти к себе ворвался ласковый, но боязливый шепот, рассеявший все скверные мысли. Смысл тихих слов дошел до Джуёна не сразу, но даже после этого не верилось в то, что Хёнджун только что сказал ему на ушко. По щеке наконец покатилась слеза, за ней вторая, третья. Джуён попытался извернуться, чтобы поскорее их вытереть, но не получилось – его только прижали ближе. В голове безостановочно прокручивалось: «Почему?... зачем?...» – пока он прятал раскрасневшееся лицо в чужом плече.       Настал февраль, пора выпускных и мерзкой погоды, а Джуёну не верилось, что с того дня прошло полтора года. Хотя ему последние полгода не верилось и в то, что он сдаст все экзамены и в принципе доживет до своей прощальной церемонии. Однако вот он – до сих пор красуется на крыше в черной красивой мантии и смотрит на маленьком экране телефона странные видео. И под боком с одним открытым глазом наблюдает за летящим шариком и ежится от холода Хёнджун.       Через несколько слоев одежды чувствовалось, как все постепенно намокало от растаявшего инея, влажный ветер, извещающий о скором снегопаде, неприятно поддувал и подмораживал, но они упорно который час сидели и терпели все это. Они могли давно уйти домой – мама Хёнджуна, как и мама Джуёна, приглашала их на ужин, – но решили пока что спокойно посмеяться со всякой чуши на улице. Они могли что-нибудь подложить, чтобы не портить гладкую ткань о шершавое покрытие, но в округе ничего не нашлось, да и было откровенно лень идти рыться на ближайшую мусорку. Они могли пойти в парк, где хотя бы была возможность скрыться от сильных порывов за голыми деревьями, но тогда они упустили бы шанс провести последние минуты на своем любимом месте.       На самом деле, им там нельзя было находиться, однако заклеенный тонкими желто-черными полосками проход и уведомление о сносе не останавливали их. Наоборот, только подстрекали к тому, чтобы скорее пройти мимо сломанного куста, под которым все еще валялась пара косточек, и ряда криво стоящих зеленых бутылок; подняться по холмику и забраться через высокий приступок на крышу главного дома. А потом до самой темноты шутить над речью лучшего ученика, под которую кто-то в зале уснул, вспоминать свое только-только закончившееся детство и заниматься тем, что они откладывали весь год.       Хёнджун по такому случаю принес с собой старую приставку, откопанную в завалах старья в кладовке и до сих пор почему-то работающую. Он помнил, что она точно сломалась почти десять лет назад и не включалась, а потому очень удивился, когда экран вдруг загорелся и раздался знакомый звук включения. Однако заряд держался уже не так хорошо – спустя час игры, праведного гнева на пиксельную фигурку и истерического смеха Джуёна после очередной нелепой смерти экран потух.       Видео, несмотря на свою абсурдность, успокаивали. Либо же это было влияние чего-то другого: Хёнджуна, иногда прижимающего свою щеку прямо к острому плечу или тыкающего лбом куда-то в спину в несогласии, или освобождение от миллиона бессмысленных контрольных и необходимости сдерживать зевоту на скучных уроках, чтобы остаться примерным мальчиком. Правда, эта свобода имела конкретный срок и совсем скоро должна была закончиться. После же придется уживаться с новыми людьми на занятиях, сдерживать свое желание убивать из-за несделанных групповых проектов и до утра корпеть над индивидуальными работами. Радовало лишь то, что через все это будут они проходить вместе с Хёнджуном.       Промозглый ветер незаметно стал еще сильнее, и от дрожи не спасали уже даже куртки под красивыми мантиями. Пальцы еле двигались и не хотели разгибаться. Щеки заалели, и ощущалось, как их пощипывал тысячами иголок мороз. Все-таки подошло время прощаться с заброшкой, на которой, можно сказать, прошло их детство.       Джуён остановил видео на середине, прямо на моменте, где лошадь встала на балкон, убрал телефон в карман и легонько сжал чужую ладонь в своей руке. Хёнджун со стоном оторвался от удобного плеча, прищурившись на один глаз из-за резко возросшей яркости, после чего с трудом поднялся вслед за Джуёном и чуть не упал из-за затекших ног. Чувствовалось, как конечности задеревенели за несколько часов. Со страхом навернуться парни осторожно спустились, по-прежнему держась за руки, и медленно зашагали к выходу. Прощаться не хотелось, но все же они пролезли под яркими лентами, обернулись и едва слышно прошептали в сторону старого здания:       – Пока.