Пункт назначения: Калифорния

— Как думаешь, им будет сложно выкапывать её теперь, когда подморозило? Улица пропахла надвигающимся холодом, блеклый фонарный свет освещает одну единственную заправочную скамейку – побитую и косую. Томми расселся на ней, ноги крест-накрест, тертые кеды упираются в такие же изношенные штанины, мажут слизкой, остывшей слякотью ткань. Дрим садится рядом. Оглядывается на размокший клочок земли, где копошатся выгнанные потопом муравьи. Томми уставился на него, не отрываясь, будто заместо обещанного сэндвича планирует заточить чистого белка. — Что выкапывать? — переспрашивает он, пытаясь найти смысл жизни в муравейнике. Вот до чего докатилась его жизнь, отец был бы в восторге. Томми слабо тыкает пальцем в себя: — Мне могилу. Дрим вздрагивает. Поворачивается к ребёнку одной головой и хмурится. — Холодную землю сложнее копать, я знаю. Как думаешь, им доплатят за мой случай? — продолжает тем временем Томми, слова холодно виснут в и без того продрогшем, воняющим бензиновыми затягами воздухе. — Так ты в курсе? — протяжно выдавливает Дрим, снова оглядываясь на муравейник. Томми фыркает, звуча почти обиженно. — Что помру через месяца два? Не смеши. Десять – мой возраст, Дрим, а не ай-кью, — он делает паузу, закусывает щеку и задумчиво мычит что-то нативно знакомое под нос. Заставка Никелодеон, если бы ему дали гадать. — У нас была собака в детстве. Берта, я говорил. Так вот, у нее был рак, и она умерла. У меня тоже рак, и я не идиот. Где-то вдалеке разносится гудок фуры, стальной массив баннеров и механизмов трогается к выездной линии со звучным дребезжанием. Ни один из них не двигается. — Ну, Уилбуру явно нравится считать тебя таким, — прохладно подмечает Дрим, краем глаза оглядываясь на вход сабвея, рядом с которым они припарковались. Пока чисто, людей в этот час и правда должно быть много, либо Уилбур по доброте душевной решил выделить им минутку на переговоры. — Уилбуру нравится считать себя самым умным и высоким, — легко парирует Томми. — И это не так? — Я тебя умоляю! Мы были у Статуи Свободы, реально, он раз в сто меньше. В СТО, понимаешь, какие это цифры? А ещё он идиот. Глупый идиот, который на прошлой неделе продул мне в судоку, так что да. Не все, что у него в голове, умная мысль. Он замолкает. Тоже оглядывается на свет прозрачных раздвижных дверей и хмурится сильнее, становясь похожим на пнутого щенка. Дрим не переносит щенков, искренне и глубоко лично недолюбливает всякого отличного от своей сестры ребёнка, но замечает за собой скопированную смурность и терпкий аромат горечи на нёбе. Возможно, это просто семейное у Уотсонов – транслировать эмоциональный фон на любого близь идущего, думает он с задержкой. — Им платят за это, — поднимает то, с чего и начался разговор, — не думаю, что возникнут проблемы. Как долго ты знаешь? — Я то? С самого начала, — фыркает Томми, будто это какой-то уровень достижения. Вероятно, так оно и есть в мире десятилетки с парой месяцев на жизнь – не Дриму судить. — Они дерьмово скрываются, а у меня шпионского опыта – ого-го! Длинные уши тут, небольшая щёлка там, и я уже вс... — Ты просто подслушал в больнице, — догадывается Дрим. — Я просто подслушал в больнице, — так же легко признает Томми, — но это было шпионски, окей! Лазеры и прочее дерьмо, я был как Брэдд Питт! Но не старый и без седины. Следующий пит-стоп – Калифорния, Дрим зазубрил маршрут сбитого у правой фары внедорожника так, что отскакивает от мысленных зубов. Золотые ворота, если точнее. Неясно, что в них такого любопытного для десятилетнего ребёнка, но это, подозревает Дрим, может быть важно и не ему. Томми, как он с ужасом и предельно скрытым уважением признает, неплохо разбирается в людях и особенно – своём брате. Как раз, чтобы знать о его увлечении историческими моментами и монументами, несложно сопоставить точки, раз к Диснейленду всё это и так по пути. Точно так же, как был Йеллоустоун и "тот пикми мост с засечками" ака Бруклинская достопримечательность. Уилбур вырастил грёбаного монстра разведки на своём горбу тайны, и Дрим со всей лёгкостью предпочтёт винить его, если маленький засранец решится на последних днях жизни втайне ото всех взломать Пентагон. Попытки уже в любом случае предпринимались, это даже не будет удивительным. — И ты даже не удивишься, что я, такой великий, уже знаю? — резко выдает Томми, и голос его звучит так серьёзно, так отлично от секунды назад, что Дрим оборачивается. — Имею в виду, я умён, но... Он рвёт мысль, многозначительно выделывая обтянутой светлой кожей рукой воздушный пируэт. — Томми, у тебя рак лёгких, — максимально сглаженно отрезает Дрим, лишь после понимая, как по-уебански это должно звучать для буквального ребенка перед ним. Томми, однако, даже не дёргается. Узит глаза, гнёт губы, и статус "пнутого щенка" плавно вытекает в "пнутого пса" с инстинктом бей или беги включительно. Дрим спешит объясниться: — А я сын врача. Сам будущий врач, понимаешь? Нас медицинская политика вынуждает называть пациентам их диагнозы и шансы, будь они хоть трижды под землёй, мне только в плюс, что ты сам все понял без хождений вокруг да около, — морщится, — ну, плюс. Ты меня понял. Томми смотрит ещё секунду. Позади заправки раздаётся ещё один гудок, очередью станцию покидают островки металлолома. Почти корабли. Дрим не без зависти вспоминает родной бриз настежь распахнутого моря. — Не говори ему, — просит Томми через мгновение, косо поглядывая на подсвеченное здание кафешки. Да, Уилбур всё-таки застрял в очереди. Его фатальная ошибка. — Что именно? Момент про собаку тоже тактично выдуман в целях визуальной конфиденциальности? — слова выходят в похожем на мальчиковский акценте, и тот кривится: — Не передразнивай меня, ублюдок! Это существующий термин! — Вдох. — Что я в курсе. Всего типа. Дрим тоже делает паузу, обдумывая. — Не говорить твоему старшему брату, что ты в курсе, что умираешь в течение следующих пары месяцев, пока он активно пытается от тебя этот факт скрыть? Морщины на бледном, подбитом россыпью пота лбу становятся ощутимее. — Когда ты произносишь это так, оно начинает звучать хреново, — жалуется Томми, почти бессознательно растирая ладонью грудь. Должно быть, морфин спадает. Между бегом деревьев с домами за окном и редким сном Дрим упустил момент, когда тот закидывался таблетками в последний раз, так что просто выбирает положиться в этом на Уилбура. Уж он-то должен помнить. — Просто не говори. Забудь об этом. Недоверие на его лице должно быть достаточно ясным, чтобы Томми поджал плечи. — Вряд ли вы постоянно об этом трепетесь в любом случае, а ему так даже лучше. И мне тоже кстати! Хотя бы не будет постоянно смотреть на меня, как на тонущую лодку. Секунда. Дрим кивает: — Не вижу проблемы, по рукам. Твоё тело – ваше дело, Том. Томми вспыхивает заново, со всей возможностью, какая ещё держится за обветшалый детский организм. — Забились! — ледяная, очерченная торчащими костями ладонь впихивается в его здоровую и трясёт вверх-вниз. — Теперь ты клянёшься на крови и все дела. Знаешь, как бестики. Дрим выхватывает руку. — Никаких клятв крови, — заявляет он, потому что, серьёзно, ограниченный запас лет не обеспечит ребенку подачек. И Дрим недолюбливает детей, опять же. Вот почему он не пошел в педиатрию, дети. Дети – сомнительный источник радости, он будет стоять с этой мыслью до конца своих дней. Даже когда они умирают, осознают это и просят тебя не рассказывать их братьям. Особенно когда они так делают. Особенно когда это Томми. Парой дней позднее – тремя с половиной, будь проклят подробный таймер в затылке – он будет вкратце описывать именно такому вот светлому шкету своего собственного отца, того единственного человека, кто встретит на обратном свете полумёртвого Томми, запахнутого в белые больничные простыни и множественные катетеры. Два месяца, два дня – такие разные и такие схожие. Но да. Сейчас Дрим более чем недолюбливает детей, недолюбливает Томми и спокоен с этой мыслью. Где там ещё раз Уилбур?